Терри Пратчетт 
Делай Деньги

Плоский мир – 36

Терри Пратчетт
Делай Деньги

От автора

Края одежды как мера национального кризиса: Автор будет вечно благодарен известному военному историку и стратегу Сэру Бэзилу Лидделлу Харту за то, что он поделился с автором этим ценным наблюдением в 1968 году. Это может объяснить, почему мини‑юбки никогда по‑настоящему не выходили из моды с шестидесятых годов.
Студенты, изучающие историю вычислительной техники, распознают в Хлюпере отдаленное эхо Экономического Компьютера Филипса, построенного в 1949 году инженером, ставшим потом экономистом Биллом Филипсом, который также создал впечатляющую гидравлическую модель национальной экономики. Несомненно, никаких Игорей привлечено к делу не было. Одну из ранних машин можно найти в Музее Науки в Лондоне, а дюжина или где‑то около того других выставлены для обозрения по всему миру заинтересованным зрителям.
И, наконец, как всегда, автор благодарен Британскому Фонду Наследия Шуток за работу по убеждению в том, что старые добрые шутки никогда не умирают…

Глава 1

Ожидание в темноте – Заключенная сделка – Висящий человек – Голем в голубом платье – Преступление и наказание – Шанс сделать хорошие деньги – Золотистая цепь – Нет жестокости к лисам – Мистер Бент ведет счет времени 
Они лежали в темноте, на страже. Не было способа измерить, сколько проходит времени, не было и необходимости его измерять. Было время, когда их здесь не было, предположительно, будет и время, когда их здесь опять не станет. Они будут где‑то еще. Время посередине было несущественным.
Но кто‑то разбился, а некоторые, самые молодые, совсем затихли. Вес нарастал. Что‑то должно быть сделано. Один из них оживил сознание песней.
Сделка была трудной, но для кого? Вот в чем вопрос. И мистер Блистер, юрист, не мог добиться ответа. А хотел бы. Когда какие‑то объединения или компании заинтересованы в приобретении бесполезной земли, то более маленьким компаниям, возможно, захочется приобрести любые соседние участки, лишь бы только разузнать, вдруг та, первая компания что‑то где‑то слышала, в хорошей компании, например.
Но сложно сказать, что было нужно в этом случае.
Он послал женщине на другом конце стола соответствующую заинтересованную улыбку.
– Вы понимаете, мисс Добросерд, что эта местность попадает под дварфийский закон о горном деле? Это значит, что все металлы и руды принадлежат Низкому Королю дварфов. Вам придется выплачивать ему за них роялти. Не то, чтобы они там обязательно окажутся, должен сказать. Считается, что там только песок и ил далеко вглубь, причем очевидно, очень далеко.
Он подождал какой‑то реакции от женщины напротив, но она просто смотрела на него. Синий дымок от ее сигареты струился к потолку.
– Теперь перейдем к вопросу о древностях, – продолжил юрист, наблюдая за тем ее выражением лица, которое можно было разглядеть из‑за дымки. – Низкий Король постановил, что все найденные вами драгоценности, вооружение, доспехи, кости, свитки, посуда и древние предметы, классифицированные как Устройства, также будут подлежать налогу или конфискации.
Мисс Добросерд замерла, как будто сверяясь с внутренним списком, потушила сигарету и спросила:
– А есть хоть какая‑то причина предполагать, что там окажется что‑нибудь из всего этого?
– Ровным счетом никаких, – с кривой усмешкой сказал юрист. – Все знают, что мы имеем дело с бесполезной и бесплодной землей, но король перестраховывается на случай, если все эти «все» ошибаются. Так ведь часто и случается.
– За такой короткий срок аренды он просит огромные деньги!
– Которые вы охотно платите. Понимаете, дварфы нервничают. Дварфу очень непривычно расставаться с землей, пусть даже на пару лет. Я полагаю, ему необходимы деньги из‑за всего, что связано с Кумской долиной.
– Я плачу требуемую сумму!
– Это так, это так. Но я…
– Он будет соблюдать контракт?
– До последней буквы. Это уж по крайней мере можно сказать точно. Дварфы – ярые приверженцы правил в таких делах. Все, что от вас требуется – подписать и, к сожалению, заплатить.
Мисс Добросерд вытащила из сумки плотный лист бумаги и положила его на стол.
– Это банковский чек на пять тысяч долларов, полученный в Королевском Банке Анк‑Морпорка.
Юрист улыбнулся.
– Достойное доверия учреждение, – сказал он и добавил – по крайней мере, считается таким по традиции. Подпишите, где я поставил крестики, хорошо?
Он внимательно наблюдал за тем, как она ставит подписи. Ей даже показалось, что он задержал дыхание.
– Вот, – сказала она, протягивая контракт через стол.
– Может, вы утолите мое любопытство, мадам? – спросил юрист. – Пока чернила сохнут?
Мисс Добросерд заговорщицки оглянулась, как будто старые громоздкие книжные шкафы скрывали множество ушей.
– Вы умеете хранить секреты, мистер Блистер?
– О, уверяю, мадам. Уверяю!
Она подозрительно посмотрела по сторонам.
– Даже так, это должно быть сказано потише, – сказала она свистящим шепотом.
Он с надеждой кивнул, наклонился вперед и в первый раз за много лет почувствовал женское дыхание вблизи своего уха:
– Я тоже , – сказала она.
Это было около трех недель назад…
Удивительные вещи можно узнать, болтаясь на водосточной трубе посреди ночи. Например, люди обращают внимание на маленькие тихие звуки – щелчок оконной задвижки, шорох отмычки – в большей степени, чем на такие шумные звуки, как падение кирпича или даже (потому что, в конце концов, это Анк‑Морпорк) крик. Эти звуки настолько громкие, что их слышат все и потому они являются проблемой всего общества, и, следовательно, не моей личной. Но тихие звуки звучали рядом, предполагая такие вещи, как подкрадывание, а значит, были неотложными и личными.
Так что он старался не делать тихих звуков.
Внизу под ним двор Главного Почтамта гудел, как перевернутый улей. Новая круглосуточная служба работала очень хорошо. Ночные кареты прибывали, а в свете фонарей сверкал новый Убервальдский Экспресс. Все было так, как надо, вот почему для полночного лазутчика все было не так, как надо.
Карабкающийся человек вогнал клин в мягкую известку между кирпичами, переместил вес, подвинул ног…
Чертов голубь! Испугался и в панике взлетел. Вторая  нога человека соскользнула, пальцы, держащиеся за сточную трубу, разжались, и когда мир перестал раскачиваться, от скорой встречи с далекими булыжниками его предотвращало лишь то, что он изо всех сил вцепился в клин, который, стоит признать, не представлял собой ничего, кроме длинного плоского гвоздя с Т‑образным захватом.
И стену не обманешь, подумал он. Если раскачаться, рукой и ногой можно  дотянуться до трубы, или штырь может выскочить.
Ла‑а‑ад – но…
У него были и другие клинья, и маленький молоточек. Можно ли вбить еще один, при этом не отпустив первый?
Над ним голубь присоединился к коллегам на высоком выступе.
Человек вогнал штырь в известь со всей силой, на какую осмелился, достал из кармана молоток и, когда внизу с бряканьем и звоном отбыл Экспресс, сделал один хороший удар.
Клин крепко встал на место. Человек бросил молоток, надеясь, что звук от его падения будет заглушен общим шумом, и схватился за новую опору прежде, чем молоток долетел до земли.
Ла‑а‑ад – но. А теперь я… Застрял?
Труба была ближе, чем в трех футах. Отлично. Должно сработать. Переместить обе руки на новый захват, осторожно раскачаться, обхватить левой рукой трубу и можно будет подтянуться до нее целиком. А потом все…
Голубь беспокоился. Вообще для голубей это нормальное состояние. Но этот выбрал именно данный момент, чтобы облегчиться.
Ла‑ад – но. Поправка: обе руки теперь держатся за внезапно очень скользкий штырь.
Черт.
И в этот момент, поскольку беспокойство среди голубей перемещается быстрее, чем голый человек через монастырь, начался легкий дождь.
Есть минуты, когда выражения вроде «лучше и быть не может» не всплывают в памяти.
А потом голос снизу произнес:
– Кто там, вверху?
Спасибо тебе, молоток. Наверняка меня не видно, подумал человек. Люди смотрят наверх из хорошо освещенной улицы с никудышным ночным зрением. Но что с того? Они теперь знают, что я здесь .
Ла‑а‑д‑но.
– Хорошо, ты меня застукал, папаша, – обратился он вниз.
– Воришка, да? – донесся голос.
– Ниче не трогал, папаша. Клево, если б кто‑нить помог, папаша.
– Ты из Гильдии Воров? На их жаргоне говоришь.
– Не, папаша. Я всегда говорю «папаша », папаша.
Смотреть вниз сейчас было нелегко, но судя по звукам, конюхи и незанятые кучера подтянулись поближе. Это нехорошо. Извозчики обычно встречаются с ворами на пустынных дорогах, где преступники редко задумываются над тем, чтобы задавать милые вопросы вроде «Кошелек или жизнь?». Когда их ловят, то справедливость и возмездие счастливо сочетаются с подвернувшимся под руку куском железной трубы.
Под ним слышалось бормотание, но похоже, что консенсус был достигнут.
– Так, господин Почтовый Вор, – раздался веселый голос. – Вот что мы сделаем, хорошо? Пойдем в здание, да, и я протяну тебе веревку. Вполне честно, так?
– Так, папаша.
Это было неправильное веселье. Это был задор слова «друг » во фразе «Чё, друг, на меня уставился?». Гильдия Воров платила двадцатидолларовое вознаграждение за представленного живьем нелицензированного преступника, и существовало столько способов, о, все еще оставаться живым, когда тебя втаскивают внутрь и швыряют на пол.
Человек посмотрел вверх. Окно комнаты главного почтмейстера было прямо над ним.
Ла‑а‑ад…но.
Пальцы и руки онемели и одновременно болели.
Он услышал грохот большого грузового лифта внутри здания, удар распахнувшегося люка, шаги по крыше, почувствовал, как по руке ударилась веревка.
– Хватай или падай, – послышался голос, когда человек постарался вцепиться в нее. – В конце концов, результат один и тот же.
В темноте раздался смех. Люди крепко держали веревку. Фигура повисла в воздухе, затем оттолкнулась и качнулась в другую сторону. Прямо под водосточным желобом разбилось стекло, и веревка опустела.
Члены спасательной группы повернулись друг к другу.
– Ладно, вы двое, передние и задние двери, сейчас же! – распорядился самый сообразительный кучер. – За ним! Быстро в лифт! Остальные, мы зажмем его! Этаж за этажом!
Как только они погрохотали обратно по ступенькам и понеслись по коридору, из одной комнаты высунул голову человек в ночной рубахе, уставился на всех с удивлением и резко спросил:
– Что вы все, черт возьми, тут делаете? Вперед, за ним!
– Н‑да? А ты кто такой? – один из конюхов притормозил и присмотрелся к говорившему.
– Он господин Мойст фон Липових, вот кто! – воскликнул кучер из задних рядов. – Он главный почтмейстер!
– Кто‑то ворвался в окно, приземлился прямо между… В смысле, чуть ли не прямо на меня! – заорал человек в ночной рубахе. – Выбежал в коридор! Десять долларов каждому, если поймаете его! И кстати, Липовиг, вообще‑то!
Это возобновило было суету, но конюх подозрительным голосом произнес:
– Эй, а ну‑ка скажи «папаша », а?
– Ты что мелешь? – возмутился кучер.
– У него голос похож на того малого, – заметил конюх. – И дышит он тяжело!
– Ты идиот? – воскликнул кучер. – Он почтмейстер! У него чертов ключ! У него вообще все  ключи! И на кой ему вламываться в собственную комнату?
– По‑моему, надо заглянуть внутрь, – настаивал конюх.
– Да ну? А по‑моему, то, от чего мистер Липовиг тяжело дышит в своей комнате – это его личное дело! – заявил кучер, активно подмигивая Мойсту. – И по‑моему, десять долларов сейчас от меня убегает из‑за твоей дурости. Извините нас на это, сэр, он новенький и ни стыда, ни совести. Мы покинем вас, – добавил он, притрагиваясь к тому месту, где, по его мнению, располагался его чуб, – с дальнейшими извинениями за любые неудобства, которые могут быть всем этим вызваны. А теперь ломанулись, вы, кретины!
Когда они скрылись из виду, Мойст вернулся в комнату и аккуратно запер дверь.
Ну, по крайней мере, хоть какие‑то навыки остались. Легкий намек на женщину у него в комнате очень помог. Как бы то ни было, он и впрямь был почтмейстером и у него и впрямь были все ключи.
Оставался только час до рассвета. Опять он не ложился спать. Можно уже формально встать и повысить репутацию рвением к работе.
Они могли застрелить его прямо там, на стене, подумал он, складывая рубашку. Могли оставить его там висеть и делать ставки, сколько он еще продержится, прежде чем не выдержит и ослабит хватку, это было бы очень по‑Анк‑Морпоркски. Ему просто сильно повезло, что они решили нанести ему одно‑другое качественное увечье перед тем, как отослать его на ящик Гильдии. А удача приходит к тем, кто оставляет для нее место…
Раздался тяжелый, но, тем не менее, каким‑то образом вежливый стук в дверь.
– Вы Прилично Выглядите, Мистер Липовиг? – прогудел голос.
К сожалению, да , подумал Мойст, но вслух сказал:
– Входи, Глэдис.
Пол заскрипел и мебель на другом конце комнаты задребезжала, когда вошла Глэдис.
Глэдис была големом, глиняным человеком (или, чтобы избежать ненужных споров, глиняной женщиной) около семи футов ростом. Она – ну, с именем вроде Глэдис вариант «это» был немыслимым, а «он» уж тем более – носила очень обширное голубое платье.
Мойст покачал головой. Смысл всей этой глупости на самом‑то делебыл в этикете. Мисс Маккалариат, которая заведовала всеми стойками и прилавками Почтовой Службы с помощью железного кнута и луженой глотки, не устраивал чистящий дамские уборные голем мужского пола. Как мисс Маккалариат пришла к заключению, что они мужского пола больше по природе, чем по традиции, было загадкой, но спорить с такими, как она – занятие неблагодарное.
Таким образом, с дополнением в виде крайне большого ситцевого платья, голем стал для мисс Маккалариат достаточно женственным.
Странным было то, что каким‑то образом Глэдис теперь и впрямь стала женщиной. Дело было не только в платье. Она чаще проводила время в обществе девушек за стойками, которые, похоже, приняли ее в свое сестринство, несмотря на то, что она весила полтонны. Они даже делились с ней модными журналами, хотя сложно представить себе, что значат средства по уходу за кожей в зимнее время для кого‑то, кому тысяча лет и чьи глаза горят, как огонь в топке.
И теперь Глэдис его спрашивает, в приличном ли он виде. Как она сможет определить?
Она принесла ему чашку чая и городское издание Таймс , все еще сырое, только что из‑под пресса. И то и другое было осторожно положено на стол.
И… О боги, они напечатали его иконографию. Его самую настоящую иконографию! Он, Ветинари и еще какие‑то знатные лица вчера вечером, все смотрят на новую люстру! Он умудрился немного двинуться, так что изображение было слегка размытым, но это все равно было то самое лицо, которое каждое утро смотрело на него из зеркала при бритье. До самой Генуи были люди, обманутые, обдуренные, обведенные вокруг пальца и проведенные этим лицом. Единственное, чего он с ними не сделал, так это не облутошивал, и то только потому, что не знал, как.
Ладно, у него было универсальное лицо, похожее на множество других лиц, но было ужасным видеть его запечатленным в газете. Некоторые люди думали, что иконографии крадут душу, но у Мойста в данном случае на уме была свобода.
Мойст фон Липовиг, опора общества. Ха…
Что‑то заставило его приглядеться повнимательней. Что это за человек за ним стоит? Похоже, что он смотрит через плечо Мойста. Полное лицо, борода, похожая на ту, что у Лорда Ветинари, но только если бородка патриция напоминала козлиную, тот же самый стиль на другом человеке выглядел как результат случайного, бессистемного бритья. Кто‑то из банка, так? Было столько людей, столько рук для пожатия, и все хотели попасть на картинку. Человек выглядел загипнотизированным, но процесс снятия своей иконографии часто так на людей действует. Просто еще один гость или кто‑то, занимающий важную должность…
И они поместили эту картинку на первую страницу лишь потому, что кто‑то посчитал главный сюжет газеты про очередной лопнувший банк и толпу злобных клиентов, пытающихся повесить управляющего, не заслуживающим иллюстрации.
Что бы редактору не проявить чувство приличия и поместить картинку всего этого, добавив огоньку в повседневную жизнь? О нет, лучше пусть будет изображение Мойста чертового Липовига!
И боги, поставив человека перед перспективой виселицы, не смогли удержаться от еще одного раската грома. Вот, ниже на странице, заголовок «Подделывающий Марки Будет Повешен». Казнят Оулсвика Дженкинса. И за что? За убийство? За то, что он был печально известным банкиром? Нет, просто за подделку пары сотен листков марок. Качественной причем работы, Стража никогда бы не зацепилась, если бы они не ввалились к нему на чердак и не нашли бы полдюжины листков красных полпенсовых марок, вывешенных на просушку.
И Мойст давал показания, прямо там, в суде. Ему пришлось. Это был его гражданский долг. Подделка марок представлялась столь же страшной, как подделка монет, и он не мог уклониться. Он был главным почтмейстером, в конце концов, уважаемой фигурой в обществе. Он бы почувствовал себя немного получше, если бы человек ругался или свирепо смотрел на него, но он просто сидел на скамье подсудимых, маленькая фигурка с тонкой бородкой, и выглядел потерянным и смущенным.
Оулсвик подделывал марки стоимостью всего в полпенни, это так. Что не могло не разбивать сердце. О, он и сам подделывал бумаги большей ценности, но кто пойдет на такой риск за полпенни? Оулсвик Дженкинс пошел, и теперь он сидел в камере для смертников в Танти, и у него было несколько дней, чтобы поразмышлять над природой жестокой судьбы, прежде чем его поведут сплясать в воздухе.
Были там, знаем, подумал Мойст. Все померкло – а потом у меня вдруг появилась целая новая жизнь. Но я никогда не думал, что быть твердо стоящим на ногах гражданином настолько плохо.
– Эм… спасибо, Глэдис, – обратился он к фигуре, вежливо стоящей рядом с ним.
– У Вас Назначена Встреча С Лордом Ветинари, – сказала голем.
– Я уверен, что нет.
– Снаружи Стоят Два Стража, Которые Уверены, Что Да, Мистер Липовиг, – прогремела Глэдис.
О, подумал Мойст. Одна из таких  встреч.
– А время этой встречи – прямо сейчас, ведь так?
– Да, Мистер Липовиг.
Мойст схватил брюки, и какие‑то остатки воспитания заставили его поколебаться. Он посмотрел на гору голубого хлопка перед ним.
– Ты не могла бы?… – спросил он.
Глэдис отвернулась.
Она кусок глины, весом в потонны, угрюмо подумал Мойст, влезая в свою одежду. И безумие настигает.
Он закончил одеваться и торопливо спустился по черной лестнице в каретный двор, который совсем недавно грозил стать его предпоследним пристанищем. Рейс на Квирм как раз выезжал, но Мойст вскочил к кучеру, кивнул ему и с помпой покатил по Противостороннему Бродвею, пока не появилась возможность спрыгнуть около главного входа дворца.
Было бы здорово, мелькнуло у него в голове, когда он бежал вверх по ступенькам, если бы Его Светлость разделял мнение, что встреча – это что‑то, зависящее не от одного человека. Но он был тираном, в конце концов. У тиранов тоже должно быть какое‑нибудь развлечение.
Стукпостук, секретарь патриция, ждал у двери Продолговатого Кабинета и поторопил Мойста сесть напротив стола его светлости.
Через девять секунд усердного записывания, Лорд Ветинари поднял взгляд от бумаг.
– А, мистер Липовиг, – сказал он. – А что не в золотом костюме?
– Он в чистке, сэр.
– Надеюсь, день выдался приятный? До сих пор, по крайней мере?
Мойст огляделся по сторонам, наскоро припоминая все недавние маленькие проблемы Почтовой Службы. Кроме Стукпостука, который стоял возле своего хозяина с выражением почтительной бдительности, в комнате больше никого не было.
– Слушайте, я могу все объяснить, – сказал Мойст.
Лорд Ветинари поднял бровь с озабоченностью человека, который, найдя гусеницу в салате, осторожно приподнимает остальные листики.
– Прошу вас, – сказал он, откидываясь на спинку кресла.
– Нас слегка занесло, – начал Мойст. – Проявили слишком уж креативное мышление. Развели мангустов в почтовых ящиках, чтобы змеи держались подальше…
Лорд Ветинари ничего не сказал.
– Э… Которых, стоит признать, мы затащили в ящики, чтобы снизить количество лягушек…
Лорд Ветинари повторил свой ответ.
– Э, которых, по правде, служащие засунули, чтобы отвадить улиток…
Лорд Ветинари оставался безмолвным.
– Э… Которые, я вынужден отметить, сами заползли в ящики сожрать клей с марок, – закончил Мойст, опасаясь, что он скатывается в несвязное бормотание.
– Ну, по крайней мере, их вам не пришлось никуда засовывать, – весело заметил Ветинари. – Как вы сами заметили, это, возможно, было случаем, где свежую логику следовало бы заменить здравым смыслом, скажем, среднестатистической курицы. Но я вас не поэтому сегодня сюда пригласил.
– Если дело в клее для марок с капустным запахом… – начал было Мойст, но Ветинари взмахнул рукой.
– Занимательное происшествие, – сказал он. – И я уверен, что никто не пострадал.
– Э… Тогда Второе Издание Пятидесятипенсовой Марки?
– Той, которую называют «Влюбленные»? Общество Благопристойности посылало мне жалобу, да, но…
– Наш художник не понимал, что рисовал! Он не много знает о сельском хозяйстве! Он думал, что молодая парочка занимается сеянием!
– Кхм, – выразился Ветинари. – Но я думаю, что оскорбляющее чувства некоторых действие детально можно разглядеть только при помощи довольно сильной лупы, так что оскорбление, если его считать таковым, устраняет само себя.
Ветинари кинул одну из своих быстрых пугающих улыбок.
– Я так понимаю, что несколько экземпляров, которые ходят среди коллекционеров, приклеены к простому коричневому конверту.
Он посмотрел на ничего не выражающее лицо Мойста и вздохнул.
– Скажите, мистер Липовиг, хотите сделать по‑настоящему хорошие деньги?
Мойст поразмыслил над этим и очень осторожно спросил:
– А что со мной будет, если я скажу «да»?
– Начнете новую карьеру, полную рискованных предприятий и трудностей, мистер Липовиг.
Мойст беспокойно заерзал. Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять, что теперь у дверей точно кто‑то стоит. Кто‑то крепко, но не гротескно сложенный, в дешевом черном костюме, абсолютно без чувства юмора.
– А, просто для полной картины, что будет, если я скажу «нет»?
– Можете выйти в ту дверь, и вопрос больше подниматься не будет.
Дверь была в стене напротив. Мойст входил не через нее.
– Вот в ту, да? – уточнил он, вставая и показывая на дверь.
– Именно так, мистер Липовиг.
Мойст повернулся к секретарю.
– Могу я одолжить ваш карандаш, мистер Стукпостук? Благодарю.
Он подошел к двери и открыл ее. Потом театрально приложил ладонь к уху и уронил карандаш.
– Посмотрим, как глу…
Шмяк ! Карандаш подпрыгнул и покатился по весьма солидным на вид доскам. Мойст поднял вещь и уставился на нее, а потом медленно вернулся к своему месту.
– А разве там, за этой дверью, не было глубокой ямы, полной острой шипов? – спросил он.
– Не представляю, почему вы могли бы так подумать, – ответил Лорд Ветинари.
– Уверен, она там была, – продолжал настаивать Мойст.
– Вы не знаете, Стукпостук, с чего бы мистеру Липовигу думать, что за этой дверью должна быть глубокая яма, полная острых шипов?
– Понятия не имею, милорд, – пробормотал Стукпостук.
– Я вполне счастлив с Почтовой Службой, знаете ли, – заявил Мойст и понял, что реплика прозвучала так, будто бы он оправдывался.
– Уверен в этом. Главный Почтмейстер из вас превосходный, – заметил Ветинари и повернулся к Стукпостуку, аккуратно вкладывая письмо в конверт. – Теперь, когда с этим покончено, лучше взяться за ночную почту из Генуи.
– Да, милорд, – ответил Стукпостук.
Анк‑Морпоркский тиран склонился над работой. Мойст тупо смотрел, как Ветинари достал маленькую, но на вид тяжелую коробочку из ящика стола, вытащил из нее кусок черного воска и растопил из него маленькую лужицу на конверт, все это – с приводящей Мойста в бешенство увлеченностью занятием.
– Это все? – спросил он.
Ветинари поднял взгляд и казалось, удивился тому, что Мойст все еще здесь.
– Ну да, мистер Липовиг. Можете идти. – Он отложил кусок воска и взял из коробки черное кольцо с печатью.
– Я имею в виду, проблем ведь нет, так?
– Нет, никаких. Вы стали образцовым гражданином, мистер Липовиг, – сказал Ветинари, аккуратно впечатывая V в остывающий воск. – Каждое утро встаете в восемь, через полчаса вы уже за своим столом. Вы превратили Почтовую Службу из бедствия в четко работающий механизм. Платите налоги, а еще маленькая птичка мне на хвосте принесла, что вас рекомендуют на пост председателя Гильдии Торговцев в будущем году. Хорошая работа , мистер Липовиг!
Мойст встал было, чтобы уйти, но помедлил.
– А что плохого в должности председателя Гильдии Торговцев? – спросил он.
Медленно и нарочито терпеливо Ветинари положил кольцо обратно в коробку, а коробку – в ящик.
– Прошу прощения, мистер Липовиг?
– Просто вы так сказали, будто в этом есть что‑то плохое.
– Уверен, что я этого не делал, – Ветинари взглянул на секретаря, – Было ли в моих словах что‑либо унизительное, Стукпостук?
– Нет, милорд. Вы часто упоминали, что торговцы и лавочники – костяк и главная опора города, – ответил Стукпостук, передавая патрицию тонкую папку.
– У меня будет золотая цепь и все такое, – сказал Мойст.
– У него будет золотая цепь и все такое, Стукпостук, – известил Ветинари, разворачивая новое письмо.
– Так и что в этом плохого? – допытывался Мойст.
Ветинари снова посмотрел на него с искусным выражением неподдельного замешательства.
– С вами все хорошо, мистер Липовиг? Похоже, у вас что‑то случилось со слухом. Бегите же, Центральное Почтовое Отделение открывается через десять минут, и я уверен, что вы рветесь, как всегда, подать хороший пример своим работникам.
Когда Мойст вышел, секретарь тихо положил на стол Ветинари еще одну папку.
Она была озаглавлена «Альберт Спэнглер/Мойст фон Липовиг».
– Спасибо, Стукпостук, но зачем?
– Приказ о казни Альберта Спэнглера все еще в силе, милорд, – пробормотал тот.
– А. Понимаю, – сказал Ветинари. – Вы думаете, что я укажу мистеру Липовигу на то, что его все еще могут повесить под его псевдонимом Альберт Спэнглер? Вы думаете, я мог бы указать ему, что мне достаточно лишь объявить газетам о своем шоке от того, что наш уважаемый мистер Липовиг – никто иной, как искусный вор, фальшивомонетчик и ловкий обманщик, который за многие годы украл много сотен тысяч долларов, взламывая банки и вынуждая честный бизнес вылетать в трубу? Вы думаете, я буду угрожать ему ревизией счетов Почтовой Службы, которая, без сомнения , обнаружит вопиющий факт присвоения чужого имущества? Вы думаете, что выявится пропажа всего пенсионного фонда Почтовый Службы? Вы думаете, я выражу всему миру свой ужас по поводу того, как негодяй Липовиг выпутался из петли с помощью неизвестных лиц? Другими словами, вы думаете, что я покажу ему, как просто скинуть человека с его положения настолько низко, что его бывшим друзьям придется наклоняться, чтобы плюнуть в него? Вы это подразумевали, Стукпостук?
Секретарь уставился в потолок. Его губы шевелились где‑то около двадцати секунд, пока Лорд Ветинари разбирался с бумагами.
Затем он опустил взгляд и произнес:
– Да, милорд. Я думаю, это исчерпывающее объяснение.
– А, но ведь распялить человека можно не одним способом, Стукпостук.
– Лицом вверх и лицом вниз, милорд?
– Спасибо, Стукпостук. Вы знаете, что я ценю вашу развитую нехватку воображения.
– Да, сэр. Спасибо, сэр.
– На самом деле, Стукпостук, позволим ему построить себе собственную дыбу и самому же крутить рычаг.
– Не уверен, что улавливаю вашу мысль, милорд.
Лорд Ветинари отложил перо.
– Необходимо учитывать психологию личности, Стукпостук. Каждого человека можно представить как замок, к которому существует ключ. У меня большие надежды на мистера Липовига в грядущей схватке. Он до сих пор сохранил инстинкты преступника.
– Откуда вы знаете, милорд?
– О, есть множество мелких признаков, Стукпостук. Но наиболее убедительным, думаю, является то, что он ушел с вашим карандашом.
Заседания. Постоянные заседания. И довольно скучные заседания, что отчасти было причиной их существования. Скука любит компанию.
Почтовые службы больше не перемещались по городу. Они обосновались на местах и теперь эти места требовали работников, и штатных расписаний, и зарплаты, и пенсий, и ремонтных служб, и ночных уборщиков, и графиков дежурств, и дисциплины, и инвестиций, и еще, и еще…
Мойст печально посмотрел на письмо от госпожи Эстрессы Партлей из Кампании Равных Ростов. Почтовая Служба, очевидно, нанимала недостаточно дварфов. Мойст написал ей, по его мнению – весьма разумно, что треть всего персонала являются дварфами. Она ответила, что не в этом дело. Дело было в том, что раз дварфы обычно высотой в две трети человеческого роста, то Почта, как ответственное полномочное лицо, должна нанимать одного целого и треть дварфа на каждого служащего‑человека. Почта должна стремиться к дварфийскому обществу, говорила госпожа Партлей.
Мойст взял письмо большим и указательным пальцами и отпустил падать на пол. Оно стремится вниз , госпожа Партлей, стремится вниз .
Еще там было что‑то про жизненные ценности.
Мойст вздохнул. Как все изменилось. Он стал ответственным государственным служащим, и люди могли безнаказанно обращаться к нему с такими выражениями, как «жизненные ценности».
Тем не менее, Мойст был готов поверить, что существуют люди, получающие удовольствие от созерцания колонок цифр. Он в их число не входил.
Прошло уже несколько недель с тех пор, как он в последний раз придумывал марку! И намного больше с тех пор, когда он в последний раз испытал то покалывание в пальцах, тот зуд и то чувство полета, означающие, что в его голове возник коварный замысел, призванный перехитрить того, кто надеялся перехитрить его самого.
Все было таким… Респектабельным. И от этого становилось душно.
Потом он вспомнил про сегодняшнее утро и улыбнулся. Ладно, он застрял, но теневое братство ночных лазутчиков признавало здание Почты чрезвычайно сложной задачей.
И он смог проболтать себе выход из сложной ситуации. В целом, это была победа. Были даже моменты, между минутами дикого ужаса, когда он чувствовал себя живым и парящим.
Тяжелые шаги в коридоре свидетельствовали о том, что приближалась Глэдис с его полутренним чаем. Она вошла, низко пригнув голову, чтобы не удариться о косяк, и с ухватками огромного, но обладающего невероятной координацией, существа, поставила чашку и блюдце, не вызвав никакой ряби. И сказала:
– Экипаж Лорда Ветинари Ждет Снаружи, Сэр.
Мойст был уверен, что в последнее время в голосе Глэдис стало больше высоких ноток.
– Да я с ним час назад виделся! Чего он ждет‑то? – воскликнул он.
– Вас, Сэр. – Глэдис отвесила книксен, а когда голем отвешивает книксен, то это можно услышать .
Мойст выглянул из окна. Черная карета стояла возле Почты. Рядом околачивался возница и спокойно курил.
– Он сказал, что у меня встреча?
– Кучер Сказал, Что Ему Было Велено Ждать, – ответила Глэдис.
– Ха!
Прежде, чем выйти, Глэдис сделала еще один книксен.
Когда дверь за ней закрылась, Мойст вернулся к стопке бумаг на столе. Верхняя пачка была озаглавлена «Протоколы Заседания Подкомитета Подвижной Почтовой Службы», но больше это было похоже на трактаты.
Он поднял кружку с чаем. На ней было написано «Не обязательно быть психом, чтобы работать здесь но это помогает! ». Он уставился на нее, потом рассеянно взял толстое черное перо и поставил запятую между «здесь » и «но ». А еще вычеркнул восклицательный знак. Он ненавидел восклицательный знак, его маниакальное, отчаянное веселье. Этот знак означал: «Не обязательно быть психом, чтобы работать здесь! Мы позаботимся , чтобы ты им стал!»
Он заставил себя прочесть «Протоколы», понимая, что глаза пропускают целые абзацы в целях самозащиты.
Потом взялся за Недельные Отчеты Районных Отделений Почты. После этого своими акрами слов растекся Комитет Медицины и Несчастных случаев.
Время от времени Мойст поглядывал на кружку.
В двадцать девять минут двенадцатого затрезвонил будильник на столе. Мойст встал, задвинул стул, прошел к двери, досчитал до трех, открыл ее, сказал «Привет, Тиддлс» вошедшему престарелому почтовому коту, посчитал до девятнадцати, пока кот совершал свой круг по комнате, сказал «Пока, Тиддлс», когда тот проковылял обратно в коридор, и вернулся к своему столу.
Ты только что открыл дверь престарелому коту, потерявшему представление об обхождении препятствий , сказал он себе, заводя будильник заново. И ты так делаешь каждый день. Думаешь, нормальные люди так поступают? Ладно, очень жалко смотреть на кота, когда он стоит часами, уткнувшись в стул, пока кто‑нибудь его не сдвинет, но теперь ты каждый день встаешь, чтобы подвинуть стул для кота. Вот что с людьми делает честная работа. 
Да, но нечестная работа чуть не довела меня до виселицы!  – запротестовал он.
И что? Повешение длится пару минут. Комитет Пенсионного Фонда длится вечность!  Это же такая скука! Ты заперт в золотой клетке!
Мойст оказался около окна. Возница ел печенье. Когда он поймал взгляд Мойста, то дружелюбно помахал.
Мойст чуть не отпрыгнул от окна. Он быстро сел на место и пятнадцать минут подряд подписывал требуемые формы FG/2. Потом вышел в коридор, ведущий в большой холл, и посмотрел вниз.
Он пообещал вернуть большие люстры, и теперь обе они висели здесь, сверкая как персональные звездные системы. Большой, блестящий прилавок сверкал в своем отполированном великолепии. Повсюду царил гул целеустремленной и важной деятельности.
Ему все удалось. Все работало. Это была Почта. И все веселье закончилось.
Он спустился в сортировочные комнаты, заглянул в раздевалку почтальонов, чтобы дружески выпить чашечку похожего на деготь чая, послонялся по каретному двору, загораживая дорогу людям, занятым своими делами, и, наконец, побрел обратно в свой кабинет, согбенный бременем скуки.
И случайно бросил взгляд в окно, как сделал бы всякий на его месте.
Кучер обедал! Кучер, черт его подери, обедал! Поставил на тротуар складной стульчик и разложил еду на складном столике! Большой кусок свиного пирога и бутыль пива! У него даже белая скатерть была!
Мойст бросился вниз по главной лестнице, как спятивший танцор чечетки, и выбежал наружу через большие двойные двери. В какую‑то переполненную народом минуту, когда Мойст пробирался к карете, еда, стол, скатерть и стул были убраны в какое‑то незаметное отделение, и кучер стоял около приветливо открытой двери.
– Слушайте, по какому это все поводу, а? – спросил Мойст, жадно глотая воздух. – У меня не…
– А, мистер Липовиг, – раздался из кареты голос Лорда Ветинари. – Садитесь. Благодарю, Хаусман, миссис Роскошь ждет. Шевелитесь же , мистер Липовиг, я вас не съем. Только что уже пообедал вполне приемлемым сэндвичем с сыром.
Что плохого в том, чтобы просто выяснить в чем дело? Вот вопрос, от которого за многие столетия было получено больше вреда, даже чем от: «Да что плохого, если я возьму только одно?» и «Все будет хорошо, только стой спокойно».
Мойст забрался в темноту кареты, дверь за ним захлопнулась, и он резко обернулся.
– Ну в самом‑то деле, – сказал Лорд Ветинари. – Ее закрыли, не заперли же, мистер Липовиг. Успокойтесь!
Рядом с ним очень прямо сидел Стукпостук с большой кожаной сумкой на коленях.
– Что вы хотите? – спросил Мойст.
Лорд Ветинари изогнул бровь.
– Я? Ничего. Что вы  хотите?
– Что?
– Ну, это вы залезли в мой экипаж, мистер Липовиг.
– Да, но мне сказали, что он стоит на улице!
– А если бы вам сказали, что он черный, вы бы тоже сочли необходимым что‑нибудь предпринимать по этому поводу? Вот дверь, мистер Липовиг.
– Но вы тут все утро стоите!
– Это общественная улица, сэр, – заметил Лорд Ветинари. – А теперь садитесь. Хорошо.
Карета резко двинулась с места.
– Вы все не угомонитесь, мистер Липовиг, – произнес Ветинари. – Не беспокоитесь о своей безопасности. Жизнь потеряла вкус, не так ли?
Мойст ничего не ответил.
– Давайте поговорим об ангелах, – предложил Лорд Ветинари.
– Ага, да, я это помню, – горько сказал Мойст, – Вы мне уже рассказывали, когда меня повесили…
Ветинари поднял бровь.
– Почти повесили, прошу заметить. На волосок от смерти.
– Неважно! Меня повесили! И самым ужасным во всем этом было обнаружить, что Вестник Танти  отвел мне вего лишь два абзаца! Представляете, два абзаца на целую жизнь гениальных, изобретательных и абсолютно ненасильственных преступлений? Да я мог быть примером для молодежи! Всю передовицу сожрал Дислексичный Алфавитный Убийца, а он всего‑то осилил А и В!
– Не спорю, редактор, похоже, придерживается мнения, что заслуживающее внимания преступление это то, жертву которого собирают сразу по трем аллеям, но такова цена свободной прессы. Но нас обоих устраивает, не так ли, что Альберт Спэнглер покинул этот мир настолько… незаметно?
– Да, но я никак не ожидал такой загробной жизни! Мне теперь всю оставшуюся жизнь придется делать то, что прикажут?
– Поправка, вашей новой жизни. Но таковы голые факты. – ответил Ветинари, – Однако, позвольте мне перефразировать. Вас, мистер Липовиг, ожидает жизнь, полная уважения и спокойствия, гражданского достоинства и, конечно, по прошествии времени, заслуженной пенсии. Не говоря, разумеется, о достойной золотой цепи.
Мойст содрогнулся от этих слов.
– А если я не соглашусь, что вы сделаете?
– М‑м‑м? О, вы не так поняли меня, мистер Липовиг. То, о чем я говорил – это то, что будет с вами, если вы отклоните мое предложение. Если вы его примете, то вам придется ходить по краю пропасти, вам будут противостоять могущественные и опасные враги и каждый день будет подкидывать новые испытания. Вас даже могут попытаться убить.
– Что? Почему?
– Вы раздражаете людей. Между прочим, на новой работе вам и шляпу дадут.
– И на этой работе можно сделать хорошие деньги?
– Ничего, кроме денег, мистер Липовиг. Фактически, это должность начальника Королевского Монетного Двора.
– Что? Целый день выбивать монетки?
– Коротко говоря, да. Но традиционно этот пост совмещается с руководящей должностью в Королевском Банке Анк‑Морпорка, которая и будет вашей основной работой. А деньги вы можете делать в свободное время.
– Банкир ? Я?
– Да, мистер Липовиг.
– Да я ничего не знаю об управлении банком!
– Это хорошо. Никаких предубеждений.
– Я грабил банки!
– Превосходно! Просто выверните наизнанку ход мыслей, – просиял Лорд Ветинари. – Деньги должны быть внутри .
Карета остановилась.
– В чем тут дело? – спросил Мойст. – В чем по‑настоящему причина?
– Когда вы приняли управление Почтовой Службой, мистер Липвиг, она была позором. А теперь вполне эффективно работает. Эффективно до скуки, фактически. В результате молодой человек может оказаться ночью на стене, или начинает вкрывать замки ради острых ощущений, или даже может увлечься Экстремальным Чиханием. Как вы подбираете отмычки, кстати?
Отмычки ему продала пожилая леди в маленьком магазинчике в одном темном переулке, причем кроме него, там больше никого не было. Мойст до сих пор не мог понять, почему он их купил. Они были только географически нелегальны, но от знания, что они лежат в куртке, возникало приятное волнение. Все это было очень печально и напоминало тех серьезных деловых людей, надевающих на работу строгие костюмы с галстуками ярких расцветок, в безумной, отчаяной попытке продемонстрировать, что они еще сохранили свободный неукротимый дух.
О боги, я стал одним из них. Ну, по крайней мере патриций, кажется, не знает про дубинку .
– У меня все не настолько запущено, – сказал он.
– А дубинка? Зачем вам дубинка? Вы же ведь пальцем никого никогда не тронули? Вы забираетесь на крыши и подбираете отмычки к собственным ящикам. Вы похожи на животное в клетке, которое рвется в джунгли! Мне бы хотелось дать вам то, что вам необходимо. Бросить вас львам.
Мойст начал было протестовать, но Ветинари поднял руку.
– Вы возглавили наше посмешище, Почту, и сделали из нее солидное предприятие, мистер Липовиг. Но банки Анк‑Морпорка, сэр, отнюдь не посмешище. Ими заправляют упрямые ослы, мистер Липвиг. Слишком уж много было неудач. Они погрязли в болоте и живут в прошлом, знатное положение и богатство затмили им очи и они верят, что золото дороже всего.
– Э… А разве это не так?
– Нет. И такой вор и мошенник, как вы… – я еще раз прошу прощения, вы и сами это знаете в глубине души. Для вас это был просто способ набирать очки, – сказал Ветинари, – Что может золото знать об истинных ценностях? Посмотрите в окно и скажите, что вы видите.
– Эм… Маленькую грязную псину, которая смотрит, как какой‑то мужик мочится, – ответил Мойст, – простите, вы выбрали неподходящее время.
– Если понимать мои слова менее буквально , – проговорил лорд Ветинари, наградив его Взглядом, – вы бы увидели огромный, суматошный город, полный опасных людей, которые добывают состояние из всго, что попдается им под руку. Они возводят, строят, вырезают, пекут, заливают, формируют, куют и замышляют странные и изощренные преступления. Но деньги они хранят в старых носках. Они больше доверяют носкам, чем банкам. Мы создаем искусственный дефицит металлических денег, вот почему ваши марки де факто являются валютой. Наша серьезная банковская система в полном беспорядке. Фактически, просто посмешище.
– Еще большее посмешище будет, когда вы поставите меня во главе, – заявил Мойст.
Ветинари послал ему быструю улыбку.
– Неужели? – сказал он, – ну, посмеяться иногда нужно.
Кучер открыл дверь, и они вышли.
Почему храмы? – размышлял Мойст, разглядывая фасад Королевского Банка Анк‑Морпорка. Почему банки всегда строят похожими на храмы, несмотря на то, что многие значительные религии (а) традиционно против того, чем занимаются банки и (б) открывают там счет?
Конечно, он и раньше видел здание, но так до сих пор и не удосужился рассмотреть его. В отличие от многих денежных храмов, этот не был таким уж плохим. Архитектор, по крайней мере, знал, как построить достойную колонну, и когда нужно остановиться. И он был твердо настроен против херувимов, хотя над колоннами располагался благородно‑возвышенный фриз, изображающий что‑то аллегорическое с участием дев и ваз. В большинстве ваз и, как заметил Мойст, на некоторых девах, гнездились птицы. Злобный голубь покосился на Мойста с каменной груди.
Мойст часто проходил мимо этого места. Оно никогда не было особенно оживленным. А позади него находился Королевский Монетный Двор, который вообще никогда не подавал признаков жизни.
Сложно представить себе более уродливое здание из тех, что не выигрывали в архитектурных конкурсах. Монетный Двор был мрачной постройкой кирпично‑каменной кладки, с высокими узкими зарешеченными окнами и дверями. Всем своим видом строение будто говорило миру «Даже не думай».
До сих пор Мойст о нем и не думал. Ведь это был монетный двор. Место, где вас переворачивают вниз головой над ведром и вытрясают все на свете, прежде чем выпустить наружу. И у них там всюду охрана и двери с шипами.
И Ветинари хотел поставить его во главе всего этого. В такой здоровенной бочке меда обязательно должна быть и нехилая ложка дегтя.
– Скажите, милорд, – осторожно произнес Мойст, – что произошло с человеком, занимавшим раньше эту должность?
– Я предполагал, что вы спросите, так что выяснил. Он умер на девяностом году жизни, от сердечного приступа.
Звучало неплохо, но Мойст прожил и повидал достаточно, чтобы продолжить расследование.
– Кто‑нибудь еще в последнее время умирал?
– Сэр Джошуа Роскошь, председатель банка. Умер полгода назад в своей постели, в возрасте восьмидесяти лет.
– Есть множество неприятных способов умереть в собственной постели, – отметил Мойст.
– Не спорю, – признал Лорд Ветинари. – Однако, в данном случае это произошло в объятиях молодой женщины по имени Душечка после огромной порции устриц. Насколько это было неприятным, я боюсь, мы никогда не узнаем.
– Она была его женой? Вы сказали, это случилось в его собственной…
– У него были аппартаменты в здании банка, – прервал его Ветинари. – Обычная привилегия, весьма полезная в случаях, – Ветинари сделал секундную паузу, – когда он работал допоздна. Миссис Роскошь не присутствовала при этом событии.
– Если он Сэр, то разве она не должна быть Леди? – насторожился Мойст.
– То, что ей не нравится быть Леди – это весьма характерно для миссис Роскошь, – сказал Лорд Ветинари. – А я уважаю ее желания.
– И часто он «работал допоздна»? – Мойст старательно выделил слова Ветинари в кавычки. Не Леди, значит, да? – подумал он.
– С поразительной для его возраста регулярностью, как я понимаю.
– О, неужели? Знаете, кажется, я припоминаю некролог в Таймс. Но вроде там не было деталей такого рода.
– Да, и куда только катится пресса, диву даешься.
Ветинари повернулся и обозрел здание.
– Из этих двух я предпочитаю откровенность Монетного Двора, – сообщил он. – Он рычит на мир. Сборщики налогов занимают два верхних этажа, что может вызвать некоторое беспокойство… Как вы думаете, мистер Липовиг?
– Что это за круглая штуковина, которая торчит из крыши? – спросил Мойст. – Из‑за нее здание становится похожим на свинью‑копилку с застрявшей в щели монетой!
– Как ни странно, ее действительно называют Дурной Пенни, – ответил Ветинари. – Большое колесо, снабжающее энергией машины для чеканки монет и тому подобное. Оно приводилось в движение заключенными в те времена, когда термин «общественные работы» был не просто словом. Или словосочетанием. Под этим подразумевалось жестокое и необычное наказание, что, тем не менее, говорит о весьма небогатом воображении. Зайдем внутрь?
– Послушайте, сэр, что вы хотите, чтобы я сделал? – вопросил Мойст, когда они начали подниматься по мраморным ступеням. – Я немного понимаю в банковском деле, но как мне управлять монетным двором?
Ветинари пожал плечами.
– Понятия не имею. Думаю, что служащие дергают за рычаги. Кто‑то говорит им, как часто это делать и когда остановиться.
– А почему кому‑нибудь захочется меня убить?
– Не могу сказать, мистер Липовиг. Но вас пытались убить по меньшей мере один раз, даже когда вы просто безобидно доставляли письма, так что я предполагаю, что ваша карьера в банковском деле будет захватывающей.
Они поднялись на самый верх лестницы. Пожилой мужчина, одетый в то, что могло сойти за генеральскую форму армии самого нестабильного типа, отворил перед ними дверь.
Лорд Ветинари предоставил Мойсту возможность войти первым.
– Я просто осмотрюсь, ладно? – сказал тот, поколебавшись на пороге. – У меня ведь совсем не было времени обдумать ваше предложение.
– Само собой, – ответил Ветинари.
– Этим я ни к чему себя не обязываю, так?
– Ни к чему, – заверил Ветинари. Он прошел к кожаному дивану и сел, приглашая Мойста последовать его примеру. Вечно предупредительный Драмнотт расположился позади них.
– Какой приятный запах стоит в банках, вам не кажется? – спросил Ветинари. – Смесь полировки, чернил и богатства.
– И лисоимства, – добавил Мойст.
– Это означает жестокость к лисам. Думаю, вы имели в виду лихоимство. Церковь, похоже, не слишком выступает против него в наше время. Между прочим, никто, кроме нынешнего председателя банка не в курсе моих намерений. Для всех остальных сегодня вы просто проводите небольшую инспекцию от моего имени. Только к лучшему, что вы не надели сегодня свой знаменитый золотой костюм.
В банке стояла тишина, в основном потому, что звуки просто терялись в высоких потолках, а отчасти оттого, что люди всегда понижают голос в непосредственной близости от крупных сумм денег. Бросались в глаза красный бархат и позолота. Повсюду висели картины, изображающие серьезных людей в сюртуках. Время от времени раздавались быстрые шаги по мраморному полу, затихающие когда тот, кому они принадлежали, ступал на остров ковра. А внушительные столы были обиты серовато‑зеленой кожей. С самого детства обшитые серо‑зеленой кожей столы для Мойста означали Богатство. Красная кожа? Тьфу! Это для выскочек и хвастунов. Серо‑зеленый означал, что уже ваши предки достигли Благосостояния и вы получили его в наследство. Для лучшего эффекта кожа должна быть немного вытертой.
На стене за стойкой тикали большие часы, поддерживаемые херувимами. Появление лорда Ветинари произвело определенный эффект. Служащие подталкивали друг друга и кидали в его сторону выразительные взгляды.
В действительности же, осознал Мойст, они не особо бросались в глаза. Природа наградила его способностью быть лицом с заднего плана, причем даже тогда, когда он стоял прямо перед вами. Он не был уродливым, не был привлекательным, он просто был таким незапоминающимся, что иногда удивлял самого себя во время бритья. А Ветинари носил черный, совершенно не стремящийся привлечь внимание цвет, но тем не менее он производил эффект свинцового груза, положенного на резиновую поверхность. Он искажал пространство вокруг себя. Люди не сразу замечали его, но моментально чувствовали его присутствие.
И сейчас люди шептали в переговорные трубки – патриций здесь, но никто его официально не приветствует! Будут неприятности!
– Как поживает мисс Добросерд? – поинтересовался Ветинари, не обращая внимания на возрастающую суматоху.
– Она в отъезде, – без выражения сказал Мойст.
– А, Траст, без сомнения, обнаружил еще одного погребенного голема.
– Да.
– Все еще выполняет приказы, отданные ему тысячу лет назад?
– Наверное. Он где‑то в глуши.
– Она неутомима, – радостно изрек Ветинари. – Големы возвращаются к жизни из тьмы веков, чтобы крутить колеса торговли для всеобщего блага. Прямо как вы, мистер Липовиг. Она оказывает городу огромную услугу. И Голем‑Траст тоже.
– Да, – согласился Мойст, пропуская мимо ушей все про возвращение к жизни.
– Но ваш тон говорит об другом.
– Ну… – Мойст почувствовал себя неловко, но все же продолжил. – Она вечно срывается с места, стоит им только найти очередного голема в какой‑нибудь древней канализации или…
– И не срывается за вами, так сказать?
– А из‑за этого последнего ее уже несколько недель нет, – игнорируя замечание, возможно, потому что оно было верным, продолжил Мойст, – и она не говорит, в чем дело. Говорит только, что это что‑то важное. Что‑то новенькое.
– Думаю, она заинтересовалась шахтами, – предположил Ветинари. Он начал медленно постукивать тростью по мраморному полу. Стук распространялся по помещению. – Я слышал, что, похоже, големы копают шахты на дварфийских землях в ближней Химерии, рядом с почтовым трактом. Должен добавить, это представляет весьма большой интерес для дварфов. Король сдал землю Обществу и наверняка заинтересуется тем, что они там откопают.
– У нее неприятности?
– У мисс Добросерд? Нет. Зная ее, скорее уж у короля дварфов могут появиться неприятности. Она весьма… Целеустремленная юная леди, как я заметил.
– Ха! Вы и представить не можете, насколько.
Мойст сделал мысленную пометку отправить Адоре Белль сообщение, как только закончит с банком. Ситуация с големами вновь накалилась, все из‑за гильдий с их жалобами на то, что големы отбирают работу. Мисс Добросерд была нужна в городе – из‑за големов, конечно.
Тут Мойст осознал, что слышит едва различимый шум. Он исходил сверху, и звучал как воздух, булькающий в жидкости, или как вода, выливающаяся из бутылки с характерным бломп‑бломпаньем.
– Вы слышите? – спросил он.
– Да.
– Не знаете, что это?
– Будущее экономического планирования, как я понимаю. – Лорд Ветинари выглядел если не обеспокоенным, то уж по крайней мере необычно озадаченным.
– Должно быть, что‑то случилось, – сказал он. – Обычно у мистера Бента заведено оказываться на этаже через пару секунд после моего прибытия. Надеюсь, с ним не случилось ничего неприятного.
Большие двери лифта распахнулись в дальнем конце холла, и из него вышел человек. Какое‑то мгновение, незаметное тому, кто в свое время не зарабатывал на жизнь чтением лиц, человек выглядел встревоженным и озабоченным. Но это выражение бесследно исчезло, как только он поправил манжеты и заулыбался теплой, благожелательной улыбкой того, кто собирается вытянуть из вас немного денег.
Мистер Бент во всех отношениях казался уравновешенным и несгибаемым. Мойст ожидал увидеть традиционный банкирский сюртук, но вместо этого человек оказался одет в черный пиджак отличного покроя и полосатые брюки.
Еще мистер Бент был тихим. Он шагал бесшумно даже по мрамору, и у него были неожиданно большие ступни для столь щегольски одетого человека. Но его черные, начищенные до зеркального блеска туфли были очень выского качества. Может, он хотел ими похвастаться, потому что шел как лошадь на выводке, очень медленно поднимая каждую ногу с пола, прежде чем опять опустить ее. Кроме этой неуместной детали, мистер Бент создавал впечатление чего‑то, что тихо хранится в футляре, пока не понадобится.
– Лорд Ветинари, я прошу прощения! – начал он. – Боюсь, было одно незавершенное дело…
Лорд Ветинари поднялся на ноги.
– Мистер Маволио Бент, позвольте представить вам мистера Мойста фон Липовига, – сказал он. – Мистер Бент здесь – главный кассир.
– А, изобретатель революционно ненадежной однопенсовой банкноты? – произнес Бент, протягивая худую руку. – Какая смелость! Очень рад познакомиться с вами, мистер Липовиг.
– Однопенсовой банкноты? – озадаченно спросил Мойст. Мистер Бент, несмотря на свои заверения, совсем не выглядел обрадованным.
– Вы вообще слушали, что я говорил? – поинтересовался Ветинари. – Ваши марки, мистер Липовиг.
– Фактическая валюта, – добавил Бент, и Мойста озарило. Ну, это было так, он знал это. Он подразумевал, что марки надо приклеивать к конвертам, но люди простодушно решили, что марка за пенни – это не что иное, как легкий, заверенный правительством пенни и, кроме того, его можно приклеить к конверту. Рекламные страницы пестрели предложениями, связанными с почтовыми марками: «Узнай Сокровенные Тайны Вселенной! Пришли восемь марок за буклет!». Многие марки использовались в качестве денег и вообще ни разу не бывали в почтовых ящиках.
Что‑то в улыбке мистера Бента раздражало Мойста. При близком рассмотрении она была не столь доброй.
– Что вы имеете в виду под «ненадежными»? – спросил он.
– Как вы утверждаете ее претензию стоимости в один пенни?
– Э, если приклеить ее к письму, то получите путь ценой в пенни? – предположил Мойст. – Я не понимаю, что вы…
– Мистер Бент из тех, кто верит в исконную ценность золота, мистер Липовиг, – сказал Ветинари. – Я уверен, что вы поладите быстро, как масло с огнем. Я покину вас и буду ожидать вашего решения со, эм, капитальным интересом. Пойдемте, Стукпостук. Может, заскочите завтра повидаться со мной, мистер Липовиг?
Его собеседники проводили его взглядом. Потом Бент уставился на Мойста.
– Полагаю, я должен все здесь вам показать… сэр, – произнес он.
– У меня такое чувство, что я вам не очень уж приглянулся, мистер Бент? – сказал Мойст. Бент пожал плечами, что было впечатляющим движением с его исхудалой фигурой.
Все равно что наблюдать, как гладильная доска грозит сложиться.
– Я не знаю ничего, что могло бы дискредитировать вас, мистер Липовиг. Но я верю, что у Ветинари и председателя на уме опасные махинации, и вы – их орудие, мистер Липовиг, их инструмент.
– Вы имеете в виду нового председателя?
– Именно так.
– Лично у меня нет намерения и желания быть инструментом, – заявил Мойст.
– Рад за вас, сэр. Но происшествия происходят…
Снизу раздался звон стекла и слабый приглушенный крик:
– Черт! Это ведь был платежный баланс!
– Может, пройдемся и осмотрим все? – весело предложил Мойст. – Начиная с того, откуда донесся этот крик?
– Эта мерзость? – Бент слегка содрогнулся. – Думаю, стоит подождать, пока Хьюберт там не приберет. О, полюбуйтесь только! Это же ужасно…
Мистер Бент двинулся через комнату к большим, внушительного вида часам. Он посмотрел на них так, будто бы они нанесли ему смертельное оскорбление, и щелкнул пальцами, но к нему уже спешил один из младших служащих с небольшой стремянкой. Мистер Бент поднялся по ступенькам, открыл часы и подвел секундную стрелку вперед на две секунды. После чего дверца часов была захлопнута, лесенка убрана, а бухгалтер, поправляя манжеты, вернулся к Мойсту.
Он смерил Мойста взглядом с головы до ног.
– Они теряют почти минуту в неделю. Я что, единственный, кому это кажется оскорбительным? Увы, похоже на то. Приступим к золоту, пожалуй?
– О‑о‑о, да, – ответил Мойст. – Приступим!

Глава 2

Золотое обещание – Люди отделов – Цена пенни и полезность окон – Расходы от доходов – Охрана и ее необходимость – Очарование сделками – Сын многих отцов – Утверждаемая ненадежность в случае пламенеющего нижнего белья – Паноптикум Мира и слепота мистера Бента – Сводный комментарий 
– Я как‑то ожидал чего‑то… большего, – признался Мойст, глядя сквозь железные прутья на маленькую комнату, содержащую золото. Металл в открытых мешках и коробках тускло поблескивал в свете факелов.
– Это почти десять тонн золота, – укоризненно ответил Бент. – Они не должны выглядеть большими.
– Но все слитки и мешки вместе не намного больше конторок снаружи!
– Они очень тяжелые, мистер Липовиг. Это сплошной истинный металл, чистый и незапятнанный, – сказал Бент. Его левый глаз слегка подергивался. – Это металл, никогда не бывший в немилости.
– Правда? – спросил Мойст, проверяя, открыта ли все еще дверь отсюда.
– И также это единственная база надежной финансовой системы, – продолжал мистер Бент, свет отражался от слитков и золотил его лицо. – Это Цена! Это Стоимость! Без золотого якоря все обратилось бы в хаос.
– Почему?
– А кто бы установил ценность доллара?
– Но наши доллары ведь не из чистого золота, так?
– А‑ха, да, – ответил Бент. – Золотого цвета, мистер Липовиг. Меньше золота, чем в морской воде, они только золотистые. Мы обесценили собственную валюту! Позор! Не может быть худшего преступления!
Его глаз снова задергался.
– Э‑э… убийство? – предложил Мойст. Да, дверь все еще была открыта.
Мистер Бент махнул рукой:
– Убийство однажды случается и все. Но когда рушится доверие к золоту, воцаряется хаос. Однако так пришлось сделать. Гадкие монеты, следует признать, только золотистые, но они хотя бы намекают на настоящее золото в запасах. В своей жалкости они, тем не менее, утверждают первенство золота и нашу независимость от махинаций правительства! У нас больше золота, чем в других банках города, и только у меня есть ключ от той двери! И у председателя, конечно, – добавил он так, как будто это была неприятная и непрошенная задняя мысль.
– Я где‑то читал, что монета представляет собой обещание передать золото стоимостью в доллар, – пришел на помощь Мойст.
Мистер Бент сцепил руки перед лицом и возвел глаза кверху, как будто в молитве.
– В теории, да – сказал он через пару мгновений. – Я бы предпочел сказать, что это негласное понимание, что мы выполним наше обещание обменять ее на золото стоимостью в доллар при условии, что фактически нас не будут об этом просить.
– Так… Это не настоящее обещание?
– Определенно оно и есть, сэр, в финансовых кругах. Дело, понимаете ли, в доверии.
– Вы имеете в виду, доверьтесь нам, у нас здоровое дорогое здание?
– Острите, мистер Липовиг, но зерно истины в этом может быть. – Бент вздохнул. – Я вижу, вам многому придется научиться. По крайней мере, придется позволить мне научить вас. А теперь, полагаю, вам бы хотелось посмотреть на Монетный Двор. Людям всегда нравится смотреть на Монетный Двор. Сейчас двадцать семь минут тридцать шесть секунд второго, так что обед у них должен был уже закончиться.
Это было похоже на пещеру. Хотя бы это оправдало ожидания Мойста. Монетный двор должен быть освещен ярким живым пламенем.
Главный холл был высотой в три яруса, и собирал немного серого света из рядов зарешеченных окон. И, в смысле первичной архитектуры, этим все и исчерпывалось. Все остальное было отделами.
Отделы были встроены в стены и даже, как ласточкины гнезда, висели у потолка, снабженные ненадежными на вид деревянными лестницами. Неровный пол сам представлял собой поселок отделов, беспорядочно расположенных, непохожих один на другой, каждый с крышей на несуществующий случай дождя. В плотном воздухе мягко плавали клочки дыма. У одной из стен светилась темно‑оранжевым кузница, создавая правильную Стигийскую атмосферу. Место выглядело как загробное назначение для людей, совершивших незначительные и довольно скучные грехи.
Все это было, тем не менее, просто фоном. Господствовал надо всем в холле Дурной Пенни. Колесо было… странным.
Мойст раньше уже видел подобные колеса. Один был в Танти, и заключенные могли укреплять на нем свою сердечно‑сосудистую систему, хотелось им того или нет. Мойсту пришлось принять пару смен, прежде чем он понял, как обыграть систему. То колесо было жестокой вещью, тесной, тяжелой и гнетущей. Дурной Пенни был намного больше, но его почти будто бы и не было. Был только металлический край, который отсюда казался пугающе тонким. Мойст тщетно старался разглядеть спицы, пока не понял, что их вообще не было, только сотни тонких проволок.
– Ладно, я вижу, что оно должно работать, но… – начал он, уставившись на огромную коробку скоростей.
– Оно очень хорошо работает, я полагаю, – сказал Бент. – Есть голем, чтобы двигать его, когда необходимо.
– Но оно же непременно должно развалиться на части!
– Должно? Я не в состоянии утверждать это, сэр. А, вот и они…
Люди направлялись к ним из разных отделов и из двери в дальнем конце здания. Они двигались медленно и осторожно, с единственной целью, как живые мертвецы.
Впоследствии Мойст думал о них как о Людях Отделов. Не все из них были стариками, но даже молодые большей частью очень рано приобрели налет зрелого возраста. Очевидно, чтобы получить работу в Монетном Дворе, нужно было подождать, пока кто‑нибудь не умрет, это был случай Отделов Мертвецов. Как бы то ни было, положительным моментом было то, что когда ожидаемая вами вакансия освобождалась, вы получали работу, даже если были совсем немногим живее, чем предыдущий служащий. Люди отделов управляли полировочным отделом, прессовочным отделом, литейным (два отдела), охранным (один, но довольно большой отдел) и хранилищем с замком, который Мойст бы открыл одним чихом. Назначение других отделов остались тайной, но, возможно, они были построены на случай, если кому‑нибудь вдруг срочно понадобится отдел.
У Людей Отелов было то, что сходило в их отделах за имена: Альф, Альф Младший, Плевун, Малыш Чарли, Король Генри… но у того, кто был, так сказать, назначенным собеседником с миром за пределами отделов, было полное имя.
– Это мистер Теневой Восемнадцатый, мистер Липовиг, – сказал Бент. – Мистер Липовиг… Просто осматривается.
– Восемнадцатый? – спросил Мойст. – Вас есть еще семнадцать?
– Больше нет, сэр, – ответил Теневой, оскалившись.
– Мистер Тенистый – потомственный мастер, сэр, – сообщил Бент.
– Потомственный мастер… – без выражения повторил Мойст.
– Точно, сэр, – сказал Теневой. – Мистер Липовиг хочет узнать историю, сэр?
– Нет, – твердо ответил Бент.
– Да, – заявил Мойст, смотря на его «твердо» своим «проницательно».
– О, похоже, что хочет, – вздохнул Бент. Мистер Теневой улыбнулся.
Это была очень полная история, и требовала она долгого рассказа и много времени. В какой‑то момент Мойсту показалось, что время это подошло бы Ледниковому Периоду. Слова протекали мимо него, как грязный поток, но, как и в грязном потоке, кое‑что застревало. Пост потомственного мастера появился сотни лет назад, когда должность Начальника Монетного Двора была синекурой, данной своему собутыльнику тогдашним королем или патрицием, который использовал того как копилку и не делал ничего, кроме как появлялся время от времени с большим мешком, похмельем и многозначительным взглядом. Должность была образована, потому что возникло смутное понимание, что должен быть кто‑то ответственный, и, по возможности, трезвый.
– И вы действительно всем управляете? – быстро спросил Мойст, чтобы перекрыть поток чрезвычайно интересных фактов о деньгах.
– Точно, сэр. Временно. Начальника не было сотню лет. Pro tern.
– И как вы получаете плату?
Наступило минутное молчание, а потом мистер Теневой сказал таким тоном, будто он говорил с ребенком:
– Это – монетный двор, сэр.
– Вы сами делаете собственную зарплату?
– А кто еще это сделает, сэр? Но все официально, не так ли, мистер Бент? Он получает все квитанции. Мы, в сущности, обходимся без добавочной стоимости.
– Ну, по крайней мере, у вас прибыльное дело, – весело сказал Мойст. – Я имею в виду, что, должно быть, вам сделать деньги – раз плюнуть!
– Как‑то сводим концы с концами, сэр, да, – ответил Теневой так, как будто это была больная тема.
– Концы с концами? Вы же монетный двор! – удивился Мойст. – Как можно не делать прибыли, делая деньги?
– Расходы, сэр. Куда ни глянь – везде расходы.
– Даже от доходов?
– И там тоже, сэр. – Ответил Теневой. – Это разорительно, сэр, это на самом деле так. П’нимаете, сделать фартин’ стоит полпенни, и почти пенни – чтобы сделать полпенни. Пенни выходит за пенни с четвертью. Шестипенсовик стоит два пенса с четвертью, так что здесь мы в выигрыше. Полдоллара стоит семь пенсов. И только шесть пенсов за доллар, явное улучшение, но эт’ потому, что мы тут их делаем. Самые засранцы – это гроши, потому что ценятся они в полфартинга, а стоят шесть пенсов из‑за кропотливой работы, они такие маленькие и с дыркой в середине. Трешки, сэр, у нас только несколько человек их делают, много работы и выходит каждая за семь пенсов. И не спрашивайте меня о двухпенсовиках!
– А что с двухпенсовиками?
– Рад, что вы об этом спросили, сэр. Тщательная работа, сэр, складывается в семь и одну шестнадцатую пенса. А, да, еще шестнадцатая пенса, сэр, элим.
– Я про такой даже не слышал никогда!
– Ну, нет, сэр, вы и не могли, человек вашего‑то класса, но и он имеет место, сэр, имеет место. Милая маленькая штучка, сэр, куча крошечных деталей, изготавливаемая по традиции вдовами, стоит аж целый шиллинг из‑за такой кропотливой гравировки. У старушек уходят дни только на один, из‑за ихнего зрения и всего такого, но зато они чувствуют себя полезными.
– Но шестнадцатая часть пенни? Четверть фартинга? Что на нее можно купить?
– Вы удивитесь, сэр, но на некоторых улицах… Свечной огарок, маленькую картофелину, которая только чуть‑чуть позеленела, – ответил Теневой. – Может быть, сердцевинку яблока, которую не совсем доели. И, конечно, очень удобно кидать в коробки с пожертвованиями.
И золото, значит, якорь, да? – подумал Мойст.
Он осмотрел все обширное пространство. Здесь работало всего около дюжины человек, включая голема, о которых Мойст научился думать как о виде, к которому следует относиться как к «человеку из‑за ценности, равной человеческой», и прыщавого парня, делавшего чай и о котором Мойст так не думал.
– Похоже, вам не нужно много людей, – сказал он.
– А, ну, мы только серебряные и золотые…
– Золотистые, – быстро вмешался Бент.
– …Золотистые монеты здесь делаем, видите ли. И необычную всячину, вроде медалей. Делаем заготовки для меди и латуни, но остальное делают надомники.
– Надомники? Монетный Двор с удаленными работниками?
– Точно, сэр. Вот как вдовы. Они работают на дому. Ну вы же не будете ждать от стареньких вдовушек ковылять сюда, большинство из них без двух палок не обходится!
– Монетный Двор… То есть место, которое изготавливает деньги… нанимает людей, которые работают дома? Нет, в смысле, я знаю, что это модно, но я имею в виду… Ну, вам не кажется это странным?
– Да боги с вами, сэр, у нас есть семьи, которые целыми поколениями делали пару медяков за вечер! – счастливо поведал Тенистый. – Папа делает основной оттиск, мама доканчивает чеканку, детишки чистят и полируют… Это традиция. Наши удаленные работники – как одна большая семья.
– Хорошо, но как же сохранность?
– Если украдут хоть на фартинг, их можно будет повесить, – сообщил Бент. – Считается за государственную измену, знаете ли.
– Вы в какой семье росли? – ужаснулся Мойст.
– Должен заметить, что никто никогда так не поступал, потому что они преданны, – заявил мастер, уставившись на Бента.
– На первый раз обычно принято отрубать руку, – смилостивился добрый семьянин Бент.
– И много они денег на этом делают? – сказал Мойст, осторожно влезая между ними двумя. – В смысле заработка?
– Около пятнадцати долларов в месяц. Это тщательная работа, – ответил Теневой. – Некоторые пожилые дамы не получают столько. К нам поступает много недоброкачественных элимов.
Мойст принялся разглядывать Дурной Пенни. Колесо поднималось через главную шахту здания и выглядело слишком воздушно‑хрупким для чего‑то столь большого. Одинокий голем тяжело ступал внутри, у него была глиняная табличка на шее, а это означало, что он из тех, кто не может говорить. Мойсту стало любопытно, а знает ли об этом Голем‑Траст. У них были поразительные способы находить этих существ.
Пока он смотрел, колесо мягко замедлилось и остановилось. Молчаливый голем замер.
– Скажите, – сказал Мойст. – А зачем мучаться с золотистыми монетами? Почему просто не, ну, делать доллары из золота? Неужто так много обрезки и распылки?
– Я удивлен, что такой джентльмен, как вы, знаете такие названия, сэр, – ошеломленно сказал мастер.
– Я интересуюсь криминальным мышлением, – сказал Мойст чуть быстрее, чем намеревался. Это была правда. Нужна была только способность самоанализа.
– Похвально, сэр. О да, сэр, видели мы такие штучки, сэр, и даже больше, о да! Клянусь, мы все повидали. И покраску, и золочение, и прессовку. Даже переплавку, сэр, с примесью меди, очень тщательно сделано. Клянусь, сэр, есть люди, которые на фальшивки и подделки будут тратить по два дня, чтобы сделать ту же сумму денег, которую честно можно за день заработать.
– Не может быть!
– Вот чтоб мне провалиться, – заверил Теневой. – Ну какой здоровый разум до такого додумается?
Ну, мой, когда‑то, подумал Мойст. Так было веселее.
– Не могу и представить, – сказал он вслух.
– Так что городской совет сказал нам, что доллары должны быть золотистыми, а в основном они, честно говоря, из желтой меди, потому что блестит хорошо. О, их все равно подделывают, сэр, но тяжело сделать все точно, и Стража, если что, жестко скрутит их, и хотя бы никто не стащит золото, – сказал Теневой. – Это все, сэр? А то нам еще нужно еще до конца работы дела сделать, понимаете, а если мы останемся после конца рабочего дня, то нам придется сделать больше денег, чтоб оплатить наши сверхурочные, а если ребята подустанут, то мы начнем зарабатывать деньги быстрее, чем можем их изготовить, а все это приведет к тому, что я могу назвать только головоломкой…
– Вы имеете в виду, что если задержитесь, то придется задержаться еще больше, чтобы заплатить за первую задержку? – сказал Мойст, обдумывая то, насколько нелогичным может быть логичное мышление, если использует его достаточно большая организация.
– Именно так, сэр, – сказал Теневой. – И путь этот ведет к безумию.
– Очень короткий путь, – кивнул Мойст. – Но, если позволите, еще одно. Как у вас обстоят дела с охраной?
Бент кашлянул.
– В монетный Двор невозможно попасть снаружи, не из банка, когда все заперто, мистер Липвиг. По договоренности со Стражей, кто‑нибудь вне службы патрулирует по ночам оба здания, с некоторыми из наших собственных охранников. Здесь они одеты в официальную банковскую униформу, конечно, потому что Стража настолько убога, но они, как вы понимаете обеспечивают профессиональный подход.
Ну, да, подумал Мойст, подозревая, что его опыт общения со стражами порядка было несколько глубже, чем опыт Бента. Деньги, возможно, и в безопасности, но спорю, что вы частенько недосчитываетесь моря кофе и карандашей.
– Я думал о… Дневном времени, – сказал он. Люди Отделов посмотрели на него пустыми взглядами.
– А, это, – отозвался мистер Теневой. – Этим мы сами занимаемся. По очереди. На этой неделе охраняет Малыш Чарли. Покажи ему свою дубинку, Чарли.
Один из людей вытащил из костюма большую палку и робко ее поднял.
– Еще был значок, но он потерялся, – сообщил Теневой. – Только это не имеет значения, потому что мы все знаем, чья очередь. А когда уходим, то этот человек обязательно всем напомнит ничего не красть.
Последовало молчание.
– Ну что ж, похоже, что у вас тут все схвачено, – сказал Мойст, потирая руки. – Благодарю, джентльмены!
И они прошествовали прочь, каждый в свой отдел.
– Вероятно, очень немного, – сказал Бент, провожая их взглядом.
– Ммм? – протянул Мойст.
– Я уверен, вы прикидывали, сколько денег выходит вместе с ними.
– Ну, да.
– Я думаю, совсем немного. Они говорят, что через некоторое время деньги становятся просто… материалом, – сказал главный кассир, направляясь обратно к банку.
– Чтобы сделать пенни, нужно затратить больше, чем пенни, – пробормотал Мойст. – Это со мной что‑то не так, или это все неправильно?
– Но, видите ли, когда он изготовлен, пенни остается пенни, – заметил мистер Бент. – Вот в чем магия.
– Да ну? Слушайте, это медный диск. Чем еще он может стать?
– В течение года, практически всем, – мягко ответил Бент. – Он станет несколькими яблоками, частью повозки, парой шнурков, некоторым количеством сена, часом владения места в театре. Может даже стать маркой и послать письмо, мистер Липовиг. Может использоваться триста раз и все равно – и это радует – останется тем же пенни, готовым и охотным к использованию еще раз. Это не яблоко, которое может испортиться. Его стоимость закреплена и стабильна. Он не расходуется.
Глаза мистера Бента опасно блестели, и один дергался.
– А все потому, что в конечном счете он стоит крошечную часть вечного золота!
– Но это просто кусочек металла. Если б мы использовали вместо монет яблоки, то их хотя бы можно было есть, – сказал Мойст.
– Да, но его можно съесть один раз. А пенни – это, так сказать, вечное яблоко.
– Которое нельзя съесть. И яблоню не посадишь.
– Можно использовать деньги, чтобы сделать больше денег, – заметил Бент.
– Да, но как можно сделать больше золота? Алхимики не могут, гномы крепко держатся за то, что у них есть, Агатейцы нам тоже не дадут. Почему не перейти на серебряный стандарт? В Банбадуке так делают.
– Могу себе представить, они ведь иностранцы, – отозвался Бент. – Но серебро чернеет. Золото – нетускнеющий металл.
И опять был этот тик: ясно, что золото крепко захватило этого человека.
– Вы достаточно увидели, мистер Липовиг?
– Пожалуй, даже чересчур много.
– Тогда давайте пойдем встретимся с председателем.
Мойст проследовал за Бентом с его отрывистой походкой два пролета мраморной лестницы и дальше по коридору. Они остановились перед парой дверей темного дерева, и мистер Бент постучал – не один раз, а последовательностью стуков, так что это предполагало код. Потом очень осторожно толкнул дверь.
Кабинет председателя был просторным и просто меблирован весьма дорогими вещами. Всюду виднелись бронза и медь. Вероятно, последнее сохранившееся дерево какого‑то редкого, экзотического вида срубили, чтобы создать стол председателя, который был предметом зависти и таким большим, что в нем можно было хоронить. Он блестел глубоким, глубоким зеленым цветом и говорил о власти и неподкупности. Мойст допустил, что он, как всегда бывает, врал.
Очень маленький песик сидел в латунном ящике для входящих бумаг, но только когда Бент сказал «Мистер Липовиг, госпожа председатель», Мойст осознал, что стол занят еще и человеком. Голова очень маленькой, очень почтенной, седовласой женщины вглядывалась в него поверх этого стола. На нем по обе стороны от нее, сияя серебристой сталью в этом мире вещей золотого цвета, покоились два заряженных арбалета, укрепленные на маленьких шарнирах. Женщина как раз убирала свои худые маленькие руки от курков.
– О да, как мило, – раздалась ее трель. – Я – миссис Роскошь. Присаживайтесь, мистер Липовиг.
Он так и сделал, пытаясь оказаться как можно дальше от текущей зоны досягаемости арбалетов, и пес спрыгнул со стола на его колено со счастливым и сокрушительным энтузиазмом.
Это был самый маленький и уродливый пес из всех виденных Мойстом. Выпученными глазами, будто вот‑вот взорвутся, он напоминал золотую рыбку. Нос, наоборот, похоже, был вдавлен внутрь. Пес тяжело хрипел, и у него были такие кривые ноги, что он, должно быть, время от времени об них сам же и спотыкался.
– Это мистер Непоседа, – представила пожилая женщина. – Обычно он к людям не привязывается, мистер Липовиг. Я впечатлена.
– Привет, мистер Непоседа, – сказал Мойст. Пес тявкнул и покрыл лицо Мойста всем тем, что лучшего есть в собачьей слюне.
– Вы ему нравитесь, мистер Липовиг, – одобрительно заметила миссис Роскошь. – Сможете угадать породу?
Мойст вырос бок о бок с собаками и довольно хорошо разбирался в породах, но что касается мистера Непоседы, то тут просто не с чего было начать. Так что он решился обратиться к честности.
– Все? – предположил он.
Миссис Роскошь засмеялась, и смех этот звучал на шестьдесят лет моложе, чем было ей.
– Очень точно! Его мать была чистокровной гончей, они раньше были очень популярны в королевских дворцах. Но однажды ночью она сбежала, стоял жуткий лай, и, боюсь, мистер Непоседа – сын многих отцов, бедняжка.
Мистер Непоседа повернул к Мойсту оба душевных глаза, и выражение морды у него стало немного искаженным.
– Бент, мистер Непоседа, похоже, испытывает затруднения, – сказала миссис Роскошь. – Пожалуйста, выведи его на маленькую прогулочку в сад, ладно? Я думаю, что молодые служащие не дают ему достаточно времени.
Быстрая тень грозовой погоды пробежала по лицу главного кассира, но он покорно снял с крючка красный поводок.
Маленький пес зарычал.
Еще Бент достал пару толстых кожаных перчаток и проворно их одел. Под возрастающее рычание он с большой осторожностью поднял собаку, обхватил ее одной рукой и, не издав не единого звука, вышел.
– Так это вы – знаменитый Главный Почтмейстер, – сказала миссис Роскошь. – Не кто иной, как человек в золотом. Хотя, как я замечу, не этим утром. Подойди поближе, мальчик, дай посмотреть на тебя на свету.
Мойст приблизился, и старая леди неловко поднялась при помощи двух тростей с набалдашниками слоновой кости. Одну из них она бросила, схватила подбородок Мойста и стала пытливо разглядывать его лицо, поворачивая его голову так и эдак.
– Хммм, – протянула она, отступая. – Как я и думала…
Оставшаяся трость ударила Мойста сзади по ногам и подкосила, как соломинку. Пока он ошарашено лежал на толстом ковре, миссис Роскошь триумфально продолжила:
– Ты вор, мошенник и хитроумный и изобретательный жулик! Признай это!
– Неправда! – слабо запротестовал Мойст.
– И лжец, – радостно добавила миссис Роскошь. – И наверняка самозванец! Ой, не трать зря на меня этот невинный взгляд. Я сказала, что вы негодяй, сэр! Я бы не доверила тебе даже ведро воды, если бы у меня панталоны горели!
Потом она сильно ткнула ему в грудь:
– Ну, ты что, весь день тут собираешься разлеживаться? – рявкнула она. – Вставай, парень, я же не говорила, что ты мне не нравишься!
С кружащейся головой Мойст настороженно поднялся на ноги.
– Дайте вашу руку, мистер Липовиг, – потребовала миссис Роскошь. – Главный Почтмейстер? Да ты просто шедевр! Давай сюда!
– Что? О… – Мойст схватил руку старушки. Это было как пожатие руки холодному пергаменту. Миссис Роскошь рассмеялась.
– А, да, прямо как открытое и обнадеживающее рукопожатие моего покойного мужа. Ни у какого честного человека не может быть рукопожатия честнее этого. Как так получилось, что вас так долго не заносило в финансовую область?
Мойст осмотрелся. Они были одни, все его карты были раскрыты, и некоторых людей просто не существовало способа обмануть. Мы тут имеем, сказал себе Мойст, Типичную Задорную Старушку: индюшачья шея, смущающее чувство юмора, радостное удовольствие от мягкой жестокости, прямота в разговорах, которая заигрывает с грубостью, и что, важнее, заигрывает с заигрыванием. Нравится думать, что она не «леди». Забавляется со всем, что не рискует упасть, причем с таким взглядом, который говорит «Я могу делать, что хочу, потому что я старая. И я питаю слабость к мошенникам». Таких старушек было непросто одурачить, но в этом и не было необходимости. Мойст расслабился. Иногда сбросить маску было величайшим облегчением.
– Ну, по крайней мере, я не самозванец, – сказал он. – Мойст фон Липвиг – мое настоящее имя.
– М‑да, не могу себе представить, чтобы в этом деле у тебя был какой‑то выбор, – отозвалась миссис Роскошь, направляясь обратно к своему месту. – Как бы то ни было, ты, похоже, морочишь головы всем подряд и постоянно. Садитесь, мистер Липовиг, я не укушу.
Последнее было сказано с видом, который посылал сообщение «Но дайте мне полбутылки джина и пять минут найти зубы, и тогда посмотрим!» Она указала на стул рядом с собой.
– Что? Я думал, я уволен? – воскликнул Мойст, оттягивая время.
– Правда? Почему это?
– Из‑за всего того, что вы сказали?
– Я не сказала, что думаю, что ты плохой человек, – заметила миссис Роскошь. – И мистеру Непоседе ты нравишься, а он удивительно хорош в оценке людей. Кроме того, по словам Хэвлока, ты чудеса сотворил с нашей Почтой. – Миссис Роскошь протянула руку куда‑то вниз и водрузила на стол внушительную бутыль джина. – Глотнете, мистер Липовиг?
– Э‑э, не в этот раз.
Миссис Роскошь втянула воздух.
– У меня не много времени, сэр, но, к счастью, много джина.
Мойст посмотрел, как она наливает лишь немногим меньше летальной дозу в бокал.
– У тебя есть девушка? – спросила она, поднимая стакан.
– Да.
– Она знает, что вы за тип?
– Да. Я часто напоминаю ей об этом.
– Не верит, м? Ах, таковы все влюбленные женщины, – вздохнула миссис Роскошь.
– Вообще‑то я не думаю, что ее это волнует. Она не просто обычная девушка.
– А, и видит твою скрытую суть? Или, может, ту скрытую суть, которую ты тщательно возвел, чтобы люди находили ее? Люди вроде тебя… – она сделала паузу и продолжила – вроде нас заводят по меньшей мере одну скрытую сущность для любознательных гостей, так ведь?
Мойст ничего на это не ответил. Разговаривать с миссис Роскошь было все равно, что стоять напротив волшебного зеркала, которое раскрывало тебя до изнанки. Он только сказал:
– Большинство ее знакомых – големы.
– О? Здоровые глиняные люди, которые предельно надежны и кому нечего предъявить в отделе штанов? Что она находит в тебе, мистер Липовиг? – она ткнула его пальцем, похожим на сырную соломину.
У Мойста открылся рот.
– Верную противопо‑ложность, я уверена, – сказала миссис Роскошь, похлопав его по руке. – И Хэвлок, значит, послал тебя сюда объяснить мне, как управлять моим банком. Можешь звать меня Топси.
– Ну, я… – объяснить ей, как управлять ее банком? Так это не подразумевалось.
Топси наклонилась поближе.
– Я никогда не имела ничего против Душечки, знаешь ли, – сказала она, слегка понизив голос. – Очень милая девушка, хоть и жирная, как ярд лярда. И она была не первой. Далеко не так. Я и сама когда‑то была любовницей Джошуа.
– Правда? – он знал, что ему придется все это выслушать, вне зависимости от того, хотелось ему этого или нет.
– О да, – ответила миссис Роскошь. – Люди тогда больше понимали. Все это было вполне приемлемым. Мы с его женой обычно собирались раз в месяц на чай, чтобы обсудить его график, и она говорила, что рада, что может выпустить его из‑под каблука. Разумеется, в то время любовница должна была быть женщиной многих достоинств.
Она вздохнула.
– Сейчас, конечно, достаточно способности крутиться вокруг шеста вверх тормашками.
– Устои везде рушатся, – согласился Мойст. Это была хорошая ставка. Они всегда рушились.
– Банковское дело на самом деле очень похоже, – сказала Топси, как бы мысля вслух.
– Прошу прощения?
– Я имею в виду, что результат‑то все равно будет таким же, но стиль должен как‑то учитываться, ты не думаешь? Нужен блеск. Нужна изобретательность. Действо нужно, а не просто деятельность. Хэвлок говорит, что это твой конек, – она кинула Мойсту вопросительный взгляд. – В конце концов, ты сделал Почту почти героичным предприятием, да? Люди часы сверяют по прибытию Орлейского экспресса. Раньше они сверяли календари!
– Щелкающие башни все еще приносят некоторый убыток, – пробурчал Мойст.
– Удивительно небольшой, всевозможно обогащая при этом человеческое общество, и, несомненно, свою долю получают и налоговики Хэвлока. У вас дар приводить людей в восторг, мистер Липовиг.
– Ну, я… ну, полагаю, да, – выдавил он. – Я знаю, что чтобы продать сосиску, надо уметь продавать шипение.
– Прекрасно, прекрасно, – сказала Топси, – но я надеюсь, ты знаешь, что каким бы хорошим продавщиком шипения ты ни был, рано или поздно надо будет дать сосиску, ммм?
Она подмигнула ему так, что женщину помоложе за это бы посадили.
– Между прочим, – сказала она, – помнится слух, что боги указали тебе путь к захороненному сокровищу, с помощью которого ты восстановил Почту. Что было на самом деле? Топси можешь рассказать.
Наверное, и впрямь мог, решил он и заметил, что хотя ее волосы были редкими и почти белыми, они все еще хранили бледный след оранжевого, который намекал на более яркую рыжину в прошлом.
– Это были мои припрятанные накопления за годы мошенничества, – поведал он.
Миссис Роскошь захлопала в ладоши.
– Чудесно! Вот уж и впрямь сосиска! Это так… соответствующе. У Хэвлока всегда был нюх на людей. У него, знаешь, большие планы насчет города.
– Подприятие, – сказал Мойст. – Да, знаю.
– Подземные улицы, и новые доки, и все такое, – продолжала Топси. – А для всего этого правительству нужны деньги, а деньгам нужны банки. К сожалению, люди почти потеряли веру в банки.
– Почему?
– Потому что обычно мы теряем их деньги. В основном не для какой‑то цели. Крушение в 88, Крушение 93‑го, Крушение 98‑го… Хотя последнее было скорее похоже не на крах, а на звон. Мой покойный муж раздавал ссуды направо‑налево, так что нам пришлось влезать в страшные долги и прочие результаты сомнительных решений. Теперь у нас старушки хранят свои деньги, потому что всегда так делали и милые молодые служащие все еще вежливы и у двери все еще стоит медная миска для их маленьких собачек, чтобы пить оттуда. Вы можете что‑то с этим поделать? Я прекрасно знаю, что запасы старушек подходят к концу.
– Ну, э, у меня, может, и есть парочка идей, – сообщил Мойст, – но это все еще некоторый шок. Я вообще‑то совсем не представляю себе, как работает банк.
– Никогда не клал в банк деньги?
– Только не внутрь, нет.
– А как, ты предполагаешь, он работает?
– Ну, берете деньги богачей, ссужаете их подходящим людям под проценты и возвращаете как можно меньше этих процентов.
– Да, а каков подходящий человек?
– Кто‑то, кто может доказать, что ему не нужны деньги?
– О, как цинично. Но общую идею ты ухватил.
– Не бедным, значит?
– Только не в банках, мистер Липовиг. Никому, чей доход меньше полутора сотен долларов в год. Для этого изобрели носки и матрасы. Мой покойный муж всегда говорил, что единственный способ сделать деньги на бедняках – это оставить их бедняками. В деловой жизни он был не очень‑то добрым человеком. Есть еще какие‑нибудь вопросы?
– Как вы стали председателем?
– Председателем и управляющим, – гордо поправила Топси. – Джошуа нравилось держать все под контролем. О да, у него это так получалось, ну конечно…
Последнее было сказано почти про себя.
– А теперь я занимаю обе должности из‑за древней магии под названием «владеление пятидесятью процентами акций».
– Я думал, что магия в пятидесяти одном проценте, – заметил Мойст. – Разве остальные владельцы не могут заставить…
Дверь в дальнем конце комнаты распахнулась и вошла высокая женщина в белом, везя за собой тележку, содержимое которой было накрыто тканью.
– Время принять лекарства, миссис Роскошь, – возвестила она.
– Они мне вообще не помогают, Сестра! – отрезала старушка.
– И вы знаете, что доктор сказал больше никакого алкоголя, – сказала сиделка. Она обвинительно посмотрела на Мойста.
– Ей сказали больше никакого алкоголя, – повторила она, очевидно предполагая, что он где‑то у себя припрятал пару бутылок.
– Ну а я говорю – больше никакого доктора! – заявила миссис Роскошь, заговорщицки подмигивая Мойсту. – Мои так называемые пасынок и падчерица за это платят, представляете? Да они меня отравить задумали! И все говорят, что я свихнулась…
Раздался стук в дверь, скорее как просьба войти, чем объявление о намерении. Миссис Роскошь двинулась с впечатляющей скоростью, и, когда дверь раскрылась, арбалеты уже поворачивались.
Вошел мистер Бент со все еще рычащим мистером Непоседой на руках.
– Я же говорила, что пять раз, мистер Бент! – закричала миссис Роскошь. – Я могла попасть в мистера Непоседу! Вы считать не умеете?
– Я прошу прощения, – отозвался Бент, осторожно водружая мистера Непоседу в ящик. – И я умею считать.
– Ну и кто у нас такой непоседа? – сказала миссис Роскошь, в то время как пес чуть не взрывался от сумасшедшего радостного волнения видеть кого‑то, кого он не видел самое большее десять минут. – Ты был послушным мальчиком? Он был послушным мальчиком, мистер Бент?
– Да, мадам. Чрезмерно, – яд змеиного мороженного не мог быть холоднее. – Могу я вернуться к своим обязанностям?
– Мистер Бент думает, я не знаю, как управлять банком, правда ведь, мистер Непоседа? – промурлыкала миссис Роскошь песику. – Глупый этот мистер Бент, правда? Да, мистер Бент, вы можете идти.
Мойст припомнил старую банбадукскую пословицу: «Если старушка злобно разговаривает со своей собакой, то эта собака – обед». Это поразительно подходило к случаю, и случай этот был неподходящим для того, чтобы быть рядом.
– Ну, было приятно познакомиться с вами, миссис Роскошь, – сказал он, поднимаясь. – Я… Обдумаю все.
– Он был у Хьюберта? – спросила миссис Роскошь, видимо, у собаки. – Прежде, чем он уйдет, ему надо побывать у Хьюьерта. Думаю, он немножко путается в финансах. Отведите его к Хьюберту, мистер Бент. Хьюберт хорошо объясняет.
– Как пожелаете, мадам, – откликнулся Бент, уставившись на мистера Непоседу. – Я уверен, что выслушав объяснения Хьюберта о денежном потоке, он больше не будет немножко  путаться. Прошу вас, следуйте за мной, мистер Липвиг.
Пока они спускались, Бент безмолствовал. Он поднимал свои безразмерные ступни осторожно, как будто идя по полу, усыпанному булавками.
– Миссис Роскошь – живенькая старушенция, да? – рискнул Мойст.
– Думаю, она то, что принято называть «оригиналом», сэр, – мрачно отозвался Бент.
– Немного утомляет временами?
– Я не буду это комментировать, сэр. Миссис Роскошь принадлежат пятьдесят один процент акций моего банка.
Его банка, отметил Мойст.
– Странно, – сказал он. – Она только что сказала мне, что владеет только пятидесятью процентами.
– И собакой, – ответил Бент. – У собаки один процент, наследство от покойного Сэра Джошуа, а собака принадлежит миссис Росокшь. У покойного Сэра Джошуа, было, как я понимаю, так называемое проказливое чувство юмора, мистер Липовиг.
И собаке принадлежит часть банка, подумал Мойст. И правда, какие эти Роскоши веселые люди.
– Полагаю, вам это не кажется слишком забавным, – сказал он.
– Я с удовольствием признаю, что я ничего не считаю забавным, сэр, – ответил Бент, когда они достигли основания лестницы. – У меня нет никакого чувства юмора. Вообще нет. Это френологически доказано. У меня Синдром Нихтлахена‑Кейнвортца, что по какой‑то непонятной причине понимается как печальный факт. Я же, напротив, рассматриваю это как дар. Счастлив сказать, что вид толстяка, поскальзывающегося на банановой кожуре, понимаю только как несчастный случай, который подчеркивает необходимость избавления от бытовых отходов.
– Вы не пробовали… – начал было Мойст, но Бент предостерегающе поднял руку.
– Прошу вас! Повторяю, я не считаю это тяжестью! И позвольте сказать, меня раздражает, когда люди воспринимают это именно так! Не стоит пытаться рассмешить меня, сэр! Если бы у меня не было ног, вы бы постарались заставить меня бегать? Я вполне счастлив, благодарю!
Он остановился около очередной пары дверей, немного успокоился и схватился за ручки.
– А теперь, может быть, следует воспользоваться возможностью показать вам, где… я бы сказал, выполняется серьезная работа, мистер Липовиг. Это всегда называлось счетной палатой, но я предпочитаю представлять это как, – он потянул на себя двери, которые величественно распахнулись, – мой мир.
Это было впечатляюще. И первым впечатлением, которое получил Мойст, было: это Ад в день, когда не нашлось спичек.
Он уставился на ряды согнутых спин, что‑то неистово черкающих. Никто не поднял головы.
– Под этой крышей я не допущу счетов, Счетных Костей или других бесчеловечных приборов, мистер Липовиг, – сообщил Бент, двигаясь по центральному проходу. – Человеческий мозг способен не допускать погрешностей в мире чисел. Раз уж мы их изобрели, то как может быть иначе? Мы здесь точны, сэр, точны… – быстрым движением Бент вытянул листок бумаги из ящика для исходящих с ближайшего стола, бегло его просмотрел и бросил обратно с легким мычанием, которое означало то ли его одобрение тому, что служащий все сделал правильно, то ли разочарование от того, что он не нашел ничего неправильного.
Листок был напичкан вычислениями, и ни один смертный точно никак не мог их проверить с одного взгляда. Но Мойст не поставил бы и пенни на то, что Бент не рассчитал каждую строчку.
– В этой комнате мы в сердце банка, – гордо возвестил главный кассир.
– В сердце, – тупо отозвался Мойст.
– Здесь мы вычисляем прибыль, и хранение, и закладные, и цены, и… фактически, все. И мы не ошибаемся.
– Что, никогда?
– Ну, почти никогда. О, некоторые личности иногда допускают ошибку, – признал Бент с презрением. – К счастью, я проверяю каждое вычисление. Ни одна ошибка мимо меня не пройдет, можете на это рассчитывать. Ошибка, сэр, – это хуже, чем грех, по причине того, что грех часто зависит от точки зрения, личного мнения или даже определенного времени, но ошибка – это факт, и она требует исправления. Я вижу, что вы предусмотрительно не усмехаетесь, мистер Липовиг.
– Нет? В смысле нет. Не усмехаюсь! – ответил Мойст. Черт. Он забыл древнюю истину: когда пристально наблюдаешь, позаботься о том, чтоб никто пристально не наблюдал за тобой.
– Но вы, тем не менее, потрясены, – заметил Бент. – Вы пользуетесь словами, и мне говорили, что делаете это хорошо, но слова мягки и умелым языком могут быть выбиты в разные значения. Числа жесткие. О, с ними можно мошенничать и обманывать, но нельзя изменить их природу. Тройка – это тройка. Нельзя уговорить ее стать четверкой, даже если вы ее расцелуете.
Где‑то в зале раздалось слабое хихиканье, но мистер Бент, видимо, не заметил.
– И они не слишком снисходительны. Мы здесь очень усердно работаем над тем, что должно быть сделано, – продолжал он. – А вот здесь сижу я, в самом центре…
Они достигли ступенек большого возвышения в центре комнаты. Как только они сделали это, мимо них уважительно пробралась худая женщина в белой блузке и длинной черной юбке и положила пачку бумаг в ящик, где уже скопилась довольно высокая гора. Она бросила взгляд на мистера Бента, который сказал «Спасибо, мисс Дрэйпс». Он был слишком занят, демонстрируя чудеса помоста с полукруглым столом сложного дизайна, чтобы заметить выражение, которое промелькнуло на ее маленьком бледном лице. А вот Мойст заметил, и прочел в нем тысячу слов, возможно, написанных в ее дневнике, но никогда никому не показанных.
– Видите? – нетерпеливо спросил главный кассир.
– М‑м‑м? – протянул Мойст, провожая взглядом семенящую прочь женщину.
– Вот здесь, видите? – повторил Бент с тем, что казалось почти энтузиазмом. – С помощью этих педалей я могу двигать стол, чтобы смотреть в любую сторону комнаты! Это паноптикум моего маленького мира. Ничто от меня не ускользнет! – он яростно закрутил педали, и весь помост начал с грохотом вращаться. – И можно поворачивать на двух скоростях, видите, из‑за этих гениальных…
– Вижу, что почти ничего от вас не ускользает, – сказал Мойст, когда мисс Дрэйпс села на место. – Но мне не хотелось бы отрывать вас от работы.
Бент кинул взгляд на ящик и слегка пожал плечами.
– Эта пачка? Много времени она не займет, – сказал он, устанавливая ручник и поднимаясь. – Кроме того, я думаю, что вам очень важно увидеть, как это у нас налажено, прежде чем мне придется отвести вас к Хьюберту.
Тут он слегка кашлянул.
– А с Хьюбертом у вас, выходит, не налажено? – предположил Мойст, направляясь обратно к главному залу.
– Уверен, что намерения у него самые лучшие, – сказал Бент, оставив слова висеть в воздухе как петлю.
В зале господствовала величественная тишина. Несколько человек были за прилавками, старая леди за дверью смотрела, как ее собака пьет из своей медной миски, и любые слова произносились приемлемо‑приглушенным тоном. Мойст всей душой был расположен к деньгам, они были одной из его любимейших вещей, но они не должны были быть чем‑то, о чем надо говорить потише, чтоб вдруг не проснулись. Если деньги здесь и говорили, то шепотом.
Главный кассир отворил маленькую и не слишком приметную дверь, скрытую за лестницей и какими‑то растениями в кадках.
– Пожалуйста, будьте осторожны, здесь всегда мокрый пол, – предупредил он и указал путь вниз по широким ступеням в огромнейший из всех виденных Мойстом подвалов. Каменные своды, поддерживающие красиво облицованный потолок, простирались далеко во мрак. Повсюду были свечи, а в центре что‑то сверкало и наполняло пространство с колоннами бледно‑голубым светом.
– Это когда‑то было криптой храма, – объяснил шедший впереди Бент.
– Вы хотите сказать, что это место не просто выглядит, как храм?
– Строилось как храм, да, но никогда в этом качестве не использовалось.
– Правда? – спросил Мойст. – А какого бога?
– Никакого, как оказалось. Один из королей Анка приказал его построить около девятиста лет назад, – ответил Бент. – Думаю, это случай спекулятивного строения. То есть он не имел в виду какого‑то конкретного бога.
– Надеялся, что какой‑нибудь подвернется?
– Именно, сэр.
– Как для синиц? – сказал Мойст, внимательно вглядываясь во все вокруг. – Это место что, вроде небесной кормушки?
Бент вздохнул:
– Вы красочно выражаетесь, мистер Липовиг, но, полагаю, в этом есть некоторая правда. В любом случае, это не сработало. Потом это стало хранилищем на случай осады, крытым рынком, ну и так далее, пока его не заполучил Джокателло Ла Вис, когда город не выполнил обязательств заема. Это все есть в официальной истории. Не правда ли, прекрасное совокупление?
После долгой паузы Мойст произнес:
– Неужели?
– Вы так не считаете? Мне говорили, что здесь ее больше, чем где‑либо еще в городе.
– Правда? – спросил Мойст, нервно оглядываясь. – Э, надо приходить сюда в какое‑то определенное время?
– Ну, обычно в часы работы банка, но иногда пускаем группы по договоренности.
– Вы знаете, – проговорил Мойст, – Думаю, смысл беседы от меня немного ускользает…
Бент неопределенно махнул на потлок.
– … Я имел ввиду сочетание куполов, – пояснил он. – Или, точнее, сводов.
– А! Ну да! Конечно! – произнес Мойст. – Знаете, я не удивлюсь, если немногие люди об этом догадываются.
А потом Мойст увидел сверкающий среди арок Хлюпер.

Глава 3

Хлюпер – Правильный Хьюберт – Один очень большой матрас – Кое‑какие наблюдения по поводу туризма – Глэдис делает сэндвич – Офис Слепых Писем – Наследие Миссис Роскошь – Зловещее послание – План бегства – Еще более зловещее послание, точно куда зловещее, чем первое – Мистер Липовиг садится не в ту карету 
Мойст раньше уже видел, как гнут и выдувают стекло, и он восхищался мастерством людей, которые это делали, как может восхищаться человек, чье единственное мастерство – это гнуть слова. Кто‑то из этих гениев, наверное, поработал и здесь. Также как и их двойники с гипотетической Другой Стороны – стеклодувы, продавшие душу какому‑нибудь литому богу за умение выдувать стекло в спирали, разделенные на части бутыли и формы, которые казались и очень близкими, и в то же время удаленными на какое‑то расстояние. По стеклянным трубам журчала, струилась и, да, хлюпала вода. Чувствовался запах соли.
Бент подтолкнул Мойста, указал на невероятную деревянную вешалку и молча протянул ему длинный желтый непромокаемый плащ и такой же головной убор. Сам он уже облачился в похожую форму и магическим образом добыл откуда‑то зонт.
– Платежный баланс, – объяснил он, пока Мойст натягивал дождевик. – У него все никак не получается установить его правильно.
Где‑то раздался грохот, и на них брызнули капли воды.
– Видите? – добавил Бент.
– Что эта штуковина делает? – спросил Мойст.
Бент закатил глаза.
– Черт знает, небеса догадываются, – он повысил голос – Хьюберт? У нас гость!
Отдаленные всплески стали громче, и из‑за стеклянных изделий показалась фигура.
Правильно это или нет, но Хьюберт – это одно из имен, которым сразу придаешь форму. Мойст бы первым согласился с тем, что бывают высокие и худые Хьюберты, но этот Хьюберт был самой правильной хьюбертовской формы, то есть коренастый и пухлый. Хотя у него были рыжие волосы, что, по опыту Мойста, было необычным для стандартной модели Хьюберта. Волосы росли очень густо и торчали из головы как щетина на щетке. Высотой сантиметров в десять, их, похоже, стригли с помощью ножниц для стрижки овец и уровня. На них можно было поставить блюдце с чашкой.
– Гость? – нервно спросил Хьюберт. – Чудесно! У нас тут внизу гости нечасто бывают!
Хюьерт носил длинный белый халат с нагрудным карманом, полным карандашей.
– Правда? – спросил Мойст.
– Хьюберт, это мистер Липовиг, – сказал Бент. – Он здесь, чтобы… Узнать о нас.
– Я Мойст, – сказал Мойст, делая шаг вперед со своей лучшей улыбкой и протягивая руку.
– Ой, простите. Надо было дождевики ближе к двери повесить, – сокрушился Хьюберт. Он посмотрел на руку Мойста как на какое‑то интересное устройство, а потом осторожно ее пожал. – Вы нас не в лучшее время видите, мистер Липвик.
– Правда? – проговорил Мойст, все еще улыбаясь. Ну как эти волосы вот так стоят, задавался он вопросом. Клей он использует, что ли?
– Мистер Липовиг – главный Почтмейстер, Хьюберт, – сообщил Бент.
– Да? О. Я в последнее время нечасто выходил из подвала, – объяснил Хьюберт.
– Правда? – сказал Мойст, теперь его улыбка стала немного стеклянной.
– Нет, понимаете, мы тут так близки к завершению, – продолжил Хьюберт. – Думаю, мы почти добились…
– Мистер Хьюберт уверен, что это… устройство – что‑то вроде хрустального шара, показывающего будущее, – пояснил Бент и закатил глаза.
– Возможные варианты будущего. Будет ли мистеру Липостику угодно увидеть его в действии? – спросил Хьюберт, дрожа от энтузиазма и рвения. Только человек с каменным сердцем сказал бы «нет», так что Мойст предпринял чудесную попытку показать, что это было всем, о чем он мечтал.
– С удовольствием, – согласился он, – но что конкретно оно делает?
Слишком поздно он уловил знаки. Хьюберт схватился за лацканы своего халата, как будто готовился к выступлению и весь исполнился жаждой общения, или, по крайней мере, жаждой долго говорить в твердой уверенности, что это то же самое.
– Хлюпер, как его любя зовут, – это то, что я называю кавычки открываются аналоговая машина кавычки закрываются. Он решает задачи, не подразумевая их как числовое выражение, но фактически в точности воспроизводит их в формах, которыми мы можем управлять: в данном случае, денежный поток и его действия внутри нашего общества становятся водой, текущей через стеклянную матрицу – Хлюпер. Геометрическая форма некоторых емкостей, действие клапанов и, как я говорю, хитроумно наклоняемые ведра и потокорегулирующие винты позволяют Хлюперу моделировать весьма сложные и запутанные дела. Также мы можем менять начальные условия, чтобы изучить присущие системе закономерности. Например, что случится, если уменьшить рабочую силу города вдвое, мы можем выяснить с помощью регулировки некоторых клапанов, вместо того, чтобы выйти на улицы и убить людей.
– Какое усовершенствование! Браво! – отчаянно воскликнул Мойст и зааплодировал.
Никто не присоединился. Он засунул руки в карманы.
– Э, может, вам продемонстрировать менее, эм, драматичный пример? – рискнул Хьюберт.
Мойст кивнул.
– Да, – сказал он. – Покажите… Покажите мне, что происходит, когда люди сыты по горло банками.
– А, знакомый случай! Игорь, поставь программу пять! – прокричал Хьюберт какому‑то силуэту, виднеющемуся в чаще стеклянного оборудования. Раздались звуки скрипящих поворачиваемых винтов и журчание наполняемых резервуаров.
– Игорь? – повторил Мойст. – У вас есть Игорь?
– О, да, – сказал Хьюберт. – Вот как я получаю этот прекрасный свет. Они знают секрет заточения молний в банки! Но пусть это вас не беспокоит, мистер Липоспик. Просто то, что у меня на службе Игорь и я работаю в подвале, еще не значит, что я какой‑нибудь безумец, ха‑ха‑ха!
– Ха‑ха, – согласился Мойст.
– Ха‑хах‑хах! – произнес Хьюберт. – Хахахахаха!!! Ах‑хахахахахаха!!!!!..
Бент похлопал его по спине. Хьюберт закашлялся.
– Извините, это все из‑за здешнего воздуха, – пробормотал он.
– Определенно выглядит… Сложной, эта ваша штуковина, – сказал Мойст, в попытке отыскать вокруг что‑нибудь нормальное.
– Э, да, – слегка отстраненно сказал Хьюберт. – И мы ее постоянно совершенствуем. Например, поплавки, соединенные с имкусно снабженными пружинами шлюзами где‑нибудь в Хлюпере позволяют изменению уровня в одной колбе автоматически влиять на потоки в нескольких других частях системы…
– А зачем это? – спросил Мойст, наугад указав на круглую бутыль, подвешенную в трубах.
– Клапан Фаз Луны, – сразу же ответил Хьюберт.
– Луна влияет на то, как обращаются деньги?
– Мы не знаем. Может. Погода точно влияет.
– Правда?
– Определенно! – засиял Хьюберт. – И мы постоянно добавляем новые воздействия. Честное слово, я не успокоюсь, пока моя чудесная машина не сможет полностью отразить все до последней детали экономического цикла нашего великого города!
Раздался звонок, и Хьюберт добавил:
– Спасибо, Игорь! Запускай!
Что‑то лязгнуло, и разноцветная вода начала пениться и струиться по самым крупным трубам. Хьюберт вместе с голосом повысил длинный указательный палец.
– Теперь, если мы понизим общественное доверие к банковской системе – смотрите вот на эту трубу – вот здесь увидите поток наличности, вытекающий из банков в Колбу Двадцать восемь, пока что обозначенную как Старый Носок Под Матрасом. Даже весьма богатые люди не хотят, чтобы их деньги были вне их контроля. Видите, как матрас наполняется, или, может, лучше сказать… толстеет?
– Это будто очень много матрасов, – согласился Мойст.
– Я предпочитаю думать об этом как об одном матрасе высотой в треть мили.
– Правда? – отозвался Мойст.
Плюх!  Где‑то открылись клапаны, и вода понеслась по новому пути.
– Теперь видите, как пустеют банковские ссуды, по мере того как вода течет в Носок? Бубульк!  – Обратите внимание на Резервуар Одиннадцать, вон там. Это значит, что расширение бизнеса замедляется… Вот оно, вот…
Кап! 
– Теперь смотрите на Ведро Тридцать Четыре. Оно наполняется, наполняется… вот! Шкала слева на Колбе Семнадцать, кстати, показывает терпящие крах предприятия. Видите, как начала наполняться Фляга Девятнадцать? Это лишения прав выкупа закладных… Потеря работы – это Колба Семь… А вот и клапан Колбы Двадцать девять, когда все начинают доставать носки.
Всплеск! 
– Но что можно купить? Вот здесь мы видим, что Колба Одиннадцать тоже иссякла…
Кап. 
Если не считать редкие побулькивания, акватическая активность стихла.
– И теперь мы в положении, в котором не можем двигаться, потому что, образно выражаясь, наступили на собственные руки, – сказал Хьюберт. – Работа пропадает, люди страдают без сбережений, заработная плата понижается, фермы приходят в запустение, с гор спускают неистовые тролли…
– Они и так уже здесь, – встрял Мойст. – Некоторые даже в Страже служат.
– Вы уверены? – удивился Хьюберт.
– Ну да, у них есть шлемы и все такое. Я их видел.
– Значит, полагаю, они в неистовстве уйдут обратно в горы, – заключил Хьюберт. – Думаю, я бы на их месте ушел.
– Вы думаете, это все может действительно случиться? – спросил Мойст. – Куча трубок и ведер могут вам об этом сказать?
– Они очень точно связаны с событиями, мистер Липосвик, – сказал Хьюберт с узявленным видом. – Связь – это все. Вы знали, что то, что края одежды имеют тенденцию подниматься во времена национального кризиса – установленный факт?
– Вы имеете в виду?… – начал Мойст, не совсем уверенный, как это предложение должно закончиться.
– Женские платья становятся короче, – объяснил Хьюберт.
– И это вызывает национальный кризис? Правда? И как высоко они…
Мистер Бент издал свинцовый кашель.
– Думаю, возможно, нам пора идти, мистер Липовиг, – сказал он. – Если вы увидели все, что хотели, то вы, несомненно, торопитесь уйти.
Чувствовалось легкое ударение на «уйти».
– Что? О… Да, – сказал Мойст. – Мне, пожалуй, пора. Ну, спасибо вам, Хьюберт. Это, без сомнения, было крайне познавательно.
– Я только никак не могу избавиться от утечек, – сказал маленький человечек с немного пришибленным видом. – Клянусь, каждый стык водонепроницаем, но в конце никогда не остается то же количество воды, с каким мы начинали.
– Конечно нет, Хьюберт, – отозвался Мойст, похлопав его по плечу. – Это потому что вы так близки к достижению совершенства!
– Да? – удивился Хьюберт, вытаращив глаза.
– Конечно. Любой знает, что к концу недели никогда не будет столько денег, сколько, по вашим представлениям, должно быть. Это широко известный факт!
Восторг осветил лицо Хьюберта. Топси была права, сказал Мойст себе. Я хорошо лажу с людьми.
– А теперь продемонстрировано Хлюпером! – выдохнул Хьюберт.
– Я напишу на этом монографию!
– Или запишите мнографию об этом! – сказал Мойст, тепло пожимая ему руку. – Ну ладно, мистер Бент, утекаем прочь!
Когда они поднимались по главной лестнице, Мойст спросил:
– Кем Хьюберт приходится теперешнему председателю?
– Племянником, – ответил Бент. – Но как вы…?
– Я всегда интересуюсь людьми, – сказал Мойст, улыбнувшись себе. – И рыжие волосы, конечно. Почему у миссис Роскошь два арбалета на столе?
– Фамильные ценности, сэр, – соврал Бент. Это была преднамеренная, вопиющая ложь, и должно быть, он хотел, чтобы ее таковой и видели. Фамильные ценности. И спит она в кабинете. Ну хорошо, она инвалид, но обычно люди это делают дома…
Она не предпринимает попыток выйти из комнаты. Она настороже. И она очень озабочена тем, кто именно входит в комнату.
– Вы чем‑нибудь интересуетесь, мистер Бент?
– Я делаю свою работу с тщательностью и вниманием, сэр.
– Да, ну а чем занимаетесь по вечерам?
– Перепроверяю итоги за день в кабинете, сэр. Я нахожу вычисления вполне… удовлетворяющими.
– У вас очень хорошо получается, да?
– Лучше, чем можете себе представить, сэр.
– Значит, если я буду откладывать девяносто три доллара сорок семь пенсов в год, семь лет подряд, под два с четвертью процента, сколько…
‑ $835.13 будут вычисляться ежегодно, сэр, – спокойно произнес Бент.
Ну да, и дважды ты знал точное время, подумал Мойст. Даже не взглянув на часы причем. Ты очень хорошо ладишь с числами. Может, даже нечеловечески хорошо…
– Работаете без отпусков? – спросил он вслух.
– У меня был тур по основным банковским домам Убервальда прошлым летом, сэр. Это было очень поучительно.
– Должно быть, это заняло несколько недель. Рад, что вы смогли оторваться от своих дел здесь!
– О, это было просто, сэр. Мисс Дрэйпс, старший служащий, каждый день посылала клик‑сообщения о делах. Я мог просматривать их за послеобеденным штруделем и немедленно посылать ответ с советами и инструкциями.
– Мисс Дрэйпс – полезный член персонала?
– Да, это так. Она выполняет свои обязанности тщательно и расторопно. – Он замолчал. Они были на вершине лестницы. Бент повернулся и посмотрел прямо на Мойста. – Я работаю здесь всю жизнь, мистер Липовиг. Берегитесь семьи Роскошь. Миссис Росокшь – лучшая из них, прекрасная женщина. Остальные… Привыкли поступать по‑своему.
Старая семья, старые деньги. Такого рода семья. Мойст почувствовал далекий зов, напоминающий песню жаворонка. Он возвращался дразнить его каждый раз, когда, к примеру, он видел кого‑то нездешнего с картой и растерянным видом, требующего быть освобожденным от своих денег услужливым и сложноуследимым способом.
– Опасные, значит? – произнес он.
Бент выглядел слегка оскорбленным такой прямотой.
– Они не привыкли к разочарованиям, сэр. Они пытались выдать Миссис Роскошь за сумасшедшую, сэр.
– Правда? – спросил Мойст. – по сравнению с кем?
Ветер гулял по городку Большому Кочану, который любил называть себя Зеленым Сердцем Равнин.
Назывался он Большим Кочаном потому, что был домом Самому Большому Кочану Капусты в Мире, а жители города были не слишком‑то изобретательны в названиях. Люди проезжали многие мили, чтобы посмотреть на это чудо; они заходили внутрь и выглядывали из его окошек, покупали закладки в виде капустных листьев, капустные чернила, капустные рубашки, кукол Капитана Кочана, музыкальные шкатулки, искусно изготовленные из кольраби и цветной капусты, которые играли «Песенку Любителя Капусты», капустное варенье, овощной эль и зеленые сигары, сделанные из новейших сортов капусты и скрученные на бедрах местных девушек, предположительно потому, что им это нравилось.
Еще был увлекательный Мир Сурепки, где самые маленькие дети могли в ужасе кричать на гигантскую голову самого Капитана Кочана, также как и его друзей Клоуна Цветнокапуста и Билли Брокколи. Для посетителей постарше был, конечно, Капустный Исследовательский Институт, над которым всегда висела зеленоватая завеса по ветру от тех растений, которые казались довольно странными и иногда поворачивались посмотреть вам вслед.
А еще… как лучше запечатлеть в памяти этот день, чем позировать для картинки по совету одетого в черное человека с иконографом, который снимал всю счастливую семью и обещал цветную картинку в рамке, причем присланную прямо к ним домой, всего за три доллара, включая доставку, залог один доллар, чтобы покрыть расходы, если вы будете так любезны, сэр, и, позвольте сказать, какие у вас замечательные детишки, мадам, они, без всякого сомнения, делают вам честь, о, и я уже говорил, что если вы не будете в восторге от картинки, тогда не присылайте остальные деньги и больше ни слова об этом?
Капустный эль был довольно неплох, и в вопросах, касающихся матерей, нельзя переборщить с лестью, и, ладно, у человека были весьма странные зубы, которые, было такое ощущение, стремились вырваться у него изо рта, но никто не идеален и, в любом случае, что мы потеряем?
Теряли доллар, и доллары эти накапливались. Тот, кто говорит, что честного человека не обманешь, сам таковым не является.
Где‑то примерно на седьмой семье начал проявлять смутный интерес стражник, так что человек в пыльном черном костюме изобразил, что он записал последнее имя и адрес и побрел по аллее. Он швырнул сломанный иконограф обратно в кучу мусора, где его и нашел – этот был из дешевых, и бес давным‑давно испарился – и уже собирался отправляться в поля, но вдруг увидел катящуюся по ветру газету.
Для человека, путешествующего исключительно за счет своего хитроумия, газета была ценным сокровищем. Засунь ее в рубашку – она будет греть. Ею можно разжечь огонь. Для особо разборчивых и утонченных она могла заменить дневной запас щавеля, лопуха или других растений с широкими листьями. Ну и, в крайнем случае, ее можно читать.
Этим вечером ветер все поднимался. Человек окинул первую страницу беглым взглядом и засунул ее за жилет.
Его зубы попытались ему что‑то сказать, но он никогда их не слушал. Если слушать свои зубы, можно с ума сойти.
Как только он добрался обратно до Почты, Мойст поискал семью Роскошь в «Кто‑c есть Кто‑c». Они были и впрямь тем, что называли «старыми деньгами», что значило, что эти деньги сделаны так давно, что черные делишки, которые когда‑то наполняли сундуки, теперь стали исторически неуместными. Забавно: о бандите‑отце предпочитали молчать, а вот пра‑пра‑пра‑пра‑прадедушкой пиратом‑рабовладельцем можно было хвастаться направо‑налево. Время превращало злобных ублюдков в негодяев, а негодяй – слово с огоньком в глазах, и в нем нет ничего постыдного.
Они были богаты столетиями. Ключевые игроки в текущем урожае Роскошей, не считая Топси, были ее деверь Марко Росокшь и его жена Каприция Роскошь, дочь известного доверительного фонда. Они жили в Генуе, насколько можно далеко от Роскошь, и это было в очень Роскошном духе. Еще были пасынок и падчерица Топси, близнецы Космо и Пупси, которые, как утверждала история, родились, сжимая руки вокруг горла другого, как истинные Роскоши. Было еще много кузенов, теток и генетических паразитов, все следили друг за другом, как кошки. Как слышал Мойст, их семейный бизнес был традиционно банковским делом, но последние поколения, поддерживаемые сложной сетью долговременных капиталовложений и древних фондов, разнообразили занятия, лишая друг друга наследства и возбуждая друг против друга дела, все это с очевидным огромным энтузиазмом и похвальной немилосердностью. Мойст припомнил их снимки со светских страниц Таймс, они заходили в лоснящиеся черные кареты или выходили из них и не много улыбались, чтобы вдруг деньги не утекли.
О семейной ветке Топси не упоминалось. Она была из Кувырком, очевидно, недостаточно благородных, чтобы быть Кем‑то‑с. Топси Кувырком… В этом было какое‑то мюзик‑холльное звучание, и Мойст мог в это поверить.
За время отсутствия Мойста его ящик для входящих наполнился до краев. Это все были неважные дела, и от него на самом деле ничего не требовалось, но беда была в новомодной копировальной бумаге. Он получал копии всего, а они занимали время.
Не то, чтобы у него плохо получалось что‑то поручать. У него исключительно хорошо получалось поручать. Но этому таланту необходимы на другом конце цепочки люди, у которых хорошо получается выполнять поручения. А они такими не были. Что‑то в Почте отбивало охоту к оригинальному мышлению. Письма опускаются в ящики, так? Здесь не было места людям, которые хотели бы поэкспериментировать с ними, толкая их себе в ухо, пуская их вверх по трубе или спуская в нужник. Было бы неплохо, если…
Он увидел тоненькое розовое клик‑сообщение среди прочих документов и быстро его вытянул.
Оно было от Шпильки!
Он прочел:
Успех. Возвращаюсь послезавтра. Все откроется. Ш.
Мойст аккуратно положил послание. Конечно, она страшно по нему скучала и очень хотела снова увидеть, но очень скупо расходовала деньги Траста Големов. А еще у нее, наверное, закончились сигареты.
Мойст побарабанил пальцами по столу. Год назад он просил Адору Белль Добросерд стать его женой, и она объяснила, что, вообще‑то, это он станет ее мужем.
Это должно случиться… Ну, это должно случиться где‑то в ближайшем будущем, когда у Миссис Добросерд все‑таки лопнет терпение от занятого графика дочери и она устроит свадьбу сама.
Но как ни посмотри, он был почти женатым человеком. А почти женатые люди не связываются с семейством Роскошей. Почти женатый человек непоколебим, надежен и всегда готов подать своей почти жене пепельницу. Он должен быть таким для своих детей, которые однажды появятся, и убедиться, что они будут спать в хорошо проветриваемой детской.
Мойст разгладил послание.
И еще он завяжет с ночным лазаньем. Это по‑взрослому? Это благоразумно? Он – орудие Ветинари? Нет!
Но память расшевелилась. Мойст встал и направился к шкафу с ящиками для файлов, которого он обычно старался избегать любыми способами.
Под надписью «Марки» он обнаружил маленький отчет, полученный два месяца назад от Стэнли Хоулера, Главы Отделения Марок. В отчете бегло говорилось о продолжении высокого роста продаж одно – и двухдолларовых марок, что было выше, чем даже ожидал Стэнли. Может быть, марочные деньги были распространеннее, чем он думал. В конце концов, правительство подтвердило их, так? Их проще носить. Надо проверить, сколько именно они…
Раздался сдержанный стук в дверь, и вошла Глэдис. Она чрезвычайно аккуратно несла сэндвичи с говядиной, очень, очень тонкими, как одна только Глэдис и умела делать. Достигалось это следующим образом: кусок говядины клался между двух кусков хлеба, а потом по ним сильно ударялось рукой размером с лопату.
– Я Предвидела, Что Вам Не Удастся Позавтракать, Почтмейстер, – прогремела она.
– Спасибо, Глэдис, – сказал Мойст, мысленно встряхивая себя.
– И Внизу Лорд Ветинари, – продолжила она. – Говорит, Что Незачем Спешить.
Сэндвич остановился на полпути ото рта Мойста.
– Он в здании?
– Да, Мистер Липовиг.
– Сам там один бродит? – воскликнул Мойст с нарастающим ужасом.
– В Данный Момент Он В Отделе Слепых Писем, Мистер Липовиг.
– Что он там делает?
– Читает Письма, Мистер Липовиг.
Незачем спешить, мрачно подумал Мойст. Ну да. Что ж, я доем эти сэндвичи, которые мне сделала милая леди‑голем.
– Спасибо, Глэдис, – сказал он.
Когда она ушла, Мойст достал из ящика стола пару щипцов, открыл сэндвичи и принялся потрошить их, доставая кусочки костей, образовывавшихся в результате кувалдовой техники Глэдис.
Прошло чуть больше трех минут, когда голем вернулась и терпеливо встала перед столом.
– Да, Глэдис? – сказал Мойст.
– Его Светлость Пожелал, Чтоб Я Проинформировала Вас, Что Спешить Все Еще Незачем.
Мойст кинулся вниз по лестнице, и Лорд Ветинари действительно оказался в Отделе Слепых Писем с ногами на столе, пачкой писем в руках и улыбкой на лице.
– А, Липовиг, – сказал он, взмахнув неряшливыми конвертами. – Прекрасный материал! Лучше, чем кроссворды! Мне вот этот нравится: «Песивотруши Шопротиф Авдекоря». Я внизу приписал правильный адрес.
Он передал письмо Мойсту. Там было написано «К. Вистлер, Пекарь, Свинарный Холм, дом 3».
– В городе три пекарни, которые могут быть названы против аптеки, – объяснил Ветинари, – но только Вистлер готовит такие довольно вкусные ватрушки, которые, к сожалению, выглядят так, как будто собака только что сделала свои дела вам на тарелку и как‑то еще умудрилась добавить каплю сахарной глазури.
– Хорошая работа, сэр, – слабым голосом сказал Мойст.
На другом конце комнаты Фрэнк и Дейв, все время занятые дешифровкой неразборчивых, написанных с ошибками, не туда отправленных или просто безумных посланий, которые каждый день протекали сквозь Отдел Слепых Писем, смотрели на Ветинари с изумлением и благоговением. В углу Стукпостук, похоже, заваривал чай.
– Думаю, фокус в том, чтобы проникнуть в разум пишущего, – продолжил Ветинари, смотря на письмо, покрытое грязными отпечатками пальцев и чем‑то, что выглядело как остатки чьего‑то завтрака. Он добавил:
– В некоторых случаях, как я догадываюсь, места остается много.
– Фрэнку и Дейву удается разобраться с каждыми пятью из шести, – заметил Мойст.
– Они настоящие волшебники, – отозвался Ветинари. Он повернулся к людям, которые нервно улыбнулись и отшатнулись, оставив улыбки неловко висеть в воздухе перед ними как защиту. И добавил: – Но, думаю, сейчас у них должен быть перерыв на чай?
Оба посмотрели на Стукпостука, который разливал чай в две чашки.
– Где‑нибудь еще? – предположил Ветинари.
Никакая экспресс‑доставка не могла бы обогнать Фрэнка и Дейва. Когда дверь за ними захлопнулась, Ветинари продолжил:
– Вы осмотрели банк? Ваши заключения?
– Думаю, я скорее засуну палец в мясорубку, чем свяжусь с Роскошами, – ответил Мойст. – О, я бы, наверное, смог бы что‑нибудь сделать, и Монетному Двору нужна хорошая встряска, но банком должен управлять кто‑то, кто понимает банки.
– Люди, которые понимают банки, довели его до того состояния, в котором он пребывает сейчас, – заметил Ветинари. – И я стал правителем Анк‑Морпорка не потому, что понимаю город. Как и банковское дело, город понять удручающе просто. Я стал правителем, заставив город понимать меня.
– Я понял вас, сэр, когда вы говорили что‑то насчет ангелов, помните? Ну, так это сработало. Я исправившийся человек и буду поступать как таковой.
– Вплоть до золот‑истой цепи? – спросил Ветинари, когда Стукпостук протягивал ему чашку чая.
– Чертовски верно!
– Миссис Роскошь вы очень впечатлили.
– Она сказала, что я конченый плут!
– И впрямь высокая похвала из уст Топси, – сказал Ветинари и вздохнул – Что ж, я не могу заставлять такого исправившегося человека, как вы…
Он остановился, потому что Стукпостук наклонился прошептать ему что‑то на ухо, а затем продолжил:
– То есть я, ясное дело, могу заставить вас, но в данном случае не думаю, что сделаю это. Стукпостук, запишите, пожалуйста, следующее. «Я, Мойст фон Липовиг, желаю заявить, что у меня нет желания или намерения управлять или быть вовлеченным в управление любого банка Анк‑Морпорка, вместо этого я предпочитаю посвятить все силы дальнейшему усовершенствованию Почтовой Службы и системы щелкающих башен». Оставьте место для подписи мистера Липовига и даты. А теперь…
– Слушайте, зачем это надо… – начал Мойст.
– … Продолжайте: «Я, Хэвлок Ветинари и т. д., подтверждаю, что я действительно обсуждал будущее банковской системы Анк‑Морпорка с Мистером Липовигом и полностью соглашаюсь с выраженным им желанием продолжать его работу в Почтовой Службе, свободно и без помех или взысканий. Место для подписи и так далее… Благодарю, Стукпостук.
– К чему это все? – спросил сбитый с толку Мойст.
– В Таймс, похоже, думают, что я намереваюсь национализировать Королевский Банк, – сообщил Ветинари.
– Национализировать? – переспросил Мойст.
– Украсть, – перевел Ветинари. – Не знаю, откуда берутся такие слухи.
– Полагаю, даже у тиранов есть враги? – сказал Мойст.
– Как всегда, хорошо сказано, Мистер Липовиг, – сказал Ветинари, послав ему проницательный взгляд. – Дайте ему подписать меморандум, Стукпостук.
Стукпостук выполнил просьбу, не забыв впоследствии забрать карандаш с весьма самодовольным видом. Потом Ветинари встал и отряхнул мантию.
– Припоминаю нашу увлекательную беседу об ангелах, мистер Липовиг, и припоминаю также, мои слова о том, что ангел является только раз, – немного подавленно сказал он. – Не забывайте об этом.
– По‑видимому, леопард все‑таки может сменить окраску, – задумчиво произнес Стукпостук, когда по улицам пополз доходящий до пояса вечерний туман.
– Действительно, по‑видимому, это так. Но Мойст фон Липовиг – человек многих видимостей. Я уверен, что он верит во все, что говорит, но надо смотреть в скрывающуюся за поверхностью сущность Липовига, честную душу с прекрасным преступным сознанием.
– Вы что‑то подобное уже говорили раньше, сэр, – заметил секретарь, открывая дверь экипажа. – Но, похоже, что честность взяла верх.
Ветинари, поставив ногу на ступеньку, задержался.
– Действительно, но мне, Стукпостук, запал в душу тот факт, что он вновь украл ваш карандаш.
– Вообще‑то нет, сэр, потому что я позаботился положить его в карман! – с некоторым триумфом поведал Стукпостук.
– Да, – радостно сказал Ветинари, ныряя в скрипящее кожаное нутро экипажа, а Стукпостук с нарастающим отчаянием стал хлопать себя по карманам, – Я знаю.
Ночью в банке несли службу охранники. Они патрулировали коридоры вальяжной походкой, что‑то насвистывая себе под нос, твердо зная, что злодеев не пустят внутрь лучшие замки, и что весь пол на первом этаже был покрыт мрамором, на котором в долгие тихие ночные дежурства каждый шаг звучал как колокольный звон. Некоторые стражи дремали, стоя с полуприкрытыми глазами.
Но кое‑кто не обратил внимания на железные замки, проник сквозь латунные решетки, беззвучно ступил на звонкие плиты, прошел под самым носом у дремлющих охранников. И тем не менее, когда фигура вошла через большие двери кабинета председателя, две арбалетных стрелы прошли сквозь нее и воткнулись в добротную деревянную отделку.
– Ну, нельзя винить тело за попытку, – сказала Миссис Роскошь.
– МЕНЯ НЕ ВОЛНУЕТ ВАШЕ ТЕЛО, МИССИС ТОПСИ РОСКОШЬ, – сказал Смерть.
– Давненько уже никого не волновало, – вздохнула Топси.
– ЭТО ЧАС РАСПЛАТЫ, МИССИС РОСКОШЬ. ФИНАЛЬНЫЙ РАСЧЕТ.
– Ты всегда в такие моменты используешь банковские аллюзии? – спросила Топси, поднимаясь. Что‑то сгорбленное осталось в кресле, но это уже не было Миссис Роскошь.
– Я СТАРАЮСЬ СООТВЕТСТВОВАТЬ ОКРУЖЕНИЮ, МИССИС РОСКОШЬ.
– „Закрытие гроссбуха“ тоже неплохо звучит.
– СПАСИБО. Я ЗАПОМНЮ. А ТЕПЕРЬ ВЫ ДОЛЖНЫ ПОЙТИ СО МНОЙ.
– Похоже, что я очень вовремя составила завещание, – заметила Топси, распуская свои белые волосы.
– ВСЕГДА НАДЛЕЖИТ ЗАБОТИТЬСЯ О ПОТОМСТВЕ, МИССИС РОСКОШЬ.
– О потомстве? Роскоши могут поцеловать меня в задницу! Я с ними навсегда расправилась. О да! Что теперь, мистер Смерть?
– ТЕПЕРЬ? – спросил Смерть. – ТЕПЕРЬ, МОЖНО СКАЗАТЬ, НАСТУПИТ ВРЕМЯ… РЕВИЗИИ.
– О. Такая есть, да? Ну, мне ни за что не стыдно.
– ЭТО УЧИТЫВАЕТСЯ.
– Хорошо. Оно и должно, – сказала Топси.
Она взяла Смерть под руку и проследовала с ним через двери по черной пустыне в бесконечную ночь.
Через некоторое время мистер Непоседа сел и завыл.
На следующее утро в Таймс появилась маленькая статья о банковском деле. В ней часто употреблялось слово „кризис“.
А, вот мы где, подумал Мойст, добравшись до четвертого абзаца. Точнее, вот я где.

Лорд Ветинари сообщил Таймс:
„Это правда, что, с разрешения председателя банка, я обсуждал с Главным Почтмейстером возможность его предложения своей помощи Королевскому Банку в эти трудные времена. Он отказался, и на этом вопрос исчерпан. Управлять банками – не дело правительства. Будущее Королевского Банка Анк‑Морпорка – в руках его директоров и владельцев акций.“

И да помогут этому боги, подумал Мойст.
Он энергично принялся за документы. Окунулся в бумаги, проверяя расчеты, исправляя ошибки и мыча себе под нос, чтобы заглушить внутренний голос искушения.
Пришло время завтрака, а вместе с ним тарелка доставленных Глэдис сэндвичей с сыром, каждый шириной с фут, а еще полуденный номер Таймс.
Миссис Роскошь умерла ночью. Мойст уставился на статью. Там говорилось, что старушка, долгое время болевшая, тихо скончалась во сне.
Он выронил газету и уставился в стену. Было похоже, что она держалась на одной только выдержке и джине. Но все равно, эта живость, эта искра… Ну, она же не могла держаться вечно. И что же будет теперь? О боги, как хорошо, что он вовремя выбрался из всего этого!
И, несомненно, не лучшее время, чтобы быть мистером Непоседой. Он выглядел неуклюжей собакой, так что ему бы лучше научиться бегать очень быстро.
В последней принесенной Глэдис почте был еще длинный и явно не в первый раз используемый конверт, адресованный ему „личтно“ черными жирными буквами. Мойст разрезал его ножом для бумаги и вытряхнул содержимое в мусорную корзину, так, на всякий случай.
Внутри была сложенная газета. Как оказалось, вчерашняя Таймс с Мойстом фон Липовигом на передовице. Обведенным кружком .
Мойст развернул конверт. На другой стороне крошечным четким почерком было написано:
Уважаемый сэр, я придпринял маленькую передосторожность, поместив некатарые письманные свидетельсва на сохранение знакомым доверинным лицам. Познее я ищо дам вам о себе знать… 
Друг 
Спокойно, спокойно… От друга оно быть никак не может. Все, кого он может считать друзьями, умеют нормально писать. Это, наверное, какое‑то мошенничество, да? Но у него не было скелетов в шкафу…
О, ну ладно, если цепляться к деталям, то вообще‑то у него скелетов было столько, что хватило бы на вместительный склеп, и еще осталось бы на ярмарочную Комнату Ужаса и, может даже, на мрачную, но весьма занятную пепельницу. Но они никак не были связаны с именем Липовиг. Он очень об этом заботился. Его преступления умерли вместе с Альбертом Спэнглером. Хороший палач точно знает, сколько веревки следует дать человеку, и отмерил ему ровно стлько, чтобы перекинуть из одной жизни в другую.
Может, кто‑то его узнал? Но ведь он без своего золотого костюма – самый незапоминающийся человек в мире! Когда он был маленьким, его мать иногда забирала из школы не того ребенка!
А когда он надевал костюм, то люди узнавали костюм. Он скрывался благодаря тому, что бросался в глаза…
Это точно какое‑то жульничество. Да, оно и есть. Старая уловка „преступного секрета“. Наверняка никто не мог добиться такого положения, не накопив каких‑то фактов, которые он бы не желал делать достоянием общественности. Но штрих про письменные свидетельства был хорош. Это для того, чтобы нервный человек стал задаваться вопросами. Это предполагало, что отправитель знал что‑то настолько опасное, что вы, получатель, можете попытаться заставить его замолчать, а он сможет натравить на вас адвокатов.
Ха! И ему дали время, чтобы, предположительно, заставить терзаться от беспокойства. Его! Мойста фон Липовига! Ну и пусть посмотрят, кто кого в конце концов истерзает. А пока он засунул послание в нижний ящик. Ха!
Раздался стук в дверь.
– Входи, Глэдис, – сказал он, снова принимаясь рыться в ящике для бумаг.
Дверь открылась, и из нее показалось озабоченное, бледное лицо Стэнли Хоулера.
– Это я, сэр. Стэнли, сэр, – сказало лицо.
– Да, Стэнли?
– Глава Отделения Марок в Почтовой Службе, сэр, – добавил Стэнли на случай, если вдруг было нужно подробное описание.
– Да, Стэнли, я знаю, – терпеливо сказал Мойст. – Я тебя каждый день вижу. Что ты хотел?
– Ничего, сэр, – ответил Стэнли. Наступила пауза, и Мойст настроил свое сознание на мир, пропущенный сквозь мозг Стэнли Хоулера. Стэнли был очень… тщательным и терпеливым, как могила.
– По какой причине, ты, пришел сюда, увидеть меня, сегодня, Стэнли? – попробовал Мойст, четко все проговаривая, надеясь донести предложение маленькими кусочками.
– Внизу юрист, сэр, – провозгласил Стэнли.
– Да я же только‑только прочитал угрож… – начал было Мойст, а потом расслабился. – Юрист? Сказал, почему?
– Сказал, что дело большой важности. С ним два стражника, сэр. И собака.
– Правда? – спокойно произнес Мойст. – Ну, тогда тебе стоит пригласить их.
Он взглянул на часы.
Ла‑адно… Нехорошо.
Ланкрский Экспресс отправляется через сорок пять секунд. Он знал, что сможет спуститься по этой проклятой водосточной трубе за одиннадцать секунд. Стэнли шел вниз, чтобы привести их сюда, допустим, что это, может, тридцать секунд. Убедиться, что их нет на первом этаже, вот что главное. Вскочить сзади на карету, спрыгнуть, когда она притормозит у Пупсторонних Ворот, подобрать жестяной сундучок, который он припрятал в балках старого стойла в Брошенном Лоскуте, переодеться и изменить лицо, прогуляться по городу выпить кофе в магазинчике напротив главного здания Стражи, некоторое время понаблюдать за трафиком щелкающих башен, пройтись до Курино‑Цыплячьего Двора, где у него был еще один тайник в стволе дерева под присмотром Ничего‑не‑знаю Джека, переодеться, уйти со своим маленьким мешком и твидовой шляпой (которую он в какой‑нибудь аллее сменит на старый коричневый котелок на тот случай, если у Джека вдруг случится приступ хорошей памяти, связанный с чрезмерной суммой денег), проследовать в квартал скотобоен, превратиться в Джефа‑загонщика и завалиться в зловонный бар Орел Мясника, где обычно загонщики останавливались стряхнуть дорожную пыль. Теперь в Страже служил вампир, и уже несколько лет – оборотень. Ну вот и пусть эти хваленые острые носы унюхают коктейль из зловония навоза, страха, пота, падали и мочи и тогда посмотрим, как им это понравится! Так оно в баре и пахло – если что, в скотобойнях было еще хуже.
Потом он, может быть, подождет до вечера и вместе с другими пьяными загонщиками напросится на одну из богатых испарениями навозных телег, выезжающих из города. Охранники у ворот никогда не озабочивались их проверкой. С другой стороны, если его шестое чувство все еще будет вопить об опасности, тогда он сыграет в наперсток с каким‑нибудь пьянчугой, пока не накопит на маленькую бутыль духов и дешевый, но вполне приличный костюм в каком‑нибудь неприметном магазине и явится к Съемным Комнатам Для Достойных Рабочих Людей Миссис Евкразии Арканум, где с шляпой набок и очками в тонкой оправе он станет мистером Грешем Вылупетухом, торговцем шерстью, который всегда останавливался там, когда бывал по делам в городе, и который всегда преподносил хозяйке маленький подарок, подходящий для вдовы тех лет, которых, как ей бы хотелось, люди ей давали. Да, это будет прекрасной идеей. У миссис Арканум еда была основательной и в изобилии. Кровати тоже были хорошими, и ими редко приходилось делиться.
Потом уже можно будет построить настоящие планы.
Маршрут бегства извивался перед его внутренним взором со скоростью ветра. Внешний же взор натолкнулся на кое‑что менее приятное. В каретном дворе стоял стражник, болтая с парой кучеров. Мойст узнал Сержанта Фреда Колона, чья главная обязанность, похоже, заключалась в том, чтобы слоняться по городу и болтать со стариками того же возраста и поведения, что и он сам.
Стражник заметил в окне Мойста и помахал ему рукой.
Нет, если сбежать, то все станет сложным и беспорядочным. Ему придется выкрутиться здесь, наверху. Технически он ведь ничего плохого не делал. Это письмо вывело его из равновесия, вот и все.
Мойст сидел за своим столом и притворялся сильно занятым, когда вернулся Стэнли, торопя войти мистера Криввса, самого известного и, в его 351 год, наверное, старейшего юриста в городе. Его сопровождали Сержант Ангва и Капрал Ноббс, о котором все шептались, будто он – секретный оборотень Стражи. Капрал Ноббс нес большую плетеную корзину, а Сержант Ангва держала резиновую кость‑пищалку и время от времени рассеянно ею пищала. Дела улучшались, но как‑то странно.
Обмен любезностями был не таким уж и любезным из‑за нахождения вблизи от Нобби Ноббса и юриста, который пах жидкостью для бальзамирования, но с этим было покончено. Мистер Криввс сказал:
– Я так понимаю, вы вчера были у Миссис Топси Роскошь, мистер Липовиг.
– О, да. Э, когда она была жива, – добавил Мойст и выругал себя и неизвестного автора письма. Он явно начал сдавать.
– Это не расследование убийства, сэр, – спокойно сообщила сержант.
– Вы уверены? В подобных обстоятельствах…
– Мы удостоверились в этом, сэр, – сказал сержант, – в подобных обстоятельствах! 
– Так значит, вы не думаете, что это семья?
– Нет, сэр. Или вы.
– Я? – Мойст, как и следовало, открыл рот на такое предположение.
– Известно, что миссис Роскошь была тяжело больна, – сказал Криввс. – И похоже, что вы ей очень приглянулись, мистер Липовиг. Она оставила вам свою маленькую собачку, мистера Непоседу.
– И еще мешок игрушек, ковриков, клетчатых накидочек, маленьких ботинок, восемь ошейников, один из которых с бриллиантами и, о, кучу всяких других вещей, – добавила Сержант Ангва. Она опять пискнула резиновой костью.
Мойст захлопнул рот.
– Собаку, – сказал он глухим голосом. – Только собаку? И игрушки?
– Вы ждали чего‑то еще? – спросила Ангва.
– Я даже этого не ждал! – Мойст покосился на корзинку. Она была подозрительно тихой.
– Я дал ему одну из его синих таблеточек, – услужливо подсказал Нобби Ноббс. – Они его ненадолго вырубают. На людей, правда, не действуют. На вкус как анис.
– Это все немного… странно, так ведь? – произнес Мойст. – Зачем здесь Стража? Бриллиантовый ошейник? И вообще я думал, что завещание читают только после похорон…
Мистер Криввс кашлянул. У него изо рта вылетела моль.
– Да, это так. Но, зная содержание ее завещания, я счел благоразумным поторопить Королевский Банк и разобраться с самыми…
Наступила очень длинная пауза. Для зомби вся жизнь – пауза, но сейчас, похоже, он подыскивал нужное слово.
– …Проблематичными актами завещания немедленно, – закончил он.
– Да, ну, я понимаю, что собаку нужно кормить, – заметил Мойст, – но я не думал, что…
– Проблема… Если ее таковой считать, вообще‑то, в его документах, – перебил его Криввс.
– Что, плохая родословная? – предположил Мойст.
– Дело не в родословной, – ответил Криввс, открывая свой портфель. – Вы, может быть, осведомлены о том, что покойный Сэр Джошуа Росокшь оставил один процент акций банка мистеру Непоседе?
Холодный черный ветер подул в сознании Мойста.
– Да, – подтвердил он. – Я знаю.
– Покойная миссис Роскошь оставила ему еще пятьдесят процентов. А это, по обычаям банка, означает, что он теперь новый председатель банка, мистер Липовиг. А он принадлежит вам.
– Стойте, животные не могут…
– О, могут, мистер Липовиг, могут! – возразил Криввс с правоведческим ликованием. – Существует масса прецедентов. Когда‑то были даже осел, посвященный в духовный сан и черепаха, назначенная судьей. Очевидно, что в более трудных занятиях такое случалось реже. Например, ни одна лошадь еще не справлялась с работой плотника. Но собака в качестве председателя – это почти обычное дело.
– Это бред какой‑то! Она меня почти не знала! – тут вклинился его разум со словами „Еще как знала! Она тебя раскусила, и глазом не моргнув!“ 
– Завещание было продиктовано мне прошлой ночью, мистер Липовиг, в присутствии двух свидетелей и врача миссис Росокшь, который объявил, что она, если уж не в теле, то точно в своем уме. – Мистер Криввс поднялся на ноги. – Короче говоря, завещание законно. Оно не обязано быть благоразумным.
– Но как он может, ну, председательствовать? Все, что он может сделать с любыми сидениями – это обнюхать ножки!
– Я предполагаю, что фактически он будет действовать как председатель через вас, – сказал адвокат. Со стороны Сержанта Ангвы послышалось пищание.
– А что случится, если он умрет? – спросил Мойст.
– А, спасибо, что напомнили, – сказал Криввс, доставая из портфеля документ. – Да, вот здесь говорится: акции распределятся между всеми оставшимися членами семьи.
– Всеми оставшимися членами семьи? Что, его семьи? Я что‑то не думаю, что у него найдется хоть один!
– Нет, мистер Липовиг, – ответил Криввс. – семьи Роскошей.
Мойст почувствовал, что ветер стал еще холоднее.
– Сколько живут собаки?
– Обычная собака? – спросил Нобби Ноббс. – Или собака, которая стоит между кучкой Роскошей и очередной наживой?
– Капрал Ноббс, это было неуместное замечание! – быстро вмешалась Сержант Ангва.
– Извиняюсь, сержант.
– Кхем, – кашель мистера Криввса высвободил еще одну моль. – Мистер Непоседа обычно спит в апартаментах Управляющего в банке, мистер Липовиг. Вы тоже там будете спать. Это условие завещания.
Мойст встал.
– Я не обязан делать ничего из этого, – резко ответил он. – Я никакого преступления не совершал! Нельзя управлять жизнью людей из моги… Нет, ну, вы можете, сэр, тут проблем нет, но она не может просто…
Из портфеля был извлечен еще один конверт. Мистер Криввс улыбался, а это всегда был дурной знак.
– Миссис Роскошь также написала вам эту искреннюю просьбу, – сказал он. – А теперь, сержант, думаю, лучше оставить мистера Липовига одного.
Они вышли, хотя через пару секунд Сержант Ангва вернулась и, не сказав ни слова и не смотря в его сторону, прошла к мешку с игрушками и бросила в него пищащую кость.
Мойст подошел к корзине и поднял крышку. Мистер Непоседа посмотрел на него, зевнул, а потом откинул подушку и встал на задние лапки. Хвост неуверенно махнулся пару раз, а огромные глаза наполнились надеждой.
– Не смотри на меня, малыш, – сказал Мойст и отвернулся.
Письмо Миссис Роскошь было смочено лавандовой водой и слегка отдавало джином. Она писала очень аккуратным пожилым почерком:
Дорогой Мистер Липовиг, 
Я чувствую, что вы славный милый человек, который позаботится о моем маленьком мистере Непоседе. Пожалуйста, будьте к нему добры. Он был моим единственным другом в трудные времена. Деньги в подобных обстоятельствах – такая грубая вещь, но вам будет выплачиваться сумма в $20,000 в год (в конце периода) за выполнение этой обязанности, которую я умоляю вас принять. 
Если не примете, или если он погибнет не естественной смертью, по твою задницу явится Гильдия Наемных Убийц. Лорду Низзу выплачено $100,000, и его юные джентльмены выследят и выпотрошат тебя как хорька, которым ты и являешься, Сообразительный Мальчик! 
Да благословят вас боги за вашу доброту к вдове в беде. 
Мойст был впечатлен. Кнут и пряник. Ветинари обычно использовал только кнут, или мог треснуть по голове пряником.
Ветинари! Вот кто должен ответить на парочку вопросов!
Волосы на затылке, натренированные десятилетиями увертывания во всевозможных ситуациях, от все еще скачущих у него в черепе слов письма миссис Роскошь приобрели большую чувствительность и вдруг в ужасе встали дыбом. Что‑то пролетело в окно и стукнуло!  в дверь. Но пока разбивалось стекло, Мойст уже нырнул на ковер.
В двери дрожала черная стрела.
Мойст подполз по ковру, дотянулся до стрелы, схватил ее и снова пригнулся.
Изящными белыми буквами, напоминавшими надпись на каком‑то древнем кольце, были написаны слова: „ГИЛЬДИЯ НАЕМНЫХ УБИЙЦ – КОГДА СТИЛЬ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ“.
Это же, должно быть, был предупредительный выстрел, верно? Просто любезная нота? Своего рода ударение? Так, на всякий случай?
Мистер Непоседа воспользовался возможностью выбраться из своей корзины и облизать Мойсту лицо. Мистеру Непоседе было плевать на то, кем Мойст был или что он сделал, он просто хотел стать друзьями.
– Думаю, – сдался Мойст, – нам с тобой стоит прогуляться.
Пес издал восторженный тявк и принялся толкать мешок с принадлежностями, пока тот не перевернулся. Пес исчез внутри с бешено виляющих хвостом и вылез, вытянув за собой маленькую красную бархатную собачью накидку, на которой было вышито „Вторник“.
– Хорошая догадка, мальчик, – сказал Мойст и попытался застегнуть накидку, что было сложной задачей, потому что его постоянно умывало собачьей слюной.
– Э, ты не знаешь, где твой поводок, нет? – произнес Мойст, стараясь не глотать. Мистер Непоседа подскочил к мешку и вернулся с красным поводком.
– Ладно, – сказал Мойст. – Это будет самая быстрая прогулка за всю историю прогулок. Даже, скорее, это будет пробежка…
Когда он потянулся к ручке, дверь отворилась. Мойст понял, что смотрит на две массивные, как стволы деревьев, ноги терракотового цвета.
– Надеюсь, Вы Не Заглядываете Мне Под Платье, Мистер Липовиг? – откуда‑то издалека прогрохотала Глэдис.
На что именно? – подумалось Мойсту.
– А, Глэдис, – сказал он. – Ты не могла бы встать у окна? Спасибо!
Раздался тихий звук „тик!“ и Глэдис повернулась, держа указательным и большим пальцами еще одну черную стрелу. От внезапного торможения в руке Глэдис она загорелась.
– Кто‑то Послал Вам Стрелу, Мистер Липовиг, – провозгласила голем.
– Правда? Потуши ее и положи в ящик для входящих, хорошо? – попросил Мойст, выползая в дверь. – Я только пойду поговорю с человеком насчет собаки.
Он подобрал мистера Непоседу, кинулся вниз по лестнице в заполненный народом холл, оттуда к каменным ступеням – и там как раз подъезжал к обочине черный экипаж. Ха! Этот человек всегда на шаг впереди, так ведь?
Как только экипаж остановился, Мойст дернул дверь, тяжело приземлился на свободное место со счастливо гавкающим у него на руках мистером Непоседой, посмотрел напротив и сказал…
– Ой… простите, я думал, что это карета Лорда Ветинари…
Рука протянулась и захлопнула дверь. На руке была надета большая, черная и очень дорогая перчатка, вышитая бусинами из драгоценных камней. Взгляд Мойста проследовал от руки к лицу, которое произнесло:
– Нет, мистер Липовиг. Мое имя – Космо Роскошь. Я как раз собирался вас навестить. Как поживаете?

Глава 4

Темное кольцо – Необычный подбородок – Работа на всю жизнь, но не на долгую – Приступая к делу – Веселье Журналистики – Дело в городе – Миля в его ботинках – Роскошная возможность 
Человек… Мастерил вещи. Он не был известным, потому что на его вещах никогда не было его имени. Нет, обычно там были имена умерших людей, мастеров своего дела. Он, в свою очередь, тоже был мастером одного дела. Это было искусство подделки.
– У вас есть деньги?
– Да, – человек в коричневой накидке указал на невозмутимого тролля рядом с ним.
– Зачем вы это сюда привели? Терпеть их не могу.
– Пять тысяч нелегко нести, мистер Морпет. И должен заметить, это очень большая сумма за драгоценность, которая даже не из серебра, – сказал молодой человек, которого звали Досихпор.
– Да, но ведь в том‑то и дело, нет разве? – отозвался старик. – Я знаю, это не совсем правильно, то, что вы делаете. И я уже говорил, что стигий встречается еще реже золота. Просто он не блестит… Ну, пока чего‑нибудь не так не сделаешь. Поверьте, я мог бы продать Наемным Убийцам все, что удалось достать. Эти милые джентльмены любят черный, очень. До смерти любят.
– Нет ничего незаконного. Буква V никому не принадлежит. Слушайте, мы уже говорили об этом. Дайте посмотреть.
Старик смерил Досихпора пристальным взглядом, потом открыл ящик стола и выложил на столешницу маленькую коробочку. Потом приспособил отражатели ламп и сказал:
– Ладно, открывайте.
Молодой человек поднял крышку и вот оно, черное как ночь, V высечена более глубокой и резкой тенью. Человек глубоко вздохнул, протянул руку к кольцу и в ужасе его выронил.
– Оно теплое!
Изготовитель подделок фыркнул.
– Конечно, теплое. Это же стигий. Он пьет свет. Если бы ты сделал это при ярком дневном свете, то сейчас бы кричал и дул на пальцы. Когда на улице светло, держи его в коробке, понятно? Или, если ты хвастун, то надевай на него перчатку.
– Оно идеально!
– Да, это так. – старик выхватил кольцо обратно, и Досихпор начал падать в свой личный ад. Мастер прорычал: – Прямо как настоящее, не так ли? Ой, не надо выглядеть таким удивленным. Думаете, я не знал, что сделал? Я видел вещицу пару раз, и мое кольцо одурачило бы самого Ветинари. Но такое сложно забыть…
– Я не понимаю, что вы имеете в виду! – возразил Досихпор.
– Тогда ты точно глупец.
– Я же говорил, что буква V никому не принадлежит!
– Его Светлости такое скажешь? Нет, не скажешь. Но ты заплатишь мне еще пять сотен. Я все равно думаю уходить на пенсию, а с маленькой надбавкой я уберусь очень далеко…
– У нас же было соглашение!
– А теперь заключим еще одно, – предложил Морпет. – На этот раз купишь забывчивость.
Изготовитель подделок лучился счастьем. Молодой человек выглядел неуверенным и, наоборот, несчастным.
– Для кого‑то это ведь бесценная вещь, так? – быстро вставил Морпет.
– Ладно, черт с тобой, пять сотен.
– Только вот теперь уже тысяча, – сказал старик. – Видишь? Ты слишком быстро согласился. Не торговался. Кому‑то ну очень нужна эта игрушка, да? Все, пятнадцать сотен. И попробуй найти кого‑нибудь в этом городе, кто обращается со стигием лучше меня. И если откроешь рот, чтобы сказать что угодно, кроме как „да“, цена поднимется до двух тысяч. Будет по‑моему.
Наступило долгое молчание, после чего Досихпор сказал:
– Да. Но мне придется сходить за остальным.
– Сделайте это, мистер. Я буду тут ждать. Ну вот, совсем ведь не сложно? Ничего личного, это бизнес.
Кольцо опустилось обратно в коробку, а коробка – обратно в ящик. По сигналу молодого человека тролль бросил мешки на пол и, выполнив, таким образом, свою работу, исчез в ночи.
Досихпор внезапно повернулся, и рука ремесленника метнулась к столу. Но он успокоился, когда молодой человек спросил:
– Вы будете здесь позже, да?
– Я? Я всегда здесь. Проходи.
– Вы будете здесь?
– Я же только что сказал, что да!
В темноте вонючего коридора молодой человек с бешено колотящимся сердцем отворил дверь. Внутрь вошла фигура в черном. Лица за маской не было видно, но Досихпор прошептал:
– Коробка в верхнем правом ящике. Справа какое‑то оружие. Забери себе деньги. Только… Не причиняй ему боль, ладно?
– Причинять боль? Я здесь не для этого! – прошипела фигура.
– Знаю, но… Сделай все аккуратно, хорошо?
А потом Досихпор закрыл за собой дверь.
Шел дождь. Досихпор встал у двери напротив. Дождь и журчание воды в желобах и сточных канавах перекрывали все звуки, но ему показалось, что через все это он услышал глухой удар. Может, это было и игрой воображения, потому что он не услышал ни открытия двери, ни приближения убийцы, а потому чуть не проглотил язык, когда тот вдруг вырисовался прямо перед ним, сунул ему в руку коробку и растворился в дожде.
Потянуло запахом перечной мяты – убийца подготовился основательно и кинул мятную бомбу, чтобы скрыть запах.
Чертов старый ты дурак! – воскликнул Досихпор в хаосе, творившемся у него в сознании. Почему ты не взял деньги и не заткнулся! У меня не было выбора! Он бы не стал рисковать тем, что ты кому‑нибудь расскажешь!
Досихпор почувствовал тошноту. Он никогда не хотел такого! Он не думал, что кто‑нибудь умрет! Потом его вырвало.
Это было на прошлой неделе. Дела не наладились.
У Лорда Ветинари была черная карета.
У других людей тоже были черные кареты.
Следовательно, не всякий сидящий в черной карете человек является Лордом Ветинари.
Это было очень важное философское заключение, о котором Мойст, к сожалению, в пылу ситуации забыл.
Теперь никакого пыла не было. Космо Роскошь был хладнокровен, или, по крайней мере, от души пытался таким быть. Он, конечно, носил черное, как делают некоторые люди, чтобы показать, какие они богатые. Но по‑настоящему его выдавала борода.
Технически, стиль у нее был как у Лорда Ветинари. Тонкие линии черных волосков шли от каждой щеки, потом делали поворот, чтобы также тонко пройти под носом и заканчивались черным треугольником прямо под нижней губой, и все это, как казалось Космо, придавало вид угрожающей элегантности. И на Ветинари это и вправду так смотрелось. У Космо же элегантная бородка неудачно держалась на поверхности синих щек, блестящих от крошечных капелек пота, а еще давала впечатление подбородка, похожего на лобок.
Какому‑то мастеру‑парикмахеру пришлось бороться с бородой волосок за волоском каждый день, не было легче и от того факта, что с тех пор, как Космо перенял стиль, он здорово раздулся. В жизни беззаботного молодого человека порой наступает день, когда его шесть кубиков превращаются в бочонок, но в случае Космо они превратились в бадью жира.
А потом вы замечали его глаза, и они все проясняли. У них был отстраненный взгляд человека, который уже может видеть вас мертвым…
Но Мойст был готов поспорить, что Космо не из тех, кто убивают своими руками. Скорее всего, он покупал смерть, когда она была ему нужна. Да, на слишком толстых для этого пальцах были показушные перстни с ядом, но наверняка у того, кто действительно чем‑то подобным занимается, столько их не будет? Настоящие убийцы не заботятся о рекламе. И зачем эта изящная черная перчатка на другой руке? Это жеманство Гильдии Убийц. Точно, выпускник школы гильдии, значит. Многие дети из семей высшего класса обучались там, но не следовали по Черной Программе. У него, наверное, была справка от мамы, что он освобождается от закалываний.
Мистер Непоседа трясся от страха или, может быть, от ярости на руках Мойста и рычал как леопард.
– А, мачехин песик, – произнес Космо, как только карета тронулась. – Как мило. Не буду тратить слова понапрасну. Я дам вам за него десять тысяч долларов, мистер Липовиг.
Рукой без перчатки он протянул листок бумаги.
– С моей подписью. В городе это кто угодно примет.
Голос Космо словно перешел во вздох, как будто говорить ему было почему‑то больно. Мойст прочел:
Прошу вас выплатить сумму в десять тысяч долларов Мойсту фон Липовигу. 
И поверх однопенсовой марки стояла подпись Космо Роскоши с кучей завитушек.
Подпись поверх марки… Откуда это взялось? Но в городе такое можно было увидеть все чаще и чаще, и если спросить кого угодно, почему они это делали, они бы ответили: „Потому что тогда все законно, понимаете?“. И обходилось это дешевле юристов, в общем, работало.
И вот сейчас прямо на него смотрят десять тысяч долларов.
Да как он смеет подкупать меня, подумал Мойст. Вообще‑то, это было второй мыслью, мыслью в скором‑времени‑владельца золотистой цепочки. Его первой мыслью, приветом от старого доброго Мойста, было: „Да как он смеет подкупать мне так дешево“.
– Нет, – сказал он. – В любом случае, я за уход за ним за пару месяцев получу больше этого!
– О да, но мое предложение не такое… рискованное.
– Вы думаете?
Космо улыбнулся.
– Бросьте, мистер Липовиг. Мы же с вами светские люди…
– …Вы и я, да? – закончил Мойст. – Как предсказуемо. И потом, надо было сперва предложить мне больше денег.
В этот момент что‑то случилось в районе лба Космо. Обе брови начали дергаться, как у мистера Непоседы, когда он беспокоился. В какой‑то момент они скрючились, а потом Космо увидел выражение лица Мойста, тут же похлопал свою бровь и на мгновение его взгляд показал, что за любым комментарием по этому поводу тут же последует смерть. Он прочистил горло и сказал:
– За то, что я могу получить бесплатно? У нас есть хорошие доказательства, что моя мачеха была не в своем уме, когда оставляла это завещание.
– А мне она показалась проницательной как гвоздь, сэр, – заметил Мойст.
– С двумя‑то заряженными арбалетами на столе?
– А, я понял вашу точку зрения. Да уж, будь бы она по‑настоящему в своем уме, то в придачу наняла бы парочку троллей с большими дубинами.
Космо смерил Мойста долгим оценивающим взглядом, то есть он его таковым явно считал, но Мойст знал эту тактику. Предполагалось, что тому, на кого смотрят, будет казаться, что сейчас прикидывают, как сильно его избить, но на самом деле это просто могло значить „Вылуплюсь‑ка я на него, пока думаю, что делать дальше“. Космо, может, был и безжалостным человеком, но не дураком. Человека в золотом нельзя не заметить, и кто‑нибудь точно запомнит, в какую карету он запрыгнул.
– Боюсь, моя мачеха высадила вас в неприятности, – сказал Космо.
– Я уже бывал там, – сказал Мойст.
– О? Когда это было? – резко и внезапно вылетел вопрос.
А. Прошлое. Не слишком приятное место. Мойст старался его избегать.
– О вас очень немного известно, мистер Липовиг, – продолжил Космо. – Вы родились в Убервальде и вы стали нашим Главным Почтмейстером. А в промежутке…
– …Ухитрился выжить, – перебил его Мойст.
– И впрямь завидное достижение, – признал Космо. Он постучал по стенке кареты, и та начала останавливаться. – Надеюсь, так оно будет продолжаться и впредь. А пока позвольте мне дать вам хотя бы это…
Он разорвал счет напополам и кинул на колено Мойсту ту половинку, на которой очень многозначительно не было ни печати, ни подписи.
– Зачем это? – спросил Мойст, поднимая бумажку и другой рукой силясь удержать взбешенного мистера Непоседу.
– О, просто в знак честного обещания, – сказал Космо, как только карета остановилась. – Однажды вы можете почувствовать склонность попросить у меня вторую половину. Но поймите и меня, Мистер Липовиг, обычно я не люблю решать проблемы сложным способом.
– Прошу вас, в моем случае тоже не стоит, – сказал Мойст, рывком открывая дверь. Снаружи была Саторская Площадь, полная карет, людей и, что смущало, потенциальных свидетелей.
На секунду лоб Космо опять вытворил… Эту штуку с бровью. Космо хлопнул по ней и сказал:
– Мистер Липовиг, вы не так поняли. Это и был сложный способ. Прощайте. Мои пожелания вашей юной леди.
Мойст резко развернулся на булыжниках, но дверь уже захлопнулась и карета двинулась прочь.
– Что ж ты не добавил „Мы знаем, где учатся твои дети?“ – прокричал он вслед.
Что теперь? Черт побери, его все‑таки зашвырнули  в самое пекло!
Немного поодаль стоял и манил дворец. К Ветинари есть несколько вопросов. Как он это подготовил? Стража ведь сказала, что она умерла по естественным причинам! Но он же учился на Убийцу, да? Настоящего убийцу, может, специализирующегося на ядах.
Он шагнул в открытые ворота, но стражи остановили его у самого здания. Мойст в прошлом сталкивался с такими. Для них, наверное, был специальный вступительный экзамен. Если они на вопрос „Как тебя зовут?“ отвечают неправильно, то их нанимают. Некоторые тролли  бывают сообразительней. Но их нельзя одурачить или заболтать. У них был список тех, кого можно впускать и тех, кому нужно было назначение. Если вас не было ни в одном, то внутрь вы не попадали.
Тем не менее, их капитан, подающий надежды настолько, что мог читать крупные буквы, распознал „Главного Почтмейстера“ и „Председателя Королевского Банка“ и послал одного из своих парней с накарябанной запиской к Стукпостуку. К удивлению Мойста, через десять минут его поторопили в Продолговатый Кабинет.
Все места вокруг большого стола для совещаний, стоявшего в одном конце комнаты, были заняты. Мойст узнал нескольких руководителей гильдий, но некоторые присутствующие были ничем не выдающимися горожанами, рабочими людьми, которым было не по себе в помещениях. На столе были расстелены карты города. Мойст чему‑то помешал. Точнее, Ветинари что‑то прервал ради него.
Как только Мойст вошел, Лорд Ветинари сразу же встал и поманил его за собой.
– Прошу извинить меня, леди и джентльмены, но мне нужно кое‑что обсудить с Главным Почтмейстером. Стукпостук, не могли бы вы еще раз пройтись по всем пунктам? Мистер Липовиг, сюда, пожалуйста.
Мойсту показалось, что он услышал приглушенный смех позади, когда его привели в помещение, которое сначала напомнило ему коридор с высокими потолками, но на самом деле оказалось чем‑то вроде галереи. Ветинари закрыл за ними дверь. Щелчок показался Мойсту очень громким. Его ярость быстро истощилась, уступив место очень зябкому чувству. В конце концов, Ветинари был тираном. Его репутация только упрочнится, если Мойста больше никто никогда не увидит.
– Прошу, опустите мистера Непоседу, – сказал Ветинари. – Этому приятелю неплохо будет немного побегать.
Мойст поставил собаку на пол. Как будто бросил щит. Теперь он мог видеть, что было выставлено в этой галерее.
То, что он сначала принял за вырезанные из камня бюсты, оказалось восковыми лицами. И Мойст знал, как и когда их сделали.
Это были посмертные маски.
– Мои предшественники, – поведал Ветинари, неспешно прогуливаясь вдоль ряда. – Конечно, не полная коллекция. В некоторых случаях не смогли найти голову или, можно сказать, она была в довольно неопрятном состоянии.
Наступило молчание. Мойст безрассудно попробовал его заполнить.
– Должно быть, странно, когда они каждый день на вас смотрят так сверху вниз.
– О, вы так думаете? Я бы сказал, что это я всегда смотрел сверху вниз на них. Грубые люди, и большей частью жадные, продажные и неповоротливые. Коварство может до определенного времени служить свою службу, но потом вы умираете. Большинство из них  умерли богатыми, жирными и трясущимися от страха. Их неумение вести дела только ухудшило состояние города, а их смерть только улучшила его. Но теперь город работает, мистер Липовиг. Мы развиваемся. Мы бы не могли этого делать, если бы правитель был человеком, способным убивать пожилых леди, вы меня понимаете?
– Я не говорил…
– Я прекрасно знаю, чего вы не говорили. Вы очень громко воздержались от произнесения этого. – Ветинари поднял бровь. – Я крайне зол, мистер Липовиг.
– Но меня втянули прямо во все это!
– Не я, – отрезал Ветинари. – Уверяю вас, что если бы я, выражаясь на вашем неуместном уличном жаргоне, „втянул вас во все это“, вы бы полностью поняли все значения слова „втянуть“ и приобрели бы незавидную осведомленность об „этом“.
– Вы поняли, что я имел в виду!
– Боже мой, это действительно говорит Мойст фон Липовиг или просто какой‑то человек, все ждущий свою почти золотую цепь? Топси Роскошь знала, что она слабеет, и просто изменила свою последнюю волю. За это я отдаю ей честь. Персонал тоже примет вас так куда охотнее. И она оказала вам огромную услугу.
– Услугу? В меня стреляли!
– Это просто Гильдия Наемных Убийц бросила вам весточку о том, что следит за вами.
– Стреляли дважды!
– Возможно, для выразительности? – предположил Ветинари, садясь на покрытый бархатом стул.
– Слушайте, банковское дело должно быть скучным ! Числа, пособия, работа на всю жизнь!
– На всю жизнь – возможно, но, очевидно, не надолго, – отметил Ветинари, явно наслаждаясь происходящим.
– Вы разве не можете что‑то сделать?
– С Космо Роскошь? А что я должен сделать? Предложение купить собаку вполне законно.
– Но вся семья… Откуда вы это знаете? Я вам не говорил!
Ветинари махнул рукой.
– Когда знаете человека, знаете, как он себя поведет. Я знаю Космо. В подобной ситуации он не прибегнет к силе, если могут сработать деньги. Если захочет, он может быть очень представительным.
– Но я слышал об остальных. Судя по всему, они ядовитая компания.
– Я, пожалуй, не смогу что‑либо сказать по этому поводу. Как бы то ни было, Топси вам в этом помогла. Гильдия Наемных Убийц не заключит на вас второй контракт. Столкновение интересов, понимаете. Полагаю, технически они могут принять заказ на председателя, но я сомневаюсь, что они сделают это. Убийство комнатной собачки? Это ни в чьем послужном списке не будет хорошо смотреться.
– Я ни на что такое не записывался!
– Нет, мистер Липовиг, вы записались на смерть, – отрезал Ветинари, его голос вдруг стал ледяным и убийственным, как падающая сосулька. – Вы записались на то, чтобы быть справедливо повешенным за преступления против города, против общественного блага и против человеческого доверия. И вас возродили, потому что вы понадобились городу. Дело в городе, мистер Липовиг. Дело всегда в городе. Вы, конечно, знаете о моих планах?
– В Таймс было. Подприятие. Вы хотите проложить под городом дороги, трубы и улицы. Мы откопали какой‑то дварфийский механизм, называется Устройство. И дварфы могут возвести водостойкие туннели. Гильдию Ремесленников эта идея очень захватила.
– Я так понимаю по мрачному тону, что вас – нет?
Мойст пожал плечами. Механизмы в любом виде его никогда не интересовали.
– Я вообще никак к этому не отношусь.
– Удивительно, – ошеломленно сказал Ветинари. – Ну, мистер Липовиг, по крайней мере, можете догадаться, что нам для этого проекта понадобится в очень больших количествах.
– Лопаты?
– Финансы, мистер Липовиг. И я бы получил их, если бы у нас была соответствующая времени банковская система. Я очень верю в вашу способность… Немного все расшевелить.
Мойст попробовал последний ход.
– Я нужен  Почтовой Службе… – начал он.
– В данный момент нет, и вас это раздражает, – заметил Ветинари. Вы не созданы для скуки. Так что я даю вам отпуск. Мистер Гроут будет вашим заместителем, и хотя у него, может, и нет вашего… чутья, скажем так, но он, я уверен, сможет за всем проследить.
Он встал, показывая, что аудиенция окончена.
– Город истекает кровью, и вы – та повязка, которая мне необходима. Ступайте и делайте деньги. Отворите богатство города. Миссис Роскошь доверила вам банк. Управляйте им как следует.
– Банк, между прочим, у пса.
– А какая у него доверчивая мордочка, – сказал Ветинари, подгоняя Мойста к двери. – Позвольте мне вас не задерживать, мистер Липовиг. Помните: все дело в городе.
Когда Мойст прошел в банк, на улице опять был какой‑то марш протеста. В последнее время их было все больше и больше. Забавно, но всем, похоже, хотелось жить под деспотичным правлением тирана Лорда Ветинари. Все стекались в город, улицы которого, видимо, были вымощены золотом.
Не были они золотыми. Но приток населения, несомненно, давал о себе знать. Для начала, начали падать зарплаты.
Этот марш был против найма големов, которые безропотно брались за самые грязные занятия, работали круглые сутки и были настолько честными, что даже платили налоги. Но они не были людьми и у них светились глаза, а людей такое часто очень раздражает.
Мистер Бент, должно быть, ждал за колонной. Только Мойст прошел в двери банка со счастливым мистером Непоседой на руках, как главный кассир уже оказался рядом с ним.
– Персонал очень обеспокоен, сэр, – сказал он, проводя Мойста к лестнице. – Я взял на себя вольность сказать им, что вы обратитесь к ним позже.
Мойст заметил тревожные взгляды. И многих другие вещи, теперь, когда он смотрел на все взглядом почти владельца. Да, банк был построен качественно и из добротных материалов, но стоит всмотреться пристальнее и можно увидеть запущенность и следы времени. Он был как слишком большой дом старой бедной вдовы, которая просто больше не видит пыль. Медь потускнела, красные бархатные занавеси кое‑где вытерлись и полысели, мраморный пол блестел только местами…
– Что? – сказал он. – А, да. Хорошая идея. Вы можете привести это место в порядок?
– Сэр?
– Ковры грязные, плюшевые веревки обтрепаны, занавеси знавали лучшие времена, а медь нужно хорошенько почистить. Банк должен выглядеть нарядно, мистер Бент. Можно подать нищему деньги, но нельзя дать ему их взаймы, так?
Брови Бента поползли вверх.
– И это мнение нового председателя, да? – сказал он.
– Председателя? А, да. Мистер Непоседа очень любит чистоту. Правда, мистер Непоседа?
Мистер Непоседа перестал рычать на Бента, чтобы пару раз гавкнуть.
– Видите? – сказал Мойст. – Когда не знаете, что делать, причешитесь и начистите туфли. Золотые слова, мистер Бент. Приступайте.
– Я приложу к этому все усилия, – произнес Бент. – Между тем, с вами хотела встретиться дама. Она не пожелала назвать свое имя, но сказала, что вы будете рады ее видеть. Я отвел ее в маленький зал заседаний.
– Вам пришлось открыть окно? – с надеждой спросил Мойст.
– Нет, сэр.
Это исключало Адору Белль, но заменило ее ужасающей мыслью.
– Она же не одна из семьи Роскошей?
– Нет, сэр. И сейчас мисте… председателю пора завтракать, сэр. Холодным очищенным от костей цыпленком, это из‑за желудка. Я распоряжусь послать еду в маленькую спальню, хорошо?
– Да, пожалуйста. Сможете мне тоже что‑нибудь урвать?
– Урвать, сэр? – Бент выглядел озадаченным. – Вы имеете в виду украсть?
А, вот какой ты человек, подумал Мойст.
– Я имел в виду найти мне что‑нибудь поесть, – перевел он.
– Конечно, сэр. В номере есть маленькая кухня и свой повар. Миссис Роскошь здесь некоторое время жила. Будет занятно снова обрести Начальника Королевского Монетного Двора.
– Мне нравится, как звучит Начальник Королевского Монетного Двора, – заметил Мойст. – Как тебе, мистер Непоседа?
По этому сигналу председатель тявкнул.
– Хм‑м‑м, – протянул Бент. – И еще кое‑что. Можете подписать вот эти бумаги?
Он указал на стопку документов.
– А что это такое? Не какие‑нибудь протоколы? Я их не подписываю.
– Разные формальности, сэр. В основном везде требуется ваша подпись от лица председателя, но мне посоветовали, чтобы в отмеченных местах должен быть поставлен отпечаток лапы мистера Непоседы.
– Ему надо это все читать? – спросил Мойст.
– Нет, сэр.
– Значит, и я не буду. Это банк. Вы мне провели экскурсию. Не думаю, что у него не хватает колеса. Просто покажите, где подписать.
– Только вот здесь, сэр. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь. И здесь…
Дама в комнате для заседаний была, несомненно, привлекательной женщиной, но, поскольку она работала на Таймс, Мойст не чувствовал себя в силах полностью воспринимать ее как „даму“. Дамы никогда жестоко не цитируют в точности именно то, что вы говорили, но не то, что имели в виду, или не приводят вас в замешательство неожиданно сложными вопросами. Ну, если подумать, они это делают, даже очень часто, но ей за это еще и платили.
Но, он должен был признать, с Сахариссой Крипслок было весело.
– Сахарисса! Какая должна‑была‑быть‑ожидаемой неожиданность! – провозгласил он, входя в комнату.
– Мистер Липовиг! Всегда приятно вас видеть! – откликнулась женщина. – Так вы теперь человек собаки?
Вот такого  рода веселье. Похоже на жонглирование ножами. Приходилось постоянно быть начеку. Это как упражнение.
– Уже работаете над заголовками, Сахарисса? – с он. – Я просто исполняю последнюю волю миссис Роскошь.
Он водрузил мистера Непоседу на полированную поверхность стола и сел.
– Так вы – новый председатель банка?
– Нет, это мистер Непоседа у нас председатель, – ответил Мойст. – А ну‑ка значительно гавкни милой леди с беспокойным карандашом, мистер Непоседа!
– Гав, – сказал мистер Непоседа.
– Мистер Непоседа – председатель, – сказала Сахарисса, закатывая глаза. – Ну конечно. А вы его приказы исполняете, да?
– Да. Я, кстати, Начальник Королевского Монетного Двора.
– Пес и его хозяин, – произнесла Сахарисса. – Как мило. Я так понимаю, вы можете читать его мысли благодаря какой‑то мистической связи между человеком и собакой?
– Сахарисса, я бы не смог это лучше выразить.
Они улыбнулись друг другу. Это был только первый раунд. Оба знали, что только разогреваются.
– Значит, я полагаю, вы не согласитесь с теми, кто считают, что это последняя уловка покойной миссис Роскошь, чтобы не позволить банку оказаться в руках остальных членов ее семьи, которая, по мнению некоторых, не способна привести банк куда‑либо, кроме как к полному краху? Или вы подтвердите мнение многих, что Патриций всеми силами старается поставить несвязанную банковскую промышленность под каблук и считает сложившуюся ситуацию лучшей возможностью?
– Кто‑то, кто думают, те, кто говорят… Кто  эти таинственные люди? – спросил Мойст, попытавшись изогнуть бровь, как Ветинари. – И откуда вы так много о них знаете?
Сахарисса вздохнула.
– И вы впрямь назовете мистера Непоседу чем‑то большим, чем подходящей марионеткой?
– Гав? – подл голос песик, услышав свое имя.
– Я считаю сам вопрос оскорбительным! – возмутился Мойст. – И он тоже!
– Мойст, с вами больше не весело, – Сахарисса закрыла блокнот. – Вы говорите, как… Ну, как банкир .
– Я рад, что вы так думаете.
Помни: то, что она закрыла блокнот, еще не значит, что можно расслабиться! 
– Никаких больше лихих заездов на неистовых скакунах? Ничего, чтобы вызвать у нас восхищение? Никаких диких грез? – спросила Сахарисса.
– Ну, я уже прибираюсь в фойе.
– Прибираетесь в фойе? – глаза Сахариссы сузились. – Кто вы и что сделали с настоящим Мойстом фон Липовигом?
– Нет, я серьезно. Прежде чем приводить в порядок экономику, стоит привести в порядок себя, – заявил Мойст и почувствовал, что его мозг заманчиво переключился на более высокую скорость. – Я намерен выкинуть все, что нам не нужно. Например, в погребе у нас есть комната, полная бесполезного металла. Оно должно будет уйти.
Сахарисса нахмурилась.
– Вы говорите о золоте ?
Откуда это взялось? Так, не пытайся отговариваться, или она прижмет тебя к стенке. Отстаивай свое! К тому же было приятно видеть ее изумленной.
– Да, – сказал он.
– Вы что, серьезно?!
Блокнот мгновенно раскрылся опять, и язык Мойста пустился в галоп. Он не мог его остановить. Было бы неплохо, если бы тот сначала обсудил это с самим Мойстом. Но, взяв верх над рассудком, он произнес:
– Чертовски серьезно! Я все советую Лорду Ветинари, чтобы мы весь запас продали дварфам. Нам оно не нужно. Это товар и ничего больше.
– Но что ценится больше золота?
– Да практически все. Вот вы, к примеру. Хоть и на вес золота, но золото – тяжёлая штука, немного же ляжет на другую чашу весов. Разве вы не дороже?
Сахарисса, к ликованию Мойста, сразу заволновалась.
– Ну, в каком‑то смысле…
– Только о таком смысле и стоит говорить, – решительно заявил Мойст. – Мир полон вещей, которые ценнее золота. Но мы выкапываем чертово вещество и хороним в другую яму. Где в этом смысл? Мы что, сороки? Главное – блеск? Да боги милосердные, картошка  ценнее золота!
– Вот уж нет!
– Если бы вы потерпели кораблекрушение и попали на необитаемый остров, вы бы что предпочли, мешок картошки или мешок золота?
– Да, но необитаемый остров – не Анк‑Морпорк!
– И это доказывает, что золото ценно только потому, что мы так договорились, верно? Это просто мечта. Но картофелина всегда будет где угодно цениться в картофелину. Немного масла, щепотка соли – и где бы вы ни были, у вас будет еда. Закопайте золото – и будете вечно бояться воров. Закопайте картошку – и в нужный сезон получите дивиденды в тысячу процентов.
– Можно я на секунду выражу надежду, что вы не намерены переводить нас на картофельный стандарт? – колко сказала Сахарисса. Мойст улыбнулся.
– Нет, такого не будет. Но через несколько дней я буду раздавать деньги. Они, знаете ли, не любят оставаться на одном месте. Им нравится гулять и заводить новых друзей. – Та часть мозга Мойста, которая пыталась поспеть за его языком, подумала: записать бы это все. Не уверен, что все запомню. Но беседы прошедшего дня сталкивались друг с другом у него в голове и выдавали своеобразную музыку. Он был не уверен, что у него были все ноты, но кое‑какие отрывки мог уже напеть. Надо было просто слушать себя достаточно долго, чтобы понять, о чем он говорил.
– Под раздачей вы имеете в виду… – уточнила Сахарисса.
– Передать. Раздарить. Серьезно.
– Как? Зачем?
– Всему свое время!
– Вы смеетесь надо мной, Мойст!
Нет, я в ступоре, потому что до меня только что дошло, что сказал мой рот, подумал Мойст. Я понятия ни о чем не имею, есть только пара несвязных мыслей… Все дело…
– Все дело в необитаемых островах, – произнес он. – И в том, что этот город одним из них не является.
– И это все?
Мойст потер лоб.
– Мисс Крипслок, Мисс Крипслок… Этим утром у меня не было никаких мыслей, кроме как серьезно взяться за бумаги Почтовой Службы и еще, может, выяснить, отчего это у нас не клеится с Особой Двадцатипятипенсовой Особой Капустной Зеленой маркой. Ну, знаете, которая вырастает в кочан, если ее посадить? Как можно ждать от меня новых финансовых инициатив к чаю?
– Ну хорошо, но…
– Дайте время хотя бы до завтрака.
Он посмотрел, как она это записала, а потом положила блокнот в сумочку.
– Будет весело, правда? – произнесла она, и Мойст подумал: никогда не доверяй ей, даже если она отложила блокнот. У нее хорошая память .
– Серьезно, я думаю, это для меня хорошая возможность сделать что‑то важное и полезное моему приемному городу, – сказал Мойст искренним голосом.
– Это ваш искренний голос, – отметила она.
– Ну, я искренен, – отозвался Мойст.
– Но раз уж вы подняли эту тему, Мойст, чем вы занимались до того, как жители Анк‑Морпорка встретили вас с широко раскрытыми ладонями?
– Выживал, – ответил Мойст. – В Убервальде разваливалась старая империя. Нередко за обед дважды успевало смениться правительство. Крутился как мог, чтобы раздобыть на жизнь. Кстати, думаю, вы имели в виду „объятиями“.
– А когда добрались сюда, вы так впечатлили богов, что они указали вам, где спрятано сокровище, дабы вы могли восстановить нашу Почту.
– В разговорах об этом я предпочитаю быть как можно скромнее, – сказал Мойст, стараясь таким же и выглядеть.
– О да‑а‑а. И посланное богами золото было в потертых монетах Равнинных городов…
– Вы знаете, эта же мысль и мне часто не давала заснуть, – сказал Мойст. – И я пришел к заключению, что боги с их мудростью решили, что дар должен сразу же стать предметом сделки.
Я могу продолжать в том же духе сколько угодно, подумал он, а ты пытаешься играть в покер без карт. Подозревай меня в чем хочешь, но я вернул те деньги! Ладно, сначала их украл, но возвращение должно как‑нибудь идти в зачет? На доске все чисто, разве нет? Ну, до приемлемой степени залапано?
Дверь медленно открылась, и в комнату прокралась взволнованная девушка с тарелкой с холодной курицей. Мистер Непоседа засиял, когда тарелка оказалась перед ним.
– Прошу прощения, сделать вам кофе или что‑нибудь еще? – сказал Мойст, когда девушка направилась обратно к двери. Сахарисса поднялась.
– Спасибо, но нет. У меня дедлайн, мистер Липовиг. Думаю, мы очень скоро побеседуем еще.
– Уверен в этом, Мисс Крипслок, – отозвался Мойст.
Она подступила к нему на шаг и понизила голос:
– Вы знаете, кем была это девушка?
– Нет, я пока почти никого не знаю.
– Так значит, не знаете, можно ли ей доверять?
– Доверять?
Сахарисса вздохнула.
– Это на вас не похоже, Мойст. Она только что дала тарелку еды самой ценной собаке в городе. Собаке, которой некоторые желают смерти.
– Зачем… – начал было Мойст. Они оба повернулись к мистеру Непоседе, который уже с благодарными гронф‑гронфающими  звуками вылизывал пустую тарелку, толкая ее по всей длине стола.
– Э… Найдете сами выход? – спросил Мойст, бросаясь к скользящей тарелке
– Если возникнут какие‑то сомнения, засуньте ему два пальца в рот! – бросила Сахарисса из двери с показавшемся Мойсту неуместным весельем.
Он подхватил собаку и бросился к дальней двери за девушкой. Дверь вела в узкий и не особенно нарядный коридор с еще одной зеленой дверью в конце, из‑за которой слышались голоса.
Мойст ворвался в нее.
В маленькой аккуратной кухне за дверью ему предстала живописная картина. Девушка прижалась к столу, а бородатый мужчина в белом держал большой нож. Они были потрясены.
– Что происходит? – заорал Мойст.
– Эм, э… Вы только что вбежали в дверь и закричали? – отозвалась девушка. – Что‑то не так? Я всегда приношу мистеру Фасспоту закуску где‑то в это время.
– А я готовлю ему второе, – добавил человек, обрушивая нож на доску с требухой. – Куриные шейки, фаршированные гусиными потрохами и особый ирисовый пудинг на третье. А кто спрашивает?
– Я Глав… Я его владелец, – Мойст постарался сказать это как можно надменнее.
Повар снял свой белый колпак.
– Простите, сэр, ну конечно же. Золотой костюм и все такое. Это Пегги, моя дочь. А я Эймсбери, сэр.
Мойст попытался немного успокоиться.
– Извините, – сказал он. – Я просто волновался, что кто‑то может попытаться отравить мистера Непоседу…
– Мы как раз об этом говорили, – сказал Эймсбери. – Я думал, что… Постойте, вы же не меня имеете в виду?
– Нет, нет, конечно, нет! – заверил Мойст человека, который все еще держал нож.
– А, ну ладно, – облегченно ответил Эймсбери. – Вы новенький, сэр, не знаете. Этот Космо один раз пнул мистера Непоседу!
– Такой кого угодно отравит, – вставила Пегги.
– Но я каждый день хожу на рынок, сэр, и сам выбираю еду для пса. И она хранится внизу в леднике, и ключ есть только у меня.
Мойст расслабился.
– А вы мне омлет не могли бы сделать? – спросил он.
Повар, похоже, пришел в панику.
– Это же яйца, да? – нервно спросил он. – Никогда раньше не готовил яйца, сэр. Он ест одно сырое с бифштексом по пятницам, и миссис Роскошь обычно выливала два сырых в джин с апельсиновым соком по утрам, и на этом наши отношения с яйцами заканчиваются. У меня тут свиная голова маринуется, если хотите. Еще есть язык, сердца, мозговая кость, овечья голова, хороший кусок подгрудка, селезенки, биточки, легкие, печенка, почки, беккли…
В юности Мойсту часто преподносили многое из этого меню. Это было именно той едой, которую следовало подавать детям, если вы хотели, чтобы они освоили навыки неприкрытой лжи, ловкости рук и камуфляжа. Ясное дело, Мойст прятал такие странные подрагивающие кусочки мяса под овощи, иногда получая картофелину высотой в три десятка сантиметров.
Его озарило.
– Вы часто готовили миссис Роскошь?
– Нет, сэр. Она жила на джине, овощном супе, ее утренних тониках и…
– Джине, – твердо закончила Пегги.
– Так вы в основном собачий повар?
– Кинологический, сэр, если вам все равно. Может, вы читали мою книгу? Готовим с мозгами ? – спросил Эймсбери без особой надежды, и вполне справедливо.
– Весьма необычный выбор пути, – заметил Мойст.
– Ну, сэр, это позволяет мне… Так безопаснее… Ну, по правде говоря, у меня аллергия, сэр. – Вздохнул повар. – Покажи ему, Пегги.
Девушка кивнула и вынула из кармана потрепанную бумажку.
– Пожалуйста, не произносите этого слова, – предупредила она и подняла листочек.
Мойст уставился на него.
– Просто без этого в службе обеспечения не обойтись, сэр, – печально сказал Эймсбери.
Сейчас было не время, действительно не время для этого. Но если ты не проявляешь участия к людям, то ты в душе не ловкий мошенник.
– У вас аллергия на ч… Эту штуку? – вовремя поправился Мойст.
– Нет, сэр. На слово, сэр. На деле с самим предметом я справляюсь, могу даже есть, но вот звучание, оно, ну…
Мойст опять посмотрел на слово и печально покачал головой.
– Так что мне приходится избегать ресторанов, сэр.
– Понимаю. А как вам слово… Слог?
– Да, сэр, понимаю, к чему вы клоните, я уже с этим сталкивался. Час мок, челнок… Никакого эффекта!
– Значит, только чеснок… Ой, простите…
Эймсбери застыл с пустым выражением лица…
– О боги, мне так жаль, я честно не хотел… – начал Мойст.
– Я знаю, – устало сказала Пегги. – Слово само пробивается, да? Он будет так стоять пятнадцать секунд, потом кинет прямо перед собой нож, потом где‑то четыре секунды будет говорить на беглом Квирмском, а потом с ним все будет нормально. Вот, – она всунула Мойсту миску с коричневой массой, – вы возвращайтесь с ирисками, а я спрячусь в кладовой. Я привыкла. И омлет я вам тоже могу сделать.
Она вытолкнула Мойста за дверь и захлопнула ее.
Он поставил на пол миску, что сразу же заняло полное внимание мистера Непоседы.
Смотреть, как собака пытается прожевать большой комок ириски – занятие, достойное богов. Смешанное происхождение мистера Непоседы подарило ему поистине удивительную быстроту челюстей. Он счастливо кувыркался по всему полу с выражениями морды попавшей в стиральную машину отшлифованной горгульи.
Через несколько секунд Мойст отчетливо услышал звонкий удар и подрагивание ножа в дереве, а затем последовал крик:
– Nom d'une bouilloire! Pourquoi est‑ce que je suis hardiment ri sous cape a part les dieux? 
Раздался стук в двойные двери, после чего сразу же вошел Бент. Он держал большую круглую коробку.
– Ваши апартаменты готовы и ждут вас, Начальник, – объявил он. – Точнее сказать, мистера Непоседы.
– Апартаменты?
– Ну да. У председателя есть апартаменты.
– А, эти апартаменты. Председатель, как и раньше было принято, должен жить над лавкой?
– Вот именно. Мистер Криввс был так добр, что дал мне копию условий наследия. Председатель должен каждую ночь спать в банке…
– Но у меня прекрасная квартира в…
– Кхем. Это Условия, сэр, – сказал Бент и великодушно добавил: – Вы, конечно, можете занять кровать. Мистер Непоседа будет спать в своем ящике для входящих. Если хотите знать, он в нем родился.
– Я должен оставаться здесь взаперти каждую ночь?
Вообще‑то, когда Мойст увидел апартаменты, такая перспектива стала казаться не таким уж и наказанием. Прежде чем он нашел кровать, ему пришлось открыть четыре двери. В номере были столовая, раздевалка, ванная, отделенная уборная со сливом, дополнительная спальня, передняя у кабинета, которая была чем‑то вроде общей комнаты и еще один маленький личный кабинет. В главной спальне была огромная дубовая кровать с парчовым пологом, в которую Мойст сразу влюбился. Он прилег, чтобы оценить размер. Было так мягко, что создавалось впечатление, что лежишь в гигантской теплой луже к…
Он резко сел.
– А миссис Роскошь… – с нарастающим ужасом начал он.
– Она умерла, сидя за своим столом, Начальник, – успокаивающе отозвался Бент, развязывая бечевку большой круглой коробки. – Мы заменили стул. Кстати, завтра ее похороны. Кладбище Мелких Богов, в полдень, только члены семьи по приглашению.
– Мелких Богов? Как‑то слишком дешево для Роскошей, правда?
– Думаю, многие предки Миссис Роскошь там похоронены. Она мне однажды по секрету сказала, что будет проклята, если останется Роскошью целую вечность. – Послышалось шуршание бумаги, и Бент добавил: – Ваша шляпа, сэр.
– Какая шляпа?
– Начальника Королевского Монетного Двора, – Бент поднял ее.
Это был черный шелковый цилиндр. Когда‑то он был блестящим. Теперь он был в основном вытершимся. У старых бродяг бывали шляпы получше.
Он мог бы быть оформлен в виде большой кучи долларов, мог бы быть короной, мог быть покрыт украшенными драгоценными камнями сценками, изображающими века присвоения чужого добра, прогресс доступной валюты от соплей до маленьких белых ракушек и в итоге до золота. Он мог бы говорить что‑то о волшебстве денег. Он мог бы быть хорошим .
Черный цилиндр. Никакого стиля. Совсем никакого стиля.
– Мистер Бент, вы можете с кем‑нибудь договориться, чтобы они сходили в Почту и принесли сюда мои вещи? – попросил Мойст, мрачно глядя на рухлядь.
– Конечно, Начальник.
– Думаю, „Мистер Липовиг“ вполне сойдет, спасибо.
– Да, сэр. Конечно.
Мойст сел за огромный стол и с любовью провел руками по вытертой зеленой коже.
Ветинари, чтоб его, был прав. Почтовая Служба сделала его осторожным и предусмотрительным. У него больше не было испытаний, не было веселья.
Где‑то вдалеке послышался раскат грома, и полуденному солнцу стали угрожать темно‑синие тучи. Это с равнин надвигалась одна из затягивающихся всю ночь гроз. Если верить Таймс, в последнее время в дождливые ночи совершалось больше преступлений. Очевидно, это было по причине наличия оборотня в Страже: из‑за дождя запах было сложнее отследить.
Через некоторое время Пегги принесла ему омлет, в котором не было никакого намека на слово „чеснок“. А вскоре после этого прибыла Глэдис с его гардеробом. Весь его, включая дверь, несли одной рукой. Задевая им потолок и стены, она прогромыхала в комнату и взгромоздила его на середину пола большой спальни.
Мойст хотел последовать за ней, но голем в ужасе подняла огромные руки.
– Нет, Сэр! Дайте Я Сначала Выйду!
Она тяжело прошагала мимо него в коридор и сказала:
– Это Почти Было Очень Плохо.
Мойст подождал, не последует ли что‑нибудь еще, а затем подсказал:
– Почему именно?
– Мужчина И Молодая Женщина Не Должны Находиться В Одной Спальне, – сказала голем с торжественной уверенностью.
– Э, тебе сколько лет, Глэдис? – осторожно спросил Мойст.
– Одна Тысяча Пятьдесят Четыре, Мистер Липовиг.
– Э, точно. И ты сделана из глины. Ну то есть, в каком‑то смысле, все сделаны из глины, но как голем, ты, так сказать, э… очень  сделана из глины.
– Да, Мистер Липовиг. Но Я Не Замужем.
Мойст застонал.
– Глэдис, что девушки‑служащие дали прочитать тебе на этот раз?
– „Благоразумные Советы Молодым Женщинам“ Леди Дейрдры Ваггон, – ответила Глэдис. – Это Очень Интересно. О Том, Как Делаются Вещи.
Она достала из огромного кармана на платье тонкую книжку, выглядевшую не очень качественной.
Мойст вздохнул. Это была одна из старомодных книг по этикету, которые могут сообщить вам Десять Вещей, Которые Не Следует Совершать С Вашим Зонтиком.
– Я вижу, – сказал он.
Он не знал, как объяснить. Хуже того, он не знал, что ему объяснять. Големы были… Големами. Большими кусками глины с искрой жизни. Одежда? Зачем? Даже големы мужского пола в Почтовой Службе были чуть окрашены в золотые и голубые цвета, чтобы выглядеть нарядно… Стойте, вот, теперь он начал ухватывать суть! Не было големов мужского пола! Големы были големами, и они были тысячи лет счастливы быть просто големами! А теперь они в современном Анк‑Морпорке, где смешиваются и взбалтываются всевозможные люди, расы и идеи, и поразительно, что в итоге выливается из бутылки.
Не сказав больше ни слова, Глэдис прогрохотала по коридору, повернулась и остановилась. Сияние в ее глазах стало тускло‑красным. Вот и все. Она решила остаться.
В своем ящике похрапывал мистер Фасспот.
Мойст вытащил половинку чека, брошенную ему Космо.
Необитаемый остров. Необитаемый остров. Я знаю, что лучше всего соображаю, когда на меня давят, но что конкретно я имел в виду?
На необитаемом острове золото бесполезно. Еда намного больше помогает вам во времена, когда нет золота, чем золото – во времена, когда нет еды. Если уж на то пошло, то золото бесполезно и в золотой шахте. Там лучшее разменное средство – киркомотыга.
Хм‑м‑м. Мойст пристально смотрел на чек. Что придает ему стоимость в десять тысяч долларов? Печать и подпись Космо, вот что. Все знают, что в этом Космо надежен. Не надежен ни в чем, кроме  денег, мерзавец.
Банки постоянно используют их, подумал Мойст. Любой банк на Равнинах выдаст мне наличные, придержав, конечно, комиссию, потому что банки обдирают вас с ног до головы. И все же это гораздо проще, чем таскать с собой мешки с монетами. Конечно, я тоже должен буду подписать его, иначе это будет ненадежно.
То есть если после „выплатить“ будет пусто, кто угодно  сможет им воспользоваться.
Необитаемый остров, необитаемый остров… На необитаемом острове мешок овощей ценнее золота, в городе золото более ценно, чем мешок овощей.
Это что‑то вроде уравнения, да? В чем ценность?
Он продолжал смотреть.
В самом городе. Город  говорит: в обмен на это золото получишь все вот это. Город – волшебник, алхимик наоборот. Он превращает золото во… все.
Сколько стоит Анк‑Морпорк? Сложить всё вместе! Здания, улицы, людей, умения, искусство в галереях и музеях, гильдии, законы, библиотеки… Биллионы? Нет. Никаких денег не хватит.
Город был одним большим золотым слитком. Что нужно, чтобы укрепить валюту? Нужен просто город. Город говорит, что доллар стоит доллар.
Это была мечта, но у Мойста хорошо получалось продавать мечты. И если продать мечту большому количеству людей, то никто не посмеет очнуться.
На небольшой подставке на столе есть чернильница и две резиновые печати, с гербом города и со штампом банка. Но в глазах Мойста эти простые вещи окутаны золотой дымкой. У них есть ценность. 
– Мистер Непоседа? – позвал Мойст. Пес с выжидательным видом сел в ящике.
Мойст засучил рукава и размял пальцы.
– Сделаем немного денег, Мистер Председатель? – спросил он.
Председатель выразил безграничное согласие многочисленными „гав!“.
– „Выплатить Носителю Сумму в Один Доллар“, – Написал Мойст на листе свежей банковской бумаги.
Он поставил обе печати и окинул результат долгим критическим взглядом. Нужно было что‑то еще. Нужно было подарить людям шоу. Внимание – это все.
Нужна была… Примесь солидности, как в самом банке. Кто бы стал открывать банк в деревянной хижине?
Хм‑м‑м.
Ах, да. Все дело в городе, так ведь? Внизу он большими витиеватыми буквами написал:
AD URBEM PERTINET 
И, немного подумав, приписал буквами поменьше:
Выплатто несущиум персониус денежниум суммум надлежащиам.
Подписано Мойстом фон Липовигом по доверенности Председателя.
– Прошу прощения, Мистер Председатель, – сказал он, поднимая собаку. На то, чтобы прижать переднюю лапу к влажной подушечке печати и оставить аккуратный след около подписи, ушло несколько секунд.
Мойст повторил это раз дюжину или больше, засунул пять из получившихся чеков под книгу записей, а остальные вместе с председателем взял с собой на прогулку.
Космо Роскошь сверлил взглядом свое отражение в зеркале. Часто в стекле три или четыре раза подряд все получалось, как надо, а потом – о, позор – он пытался повторить это на публике, и люди, если у них хватало глупости заметить, говорили: „Вам что‑то в глаз попало?“
Он даже заказал изготовить устройство, которое с помощью часового механизма периодически поднимало одну бровь. Он отравил человека, создавшего прибор, прямо когда принимал покупку, болтая с ним в его маленькой зловонной мастерской, пока не подействовало вещество. Старику все равно было почти восемьдесят, и Космо был очень осторожен, так что это не привлекло никакого внимания Стражи. В любом случае, в таком возрасте это даже за убийство не должно считаться, правда? Это ведь больше как услуга, на самом‑то деле. И разумеется, он не мог позволить старику что‑то кому‑то весело разбалтывать после того, как Космо станет Патрицием.
С другой стороны, подумал он, надо было подождать и удостовериться, что механизм для тренировки брови работал как надо. А то он поставил Космо фонарь, пока тот не сделал несколько нерешительных настроек.
Как Ветинари это делал? Ведь именно это дало ему положение Патриция, Космо был уверен. Ну, парочка таинственных убийств тоже помогли, никто не спорит, но именно то, как он поднимает бровь, позволило ему удержаться.
Космо долгое время изучал Ветинари. Это было несложно, на общественных собраниях. Еще он вырезал каждую картинку, появляющуюся в Таймс. В чем же секрет, который делал этого человека могущественным и непобедимым? Как его можно понять?
А потом Космо в какой‑то книге прочитал: „Если хочешь понять человека, пройди милю в его ботинках“.
И у него возникла великая и блестящая идея…
Он радостно вздохнул и потянул за перчатку.
Разумеется, Космо в свое время отправили в школу Наемных убийц. Это было естественным назначением для молодых людей определенного класса и воспитания. Он выжил и стал изучать яды, потому что слышал, что это было специализацией Ветинари, но это место наскучило ему. Теперь оно было таким стилизованным. Там настолько завернулись в какие‑то нелепые понятия о чести и элегантности, что, похоже, забыли, чем вообще должен заниматься наемный убийца…
Перчатка снялась, и вот оно.
О да…
Досихпор справился великолепно .
Космо загляделся на чудесную вещицу, поворачивая руку так, чтобы та поймала свет. Свет творил со стигием странные вещи: иногда металл отражался серебром, иногда маслянисто‑золотым, иногда оставался полностью черным. И он был теплым, даже здесь. При прямом солнечном свете он разразится огнем. Металл, который словно был предназначен для тех, кто двигается в тени…
Кольцо Ветинари. Печатное кольцо Ветинари. Такая маленькая вещь, но какая могущественная. На ней не было никаких украшений, пока вы не замечали крошечный край картуша, который окружал четко выгравированную единственную букву:
V
Он мог только догадываться, что пришлось сделать секретарю, чтобы добыть эту вещь. Тот сделал копию, „реконструированный дубликат“, что бы это ни значило, с восковых отпечатков, которые так впечатляюще оставляло это кольцо. И были взятки (дорогие), и намеки на быстрые встречи, и острожные передачи, и изменения в последнюю минуту, чтобы копия выглядела точь‑в‑точь…
И вот оно, настоящее, на его пальце. Вообще‑то, в целом на его пальце. С точки зрения Космо, у Ветинари были слишком тонкие для мужчины пальцы, и протолкнуть кольцо через костяшку стоило больших усилий. Досихпор все безрассудно беспокоился о том, чтобы увеличить его, не понимая, что это совершенно уничтожит вещь. Магия, а у Ветинари наверняка была какая‑то своя магия, улетучится. Это уже больше не будет настоящей вещью.
Да, несколько дней было адски больно, но сейчас Космо парил над болью в голубом чистом небе.
Он гордился тем, что его не одурачить. Он бы сразу же понял, если бы секретарь попытался подсунуть ему простую копию. Шок, прошедший по руке, когда Космо надел, ну хорошо, пропихнул  кольцо через костяшку, доказал, что он добыл настоящую вещь. Он уже чувствовал, как его мышление становятся острее и быстрее.
Он провел указательным пальцем по глубоко вырезанной V и взглянул на Стукпосту… На Досихпора.
– Вы выглядите обеспокоенным, Досихпор, – доброжелательно сказал он.
– Палец сильно побледнел, сэр. Почти даже посинел. Вы уверены, что он не болит?
– Нисколько. Все… Совершенно под контролем. Вы, похоже, в последнее время сильно… тревожны, Досихпор. Вы хорошо себя чувствуете?
– М… в порядке, сэр, – ответил Досихпор.
– Вы должны понять, что я послал с вами Мистера Клюкву по самой веской причине, – сообщил Космо. – Морпет бы кому‑нибудь рано или поздно что‑то рассказал, сколько бы вы ему не заплатили.
– Но парень в шляпной лавке…
– Та же в точности ситуация. И это был честный бой. Не так ли, Клюква?
Блестящая лысая голова Клюквы поднялась от книги.
– Да, сэр. Он был вооружен.
– Но… – начал Досихпор.
– Да? – спокойно произнес Космо.
– Э… ничего, сэр. Вы, конечно, правы. – Вооружен маленьким ножиком и очень пьян. Досихпор задумался, как это считалось против профессионального убийцы.
– Прав, не так ли? – сказал Космо добродушным тоном. – А вы великолепны в том, что делаете. Как и Клюква. Чувствую, у меня для вас скоро будет еще одна маленькая просьба. Теперь ступайте и поужинайте.
Как только Досихпор открыл дверь, Клюква поднял взгляд на Космо, который почти незаметно покачал головой. К несчастью для Досихпора, у него было отличное боковое зрение.
Он выяснит, он выяснит, он выыясниитт !!! – стонал он про себя, проносясь по коридорам.
Это все чертово кольцо, вот в чем дело! Я не виноват, что у Ветинари тонкие пальцы! Он бы сразу почуял неладное, если бы чертова вещь пришлась впору! Почему он не дал мне увеличить ее? Ха, и тогда бы позже послал Клюкву убить ювелира! Я знаю, что он и за мной его пошлет, я знаю это !
Клюква пугал Досихпора. Этот человек тихо говорил и скромно одевался. А когда Космо не нуждался в его услугах, он сидел и целый день читал книги. Это беспокоило Досихпора. Если бы этот человек был неграмотным головорезом, все, как ни странно, было бы лучше… понятнее. А еще у него вообще не было волос, и сверкание лысины на свету могло ослепить.
А все началось со лжи. Почему Космо поверил Досихпору? Потому что был безумцем, но, к сожалению, не все время, а являлся кем‑то вроде помешанного на хобби. У него был этот… пунктик насчет Ветинари.
Досихпор этого сначала не заметил, он только удивился, почему Космо беспокоился о его росте во время собеседования. А когда Досихпор сказал, что работал во дворце, сразу же был принят.
И вот тут‑то и была ложь, хотя Досихпор предпочитал думать об этом как о неудачном сочетании двух правд.
Он действительно  некоторое время работал во дворце, и пока что Космо не узнал, что работал Досихпор садовником. И до того он был  секретарем в Гильдии Оружейников, вот почему он уверенно сказал „Я был младшим секретарем и работал во дворце“, фразу, которую Ветинари бы рассмотрел с бОльшим вниманием, чем это сделал восхищенный Космо. И вот теперь Досихпор давал советы очень важному и умному человеку, основываясь на слухах, которые он как можно больше старался запоминать или, отчаявшись, придумывать. И ему удавалось выходить сухим из воды. В каждодневных делах Космо был хитрым, безжалостным и острым, как гвоздь, но во всем, что касалось Ветинари, он становился доверчивым, как ребенок.
Досихпор замечал, что его босс часто называл его именем секретаря Партиция, но ему платили пятьдесят долларов в месяц, а также он получал еду и ночлег, а за такие деньги он стал бы откликаться хоть на „Дейзи“. Ну, может, не на Дейзи, но на Клайва точно.
А потом начался кошмар, и, как и в любом кошмаре, обычные предметы приобретали зловещее значение.
Космо потребовал пару старых ботинок Ветинари.
Это было трудной задачей. Досихпор так и не проник в сам дворец, но той ночью он перелез через изгородь около древних зеленых садовых ворот, встретил одного из старых знакомых, который ночью следил за котлами в теплице, поболтал с ним немного, а следующей ночью вернулся за парой старых, но еще пригодных черных ботинок восьмого размера, и за информацией от мальчишки‑помощника сапожника о том, что у его сиятельства левый каблук был чуть ниже правого.
Досихпор никакого различия в представленных ему ботинках не обнаружил, и никто не утверждал, что это были сказочные Ботинки Ветинари, однако поношенная, но все еще пригодная обувь направлялась с верхних уровней в жилища слуг в потоке под названием „положение обязывает“, и если это и не были ботинки самого правителя, то они, по крайней мере, почти наверняка иногда бывали в той же комнате, где он ступал.
Досихпор заплатил за них десять долларов и весь вечер стирал левый каблук так, чтоб это стало заметным. Космо, глазом не моргнув, дал ему пятьдесят долларов, хотя еще как поморщился, когда примерил ботинки.
– Если хочешь понять человека, пройдись милю в его ботинках, – изрек он, хромая по всему кабинету. Какое понимание бы он обрел, если бы узнал, что это были ботинки дворецкого, Досихпор не мог и представить, но через полчаса Космо позвонил и потребовал таз с холодной водой и некоторыми успокаивающими травами, и ботинок с тех пор не было видно.
Затем последовала черная шапочка. Это было единственной удачей за все время. Она даже была подлинной. Верной ставкой было то, что Ветинари покупал их у Беглецов в Молоте, и Досихпор отыскал это место, вошел, когда все старшие работники вышли на обед, поговорил с бедным юношей, который работал с дышащими паром чистящими и гладильными машинами в задней комнате, и выяснил, что одну из них послали на чистку. Досихпор вышел с нечищеной шапочкой, оставив молодого человека крайне небедным и с распоряжением вычистить новую шапочку для отправки во дворец.
Космо захотелось знать все детали.
На следующий вечер обнаружилось, что небедный юноша провел вечер в баре и около полуночи погиб в пьяной драке, лишившись денег и еще больше лишившись дыхания. Комната Досихпора была рядом с комнатой Клюквы. Если подумать, он слышал, как человек той ночью вернулся поздно.
А вот теперь кольцо с печатью. Досихпор сказал Космо, что ему удалось сделать точную копию и использовать свои связи – очень дорогостоящие связи – во дворце, чтобы обменять ее на настоящее кольцо. Ему заплатили пять тысяч долларов!
Пять тысяч!
И босс теперь был переполнен радостью. Без ума от радости и безумен. Он получил поддельное кольцо, но клялся, что в нем сохранился дух Ветинари. Может, так оно и было, потому что Клюква стал частью договора. Если вас втягивали в маленькое увлечение Космо, вы, как слишком поздно понял Досихпор, умирали.
Он дошел до своей комнаты, метнулся внутрь и запер дверь. Потом прислонился к ней. Надо бежать, прямо сейчас. Его сбережения покроют большое расстояние. Но страх немного утих, как только Досихпор собрался с мыслями.
Они говорили ему: расслабься, расслабься. Стража еще не стучится, нет? Клюква был профессионалом, а босс полон признательности.
Так… Почему бы не провести еще одну последнюю аферу? Сделать настоящие деньги! Что бы ему еще „добыть“ такого, за что босс заплатит еще пять тысяч?
Что‑нибудь простое, но впечатляющее, это подойдет, а к тому времени, как все выяснится – если вообще когда‑нибудь выяснится – Досихпор уже будет на другом конце континента с новым именем и загорелым до неузнаваемости.
Да… Ту самую вещь… 
Солнце было раскаленным, как и дварфы. Они были горными, и под открытым небом чувствовали себя неуютно.
И зачем они здесь? Король хотел знать, не стащат ли чего ценного из дыры, которую големы копали для безумной курящей женщины, но дварфам туда ступать не давали, потому что это нарушение. Так что они сидели в тени и потели, пока, где‑то примерно раз в день, безумная курящая женщина, которая все время дымила, приходила и клала на грубый стол перед ними… вещи. Общего у них было одно: они были скучными.
Все знали, что добывать там нечего. Внизу были только бесплодный ил и песок. Свежей воды не было. Растения, которые тут выживали, собирали воду зимних дождей в раздутые полые корни, или жили за счет влаги морских туманов. Это место не содержало в себе ничего интересного, и то, что появлялось из грязного туннеля, доводило до крайней отметки скуки.
Были скелеты старых кораблей, и иногда даже скелеты старых моряков. Были две монеты, золотая и серебряная, что было не так скучно и должным образом изъято. Были разбитые горшки и куски статуй, над которыми раздумывали, часть железного котелка и якорь с несколькими звеньями цепи.
Было ясно, предположили дварфы, сидя в теньке, что сюда ничего не поступало иным образом, кроме как на кораблях. Но помните: в делах, связанных с коммерцией и золотом, никогда не доверяйте кому‑то, кто видит выше вашего шлема.
А еще были големы. Дварфы ненавидели големов, потому что те при всем их весе неслышно двигались и были похожи на троллей. Они постоянно приходили и уходили, приносили черт знает откуда бревна и следовали обратно в темноту…
А потом однажды големы вытекли из дыры, долго совещались, и курящая женщина проследовала к наблюдателям. Они тревожно смотрели на нее, как бойцы при виде самоуверенного гражданского, которого им запрещено убивать.
На ломаном дварфийском она сообщила им, что туннель обвалился, и они собираются уходить. Все, что они откопали, сказала она, – подарки для короля. И ушла, забрав жалких големов с собой.
Это было неделю назад. С тех пор туннель полностью разрушился, и все засыпало песком.
Деньги заботились о себе. Они текли сквозь века, похороненные в бумагах, спрятанные за адвокатами, холеные, вложенные, переключенные с одного на другое, присвоенные, вычищенные, высушенные, закованные железом, отполированные и хранящиеся в сохранности от вреда и налогов, и больше всего в сохранности от самих Роскошей. Роскоши знали своих потомков – они же их вырастили, в конце концов, – так что деньги приходили в сопровождении охранников – попечителей, управляющих и соглашений, открывая из своих запасов следующим поколениям только определенную меру, достаточную, чтобы поддерживать образ жизни, с которым их имя стало синонимом, и оставить им немного, чтобы позволить себе удовольствие продолжить семейную традицию драться друг с другом из‑за, да, денег.
Теперь они прибывали, каждая ветка семьи и часто каждый человек со своими адвокатами и телохранителями, внимательно заботясь о том, кого им соблаговолить заметить, на случай, если они вдруг нечаянно улыбнутся тому, с кем в данный момент судятся. Как семья, говорили люди, Роскоши уживались подобно котам в мешке. Космо наблюдал за ними на похоронах, а они все время наблюдали друг за другом, прямо как кошки, каждый ждал, чтобы кто‑нибудь еще начал драку. Но даже так это было бы достойным приличным событием, если бы этот полоумный племянник старой стервы, которому разрешили жить в подвале, вдруг не объявился в неряшливом белом халате и желтом колпаке от дождя и не прорыдал всю церемонию. Он совершенно испортил всем мероприятие.
Но вот похороны закончились, и Роскоши приступили к тому, чем они всегда занимались после похорон, то есть к разговору о Деньгах.
Нельзя усадить Роскошей за один  стол. Космо выставил много небольших столиков таким узором, который демонстрировал все его знание о текущем положении альянсов и второстепенных братоубийственных войнах, но все равно было много движения, стычек и угроз судебных действий, прежде чем люди расселись по местам. Позади них бдительная шеренга адвокатов старательно внимала всему происходящему, зарабатывая по доллару каждые четыре секунды.
Очевидно, единственным родственником Ветинари была тетушка, размышлял Космо. Ветинари везло во всем. Когда он станет Ветинари, придется устроить отбраковку.
– Дамы и господа, – сказал он, когда шепот и обзывания стихли. – Я так рад видеть столь многих из вас сегодня…
– Лжец!
– Особенно тебя, Пупси, – Космо улыбнулся сестре. У Ветинари и такой сестры, как Пупси, не было. Ни у кого не было, Космо был готов поспорить. Она была дьяволом в приблизительно человеческом обличье.
– У тебя все еще что‑то с бровью не в порядке, знаешь ли, – заявила Пупси. Она сидела за столом одна, у нее был голос, напоминавший звук попавшей на гвоздь косы с легкой примесью сирены, и она считалась „светской красавицей“, что только лишний раз показывало, как богаты были Роскоши. Если разделить ее пополам, из нее бы получилось две светские красавицы, хоть к тому времени и не слишком красивые. И хотя говорили, что отверженные ею мужчины в отчаянии прыгали с мостов, единственным человеком, кто так говорил, была сама Пупси.
– Уверен, что вы все знаете… – начал Космо.
– Благодаря полной некомпетентности твоей стороны семьи ты потерял наш банк!
Это раздалось в дальнем углу комнаты и породило нарастающий хор соглашения.
– Мы тут все Роскоши, Жозефина, – грозно сказал он. – Некоторые из нас даже родились Роскошами.
Это не сработало. А у Ветинари бы получилось, Космо был уверен. Но в случае Космо замечание только раздражило людей. Рокот возмущений стал громче.
– Некоторые из нас бы справились с этим лучше! – резко выкрикнула Жозефина. На ней было ожерелье из изумрудов, и они отражали зеленоватый свет на ее лицо. Космо был впечатлен.
Всякий раз, когда появлялась возможность, Роскоши сочетались браком с дальними кузинами и кузенами, но нередко в каждом поколении кто‑нибудь находил пару извне, чтобы избежать ситуации с тремя большими пальцами. Женщины находили мужей, которые делали то, что им говорят, а мужчины – жен, которые, как ни поразительно, удивительно быстро набирались капризности и чувствительности обритой мартышки, что было знаком истинного члена семейства Роскошь.
Жозефина под хор одобрения села с ядовитым и довольным видом. Потом она выскочила на бис:
– И что ты собираешься сделать в этой непростительной ситуации? Твоя ветка позволила шарлатану захватить контроль над нашим  банком! Опять !
Пуччи резко повернулась на стуле.
– Да как ты смеешь такое говорить об Отце!
– И как ты смеешь говорить такое о мистере Непоседе! – добавил Космо.
Он знал, что у Ветинари бы такое сработало. Это бы заставило Жозефину выглядеть глупо, а положение Космо бы укрепило. Это бы сработало у Ветинари, который мог изгибать бровь, словно визуальный удар по литаврам.
– Что? Что? О чем ты говоришь? – спросила Жозефина. – Не глупи, мальчик! Я про эту тварь Липовига! Ради богов, он же почтальон! Почему ты не предложил ему денег?
– Я предложил, – возразил Космо и про себя довабил: Я припомню это „мальчик“, ты, бледная старая калоша. Когда стану мастером брови, посмотрим, что ты скажешь! 
– И?
– Думаю, его не интересуют деньги.
– Чушь!
– А что там насчет песика? – послышался пожилой голос. – Что, если, не дай боги, он скончается?
– Банк вернется к нам, Тетушка Заботливая, – ответил Космо очень маленькой старушке в черных кружевах, которая была поглощена вышиванием.
– Неважно, от чего песик умрет? – спросила Тетушка Заботливая, не отрывая тщательного внимания от шитья. – Уверена, всегда найдется место яду.
Со слышимым вууууушш  адвокат Тетушки Заботливой поднялся и произнес:
– Моя клиентка хочет пояснить, что она просто отмечала существующую возможность применения вредных веществ в общем, и это не несло в себе и ни в коем случае не должно быть понято как поощрение каких‑либо незаконных намерений или действий.
Он сел, заработав гонорар.
– К сожалению, Стража обернет нас, как дешевая кольчуга, – сказал Космо.
– Стражники в нашем банке? Захлопни перед ними дверь!
– Времена меняются, Тетушка. Мы теперь так больше не можем делать.
– Когда твой прадедушка столкнул своего брата с балкона, Стража даже забрала тело за пять шиллингов и пинту эля!
– Да, Тетушка. Теперь Лорд Ветинари – Патриций.
– И он позволит стражникам слоняться по нашему банку?
– Без сомнения, Тетушка.
– Тогда он не джентльмен, – грустно признала тетушка.
– Он пускает в Стражу вампиров и оборотней, – заметила Мисс Тарантелла Роскошь. – Это отвратительно, то, что им сейчас позволено ходить по улицам, как настоящим людям.
… И что‑то тренькнуло в памяти Космо.
– Он прямо как настоящие люди , – послышался голос его отца.
– Это твоя проблема, Космо Роскошь! – заявила Жозефина, не желая замечать, что обстоятельства сменились. – Это твой жалкий отец…
– Заткнись, – спокойно сказал Космо. – Заткнись. И эти изумруды тебе, кстати, не идут.
Это было необычно. Роскоши могут судиться, и плести заговоры, и принижать, и клеветать, но, в конце концов, существовала такая вещь, как хорошие манеры.
В голове Космо раздался еще один звоночек, и его отец сказал:
– И ему с таким трудом удавалось прятать то, кем он является. То, чем он был, может, уже и исчезло. Но никогда не знаешь, не начнет ли он вдруг вести себя забавно… 
– Мой отец восстановил работу банка, – произнес Космо, пока Жозефина набирала воздух для новой тирады, а у него в голове все еще звенел голос, – а вы все позволили ему. Да, вы позволили. Вам было плевать, что он делал, пока банк был доступен для всех вас и ваших маленьких махинаций, тех, что вы тщательно скрываете и о которых молчите. Он скупил всех мелких владельцев акций, но вам было все равно, пока вы получали свои дивиденды. Прискорбно лишь, что его выбор закадычных друзей был не совсем удачен…
– Не настолько, как его выбор этой выскочки мюзик‑холльной девицы!
– …Хотя его выбор своей последней жены таким не был, – продолжил Космо. – Топси была хитрой, коварной, безжалостной и беспощадной. Единственной видимой мне проблемой было то, что она в этом превзошла всех вас. И теперь я прошу вас всех уйти. Я собираюсь вернуть нам наш банк. Прошу, ступайте.
Он поднялся, прошел к двери, тщательно затворил ее за собой, а потом со всех ног кинулся в свой кабинет, где прислонился к двери и исполнился злорадства, для выражения которого лучше его лица было не сыскать.
Старый добрый Папочка! Конечно, этот разговор произошел, когда Космо было всего десять и у него еще не было своего адвоката, и он еще не совсем разбирался в традиционных для Роскошей колких и осмотрительных денежных операциях. Но отец был разумен. Он не просто давал Космо советы, он давал ему боезапас, который можно применить против других. А для чего еще нужен отец?
Мистер Бент! Был… не просто мистером Бентом. Он был чем‑то из ночных кошмаров. В то время разоблачение испугало юного Космо, и он потом был готов в лучших традициях Роскошей подать на отца в суд за те бессонные ночи, но поколебался, и хорошо, что так. В суде бы все открылось, и он бы потерял прекрасный подарок.
Значит, этот парень Липовиг думает, что управляет банком, да? Ну, без Маволио Бента банком нельзя управлять, а завтра он, Космо Роскошь, будет обладать Мистером Бентом. М‑м, да… пожалуй, стоит ненадолго это отложить. Еще день рядом с причудливой безрассудностью Липовига взвинтят Бента до того, что особые силы убеждения Клюквы не понадобятся. О, да.
Космо подтолкнул бровь вверх. У него начало получаться, он был уверен. Ведь он там был прямо как Ветинари, не так ли? Да, это так. Какие лица были у членов семьи, когда он сказал Жозефине заткнуться! От одного воспоминания покалывает в позвоночнике…
Подходящее ли сейчас время? Да, всего на минутку, может. Он заслужил это… Космо отпер ящик стола, потянулся внутрь и нажал на скрытую кнопку. На другой стороне стола выскользнуло потайное отделение. Оттуда Космо достал маленькую черную шапочку. Она была как новенькая. Досихпор – гений.
Космо с большой торжественностью водрузил шапочку себе на голову.
Кто‑то постучался в дверь кабинета. Бессмысленно, вообще‑то, поскольку ее сразу же распахнули.
– Опять запираешься в комнате, братишка? – торжествующе спросила Пупси.
По крайней мере, Космо подавил порыв сорвать с головы шапочку, как будто его застали за каким‑то грязным делом.
– Как видишь, дверь вообще‑то не была заперта, – заметил он. – И тебе запрещено приближаться ко мне ближе, чем на десять метров. У меня есть судебный приказ.
– А тебе запрещено приближаться ко мне ближе, чем на двадцать метров, так что ты первый нарушил запрет, – заявила Пупси, пододвигая к себе стул. Она села на него верхом и сложила руки на спинке. Дерево затрещало.
– Но ведь, полагаю, двигался не я?
– Ну, с космической точки зрения разницы нет, – отозвалась Пуччи. – Знаешь, у тебя это какая‑то опасная навязчивая идея.
Теперь Космо снял шапочку.
– Я просто пытаюсь проникнуть в шкуру человека, – сказал он.
– Очень  опасная навязчивая идея.
– Ты знаешь, что я имею в виду. Я хочу понять, как работает его разум.
– А это? – спросила Пупси, махнув рукой в сторону большой картины, висевшей на стене напротив стола.
– „Человек с собакой“ Уильяма Надутого. Это портрет Ветинари. Обрати внимание, как глаза следуют за тобой по комнате.
– Это собачий нос  следует за мной по комнате! У Ветинари есть собака?
– Была. Вуффлз. Умер некоторое время назад. В дворцовом саду есть маленькая могилка. Он ходит туда один раз в неделю и кладет на нее собачье печенье.
– Это Ветинари такое делает?
– Да.
– Ветинари – хладнокровный, бессердечный, расчетливый тиран? – уточнила Пупси.
– Именно!
– Ты врешь своей дорогой сестричке, да?
– Можешь в это верить, если желаешь, – возликовал в душе Космо. Он был рад увидеть это разгневанно‑цыплячье выражение яростного любопытства на лице своей сестры.
– Такая информация стоит денег, – сказала она.
– Действительно. И я тебе говорю это только потому, что она бесполезна, если ты не знаешь, куда он ходит, во сколько и в какой день. Может так оказаться, милая дорогая Пупси, что моя, как ты считаешь, навязчивая идея на самом деле несет огромную пользу. Я наблюдаю, изучаю и учусь. И я уверен, что у Мойста фон Липовига и Ветинари должен быть какой‑то опасный секрет, который даже может…
– Но ты просто всунулся и предложил Липовгу взятку! – вот что можно сказать о Пупси: ей легко можно было открыться, потому что она никогда не слушала. Она использовала это время, чтобы обдумать, что сказать дальше.
– До смешного маленькую. И еще угрожал. Так что теперь он думает, что знает обо мне все, – объяснил Космо, даже не пытаясь скрыть самодовольство. – А я о нем ничего не знаю, что куда интереснее. Как это он взялся из ниоткуда и в одночасье получил одну из самых высоких должностей в…
– А это, черт возьми, что такое? – возгласила Пупси, чью огромную пытливость стеснял объем внимания котенка. Она указывала на небольшую диораму перед окном.
– Это? О…
– Похоже на декоративный ящик для цветов. Это Игрушечный город? Зачем это все? Скажи мне сейчас же!
Космо вздохнул. Не то, чтобы ему не нравилась его сестра – ну, не больше естественного основного чувства утомления всех Росокшей друг от друга – но было очень сложно любить этот громкий, гнусавый вечно раздраженный голос, который все, чего Пупси не понимала, а это практически что угодно, принимал как личное оскорбление.
– Это попытка с помощью масштабированных моделей получить вид, сходный с тем, что виден из Продолговатого Кабинета Лордом Ветинари, – объяснил он. – Помогает мне думать.
– Это безумие. А что за собачье печенье? – спросила Пупси.
Еще информация часто проходила сквозь понимание Пупси с разной скоростью. Наверное, все из‑за этих волос, подумал Космо.
– „Ням‑Нямы Трэклмента“, – ответил он. – Те, которые в форме косточек и пяти разных цветов. Только он никогда не оставляет желтые, потому что Вуффлзу они не нравились.
– Знаешь, что про Ветинари говорят, будто он вампир? – Пупси кидало из одной стороны амплитуды в другую.
– Ты в это веришь? – поинтересовался Космо.
– Из‑за того, что он высокий, худой и носит черное? По‑моему, этого маловато!
– А еще он скрытный и расчетливый? – добавил Космо.
– Ты‑то  в это не веришь, нет?
– Нет, да и не было бы особой разницы, будь он им, ведь так? Но есть другие люди с более… опасными секретами. Опасными для них, я имею в виду.
– Мистер Липовиг?
– Да, он может быть одним из них.
У Пупси загорелись глаза.
– Ты что‑то знаешь, да?
– Не совсем, но я знаю, где кое‑что можно узнать.
– Где?
– Ты действительно хочешь знать?
– Конечно!
– Ну, у меня нет намерения тебе говорить, – улыбаясь, сказал Космо. – Позволь мне тебя не задерживать! – добавил он, когда она стремительно вырвалась из комнаты.
Позвольте мне вас не задерживать . Какую чудесную фразу изобрел Ветинари. Перекаты двойного смысла рождали подводные течения беспокойства даже в самом невинном разуме. Этот человек нашел способы бескровной тирании, которой могла постыдиться дыба.
Что за гений! И таким же, за исключением брови, становился Космо Роскошь.
Он должен исправить недостатки, допущенные жестокой природой. Таинственный Липовиг был ключом к Ветинари, а ключ к Липовигу…
Пора поговорить с Мистером Бентом.

Глава 5

Растранжиривание – Нецелесообразность големского массажа – Раздача денег – Некоторые наблюдения о природе доверия – У Мистера Бента гость – Один из членов семьи 
Где испробовать пригодную к банковскому использованию идею? Ну не в банке, это уж точно. Испробовать ее надо там, где люди куда больше заботились о деньгах и фокусничали со своими финансами в мире постоянного риска, где от молниеносного решения зависела разница между триумфальным выигрышем и позорной потерей. В основном это место было известно как реальный мир, но одним из его имен собственных было Улица Десятого Яйца.
Магазин Новинок и Шуток Боффо на Улице Десятого Яйца, владелец Дж. Пруст, был приютом для тех, кто считал пукающий порошок последним словом юмора, что во многих смыслах было правдой. Тем не менее, он привлек внимание Мойста как источник материалов для маскировки и других полезных вещей.
Мойст всегда очень серьезно подходил к маскировке. Усам, которые можно сорвать, просто хорошенько дернув, не было места в его жизни. Но поскольку у него было самое забываемое лицо в мире, даже будучи в одиночестве остававшимся лицом из толпы, то иногда стоило дать людям что‑то, о чем можно потом рассказать Страже. Очки – очевидный выбор, но еще Мойст добивался хороших результатов со своими собственными разработками волос в носу и ушах. Покажите человеку уши, в которых, по‑видимому, гнездятся певчие птички, посмотрите на вежливый ужас в его глазах, и можете быть уверены, что уши – это все, что он запомнит.
Теперь, конечно, Мойст был честным человеком, но какая‑то часть его требовала от него быть наготове, просто на всякий случай.
Сегодня он купил пузырек клея и большую банку хороших золотых блесток, потому что он мог найти им применение.
– С вас тридцать пять пенсов, мистер Липовиг, – сообщил мистер Пруст. – Придумали какие‑нибудь новые марки?
– Так, одну‑другую, Джек. Как там Этель? И маленький Роджер? – поинтересовался Мойст после секундного тасования данных в голове.
– Очень хорошо, спасибо, что спросили. Вам еще что‑нибудь достать? – с надеждой добавил Пруст на тот случай, если Мойсту внезапно пришла в голову мысль, что жизнь значительно улучшится с приобретением дюжины фальшивых носов.
Мойст бросил взгляд на ряды масок, страшных резиновых рук и шуточных носов и посчитал свои нужды удовлетворенными.
– Только сдачу, Джек, – попросил он и осторожно положил одно из своих новых созданий на прилавок. – Полдоллара достаточно.
Пруст уставился на листок, как если бы он мог взорваться или выпустить какой‑нибудь затмевающий разум газ.
– Это что, сэр?
– Долларовая банкнота. Чек в доллар. Это последняя новинка.
– Мне где‑нибудь расписаться или как?
– Нет. В том‑то и интерес. Это доллар. Он может быть чей угодно.
– Я бы хотел, чтобы он был моим, благодарю!
– Он твой и есть, теперь, – сказал Мойст. – Но можешь на него что‑нибудь купить.
– В нем нет золота, – заметил продавец, поднимая бумажку и на всякий случай держа ее на вытянутой руке.
– Ну, если бы я заплатил пенсами и шиллингами, в них бы тоже не было золота, так? Как бы то ни было, ты получил лишних пятнадцать пенсов, хорошее дело, согласен? А эта банкнота стоит доллар. Если принести ее в мой банк, тебе за нее и дадут доллар.
– Но у меня уже есть доллар! Э, ведь так? – добавил Пруст.
– Да, отлично! Так почему не пойти на улицу и не потратить его прямо сейчас? Давайте, я хочу посмотреть, как это сработает.
– Это как марки, Мистер Липовиг? – сказал Пруст, пытаясь уцепиться за что‑то понятное ему. – Люди мне иногда платят марками, у меня много заказов по почте…
– Да! Да! Именно! Думай о нем как о большой марке. Слушай, я тебе вот что скажу, сделаю предварительное предложение. Потрать этот доллар, и я дам еще один чек в доллар, так что у тебя все равно будет доллар. Так что ты теряешь?
– Ну, просто если это как бы одна из первых банкнот… ну, мой парнишка купил немного первых ваших марок, так, и теперь они стоят нехилое состояние, так что если я это придержу, оно когда‑нибудь будет стоить денег…
– Оно и сейчас стоит денег? – взвыл Мойст. Вот в чем была проблема с медлительными людьми. Каждый раз ставило его в глупое положение. Медлительным людям нужно время, чтобы вас догнать, зато когда им это удается, они сразу вас переезжают.
– Да, но, видите ли, – и тут продавец состроил то, что он, вероятно, считал хитрой улыбкой, но фактически же это делало его похожим на мистера Непоседу, наполовину прожевавшего ириску, – вы хитрите с этими марками, мистер Липовиг, постоянно новые выпускаете. Моя бабушка говорит, что если правда то, что у человека в крови хватит сделать гвоздь, то у вас в шее меди хватит на дверную ручку, без обид, у моей бабули что на уме, то и на языке…
– Я же сделал так, что почта приходит вовремя, разве нет?
– О, да, Бабуля говорит, что вы хоть и скользкий тип, но дела налаживаете хорошо, тут сомнений нет…
– Точно! Давай тогда потратим чертов доллар, хорошо?
У меня что, есть какая‑то двойственная волшебная сила, изумился он, благодаря которой старушки видят меня насквозь, но им нравится то, что они видят?
Итак, мистер Пруст решил рискнуть потратить свой доллар в соседней лавке на унцию трубочного табака „Веселый Моряк“, немного мяты и копию „Что Новенького?“ И мистер „Ловкий“ Поулфорт, как только ему все объяснили, принял доллар и отнес его через дорогу мяснику мистеру Извозчику, который после долгих тщательных разъяснений осторожно принял банкноту в плату за несколько сосисок, и еще дал Мойсту косточку „для вашего песика“. Очень было похоже, что мистер Непоседа впервые увидел настоящую кость. Он настороженно ходил вокруг нее кругами и ждал, что та запищит.
Улица Десятого Яйца была улицей мелких торговцев, которые продавали маленькие вещи в маленьких количествах за маленькие суммы с маленьким доходом. На такой улице приходилось быть мелочным. Здесь не место для больших идей. Приходилось смотреть на детали. Эти люди видели куда больше фартингов, чем долларов.
Некоторые лавочники уже задвигали ставни и закрывались на день. Притянутые Анк‑Морпорским инстинктом на что‑то интересненькое, торговцы стекались посмотреть, что происходит. Они все друг друга знали. Они все друг с другом вели дела. И все знали Мойста фон Липовига, человека в золотом костюме. Банкноты изучались с большим вниманием и серьезными обсуждениями.
– Прямо как долговая расписка или вексель, вообще‑то.
– Ну хорошо, но если, допустим, тебе нужны деньги?
– Так, поправь меня, если ошибаюсь, долговая расписка что, не деньги?
– Ну ладно, а кто их тебе одалживает?
– Э… Джек вот, потому что… Нет, стойте… Это и есть деньги, так?
Мойст ухмыльнулся, когда обсуждение стало раскачиваться из стороны в сторону. Целые новые денежные теории росли здесь как грибы – во тьме и из всякой дряни. Но эти люди считали каждые полфартинга и спали, спрятав сбережения под кроватью. Они, яростно приковав взгляд к указателю весов, с точностью до сотых и тысячных будут взвешивать муку и виноград, потому что живут на разнице между себестоимостью и продажной ценой. Если он сможет внушить идею бумажных денег им, то выйдет из воды если не сухим, то, по крайней мере, просто‑напросто умытым.
– Так как думаете, пройдут такие деньги? – спросил он во временном затишье.
Согласованное мнение выражало, что да, могут, но им бы надо выглядеть „пошикарнее“, по словам Ловкого Поулфорта: „Знаете, больше причудливых букв и всего такого“.
Мойст согласился и раздал всем по банкноте в качестве сувенира. Оно того стоило.
– А если вдруг дело сорвется, как переспевший уахуни, – сказал мистер Пруст, – то у вас ведь все равно есть золото, так? В погребе заперто?
– Да, золото обязательно должно быть, – присоединился мистер Извозчик.
Последовало общее бормотание согласия, и воодушевление Мойста резко упало.
– Но я думал, мы все согласились, что золото вам не нужно? – вообще‑то, они не соглашались, но попробовать стоило.
– Ах, да, но оно должно быть где‑нибудь, – заметил мистер Извозчик.
– Это делает банки достойными доверия, – сказал мистер Поулфорт таким тоном сокрушительной уверенности, которая была отличительным признаком самого знающего из созданий – Человека В Пабе.
– Но я думал, вы поняли, – сказал Мойст. – Вам не нужно золото!
– Все верно, сэр, все верно, – мягко сказал Поулфорт. – Пока оно там есть.
– Э, а вы случаем не знаете, зачем ему там быть? – спросил Мойст.
– Делает банки достойными доверия, – сказал Поулфорт, основываясь на убеждении, что истина усваивается благодаря повторению. И, судя по кивкам отовсюду, таково было мнение Улицы Десятого Яйца. Пока золото где‑то было, банки были достойными доверия и все было нормально. Мойст от такой веры чувствовал себя униженным. Если золото где‑то есть, точно также цапли перестанут есть лягушек. На самом же деле никакая сила не могла заставить банк быть достойным доверия, если он не хотел таким быть.
Но все равно, даже так, неплохое начало для первого дня. С этим можно работать.
Начался дождь, не проливной, но один из таких добротных дождей, в которых почти можно обойтись без зонта. Никакие кебы по Улице Десятого Яйца не ездили, но один стоял у обочины на Проигрышной Улице, с лошадью, склонившейся в упряжи, кучером, ссутулившемся в пальто и фонарями, мерцающими в сумраке. Поскольку дождь переходил в капательно‑промокательную стадию, то вид кеба для промокших ног был в самый раз.
Мойст поторопился к нему, забрался внутрь, и голос во мраке произнес:
– Добрый вечер, мистер Липовиг. Как приятно с вами наконец‑то встретиться. Я Пупси. Уверена, мы станем друзьями…
– А знаешь, это было здорово, – произнес Сержант Стражи Колон, когда фигура Мойста фон Липовига скрылась за углом, продолжая набирать скорость. – Он вылетел прямо через окно кеба, не задев края, наскочил на того подкрадывающегося парня, я еще подумал, очень хорошо прокатился, когда приземлялся, и все это время не выпускал собаку. Не удивлюсь, что он раньше уже такое делал. Но, тем не менее, в целом я должен его упрекнуть.
– Первый же кеб, – согласился капрал Ноббс, покачав головой. – О боже, о боже, о боже. Не подумал бы, что такой человек, как он, на этом даст маху.
– Вот и я в точности того же мнения, – отозвался Колон. – Когда знаешь, что у тебя есть враги по‑крупному, никогда, никогда не залезай в первый же кеб. Закон жизни. Даже то, что под камнями живет, это знает.
Они понаблюдали, как ранее подкрадывающийся человек мрачно подбирал остатки своего иконографа, пока Пуччи орала на него из кареты.
– Готов поспорить, что когда придумали первый кеб, никто не посмел в него сесть, а, сержант? – радостно заметил Нобби. – Спорим, что кучер первого кеба каждую ночь возвращался, помирая с голоду от того, что все этот закон знают, да?
– Да нет, Нобби, с людьми, у которых нет врагов по‑крупному, все будет нормально. Теперь пойдем и отчитаемся.
– Что это вообще значит, „по‑крупному“, – проворчал Нобби, когда они направились к зданию Стражи на Требушной Улице и к верной перспективе чашечки горячего сладкого чая.
– Это значит крупные враги, Нобби. Очевидно же, как нос на лице. Особенно твой.
– Ну, она крупная девочка, эта Пупси Щедрая.
– И скверно иметь таких врагов, как эта семейка, – высказал мнение Колон. – Каковы ставки?
– Ставки, сержант? – невинно спросил Нобби.
– Да ведь это же ты их собираешь, Нобби. Ты всегда их собираешь.
– Не могу никого привлечь, сержант. Предрешенный исход, – пожаловался Нобби.
– А, ну да. Разумно. Липовига к воскресенью найдут обведенным мелом?
– Нет, сержант. Все думают, что он победит.
Мойст проснулся в большой мягкой кровати и подавил крик.
Пупси! А‑а‑а‑а! И в состоянии, которое склонны деликатно называть „дезабилье“. Ему всегда было интересно, как выглядит дезабилье, но он никак не ожидал увидеть его так много за раз. Даже теперь некоторые из его клеток памяти все еще пытались умереть.
Но он не был бы Мойстом фон Липовигом, если бы определенный запас беззаботности не объявился залечить раны. В конце концов, он вывернулся. О да. Это было не первое окно, в которое Мойсту приходилось выпрыгивать. И яростный крик Пупси был почти таким же громким, как треск упавшего на булыжники иконографа того типа. Старая ловушка с наживкой на сладкое. Ха. Но он уже очень давно не делал чего‑то нелегального, чтобы поддерживать разум в должной форме циничной предосторожности. Год назад он бы не заскочил в первый же кеб, это уж точно. Хотя, если поразмыслить, только очень странные люди способны подумать, что его может привлечь Пупси Роскошь; он не мог представить, чтобы такому поверили в суде.
Мойст встал, оделся и с надеждой прислушался, нет ли признаков жизни на кухне. Признав их отсутствие, он сделал себе черный кофе.
Вооружившись им, Мойст прошел в кабинет, где в своем ящике дремал мистер Непоседа, и на столе лежала обвиняюще черная шляпа.
Ах да, он же собирался кое‑что с ней сделать, не так ли?
Мойст достал из кармана пузырек с клеем – из числа таких удобных, с кисточкой на крышке – и после аккуратного размазывания стал наклеивать сверкающие хлопья как можно ровнее.
Он все еще был поглощен этим занятием, когда в зоне его видимости, подобно солнечному затмению, вырисовалась Глэдис, держа то, что оказалось беконно‑яичным сэндвичем длиной в полметра и толщиной в пару миллиметров. Еще она принесла ему копию Таймс.
Мойст простонал. Опять он попал на переднюю страницу. Ему это очень часто удавалось. Это все из‑за его атлетического языка, который сбегал от него каждый раз при виде блокнота.
Э… Он еще и на вторую страницу попал. О, и в колонку редактора. Да чтоб его, даже на политическую карикатуру, которые никогда не были смешными.
Первый Мальчишка:  „Почему Анк‑Морпорк не как необитаемый остров?“
Второй Мальчишка: „Потому что когда ты на необитаемом острове, тя не могут укусить акулы!“
Уморительно.
Его рассеянный взгляд вернулся к заметке редактора. Вот они‑то, напротив, часто бывали забавными, потому что исходили из предположения, что мир был бы лучшим местом, управляй им журналисты. Они были… Что? Что это?
Время обдумать немыслимое… ветер перемен наконец‑то подул в погребах… несомненный успех новой Почтовой Службы… марки уже де‑факто являются валютой… свежие идеи необходимы… молодежь у руля…
Молодежь у руля? Это от Уильяма‑то де Слова, которому было почти столько же, сколько и Мойсту, но который писал такие заметки, как будто у него зад набит твидом?
Иногда за всей громоздкостью было сложно сказать, что именно думал де Слов по поводу чего угодно, но здесь сквозь клубящийся туман многосложных слов, кажется, в Таймс думали, что Мойст фон Липвиг, в общем и целом, учитывая все, сложив одно к другому, сопоставив все факты, был, возможно, нужным человеком в нужном месте.
Мойст понял, что Глэдис стоит за его спиной, когда заметил красный свет, отразившийся от меди на столе.
– Вы Очень Напряжены, Мистер Липовиг, – сказала она.
– Да, точно, – ответил Мойст, снова прочитывая статью. Боги, этот человек и впрямь писал так, будто высекал буквы в камне.
– В „Журнале Самых Что Ни На Есть Леди“ Была Интересная Статья Про Массаж, – продолжила Глэдис. Потом Мойст думал, что, наверное, надо было распознать нотку надежды в ее голосе. Но тогда он думал: не просто высекал, но с очень большими засечками.
– Они Очень Хорошо Снимают Напряжение, Вызванное Суматохой Современной Жизни, – настаивала Глэдис.
– Ну, мы такого точно не хотим, – ответил Мойст, и внезапно все потемнело.
Странным было то, размышлял он, когда Пегги и Эймсберри привели его в себя и вправили кости туда, где они должны быть, что он действительно чувствовал себя намного лучше. Может, в этом и был смысл. Может, ужасная раскаленная боль нужна была для того, чтобы показать, что есть в мире вещи намного хуже, чем случающиеся время от времени побаливания.
– Я Прошу Прощения, – сокрушалась Глэдис. – Я Не Знала, Что Так Случится. В Журнале Говорилось, Что Адресат Испытает Восхитительный Фриссон.
– Не думаю, что это означает способность увидеть собственные глазные яблоки, – заметил, потирая шею, Мойст. Глаза Глэдис засветились так ярко, что ему пришлось добавить: – Хотя сейчас я намного лучше себя чувствую. Так приятно смотреть вниз и не видеть своих пяток.
– Не слушай его, не так все плохо было, – с сестринской солидарностью вмешалась Пегги. – Мужчины всегда поднимают большой шум из‑за крошечной царапины.
– Они На Самом Деле Просто Большие Милые Младенцы, – сообщила Глэдис. Последовала задумчивая пауза.
– А это откуда? – поинтересовался Мойст.
– Информация Была Мне Передана Глендой За Стойкой Марок.
– Так, с этих пор я хочу, чтобы ты не…
Большие двери распахнулись. Сквозь них проник гул голосов с нижних этажей, и над шумом, как какой‑то слуховой серфингист, скользил мистер Бент, угрюмый и слишком сияющий для такого времени утра.
– Доброе утро, Начальник, – сказал он ледяным тоном. – Снаружи вся улица полна людей. И могу ли я воспользоваться данной возможностью, чтобы поздравить вас с опровержением теории, крайне популярной сейчас в Незримом Университете?
– А? – сказал Мойст.
– Некоторые любят предполагать, что существует бесконечное количество Вселенных, чтобы дать возможность случиться всему, что только может случиться. Это, конечно, вздор, который можно принять только на основании веры в то, что слова – это то же, что и реальность. Теперь, однако, я могу доказать свою позицию, потому что в подобной бесконечности миров должен найтись такой, в котором я бы зааплодировал вашим недавним действиям, и, я уверяю вас, бесконечность не настолько велика! – Он выпрямился. – Люди стучат в двери! Они хотят закрыть свои счета! Я говорил вам, что в банковском деле главное – доверие и ответственность!
– О боже, – простонал Мойст.
– Они требуют золото!
– Я думал, это то, что вы и обе…
– Это было только метафорическое обещание! Я говорил вам, оно основано на понимании, что никто ничего на самом деле не попросит!
– Сколько людей хотят забрать свои деньги? – спросил Мойст.
– Около двадцати.
– Тогда они очень сильно шумят, не так ли?
Мистер Бент, казалось, чувствовал себя неловко.
– Ну, есть еще некоторые другие, – признал он. – Некоторые введенные в заблуждение люди хотят открыть счет, но…
– Сколько?
– Около двух или трех сотен, но…
– Открыть счет, говорите? – переспросил Мойст. Мистер Бент скривился.
– Только на пустяковые суммы, всего на пару долларов, – объяснил он. – Оказывается, они думают, что у вас „что‑то припрятано в рукаве“.
Кавычки задрожали, как благовоспитанная девочка, наткнувшаяся на дохлую полевку.
Какая‑то часть Мойста ужаснулась. Но другая почувствовала дующий в лицо свежий ветер.
– Ну, не будем их разочаровывать, хорошо? – сказал он, подхватывая золотой цилиндр, который пока был все еще немного липким. Бент уставился на вещь.
– Другие банки в ярости, знаете ли, – сказал он и, высоко вскидывая ноги, поторопился за Мойстом, когда Начальник Монетного Двора направился к лестнице.
– Это хорошо или плохо? – бросил Мойст через плечо. – Слушайте, а какое там банковское правило насчет займов? Я как‑то раз слышал. Там что‑то про проценты.
– Вы имеете в виду „Занимай в половину, ссужай в два, в три иди домой?“ – уточнил Бент.
– Точно! Я об этом думал. Мы могли бы слегка снизить эти числа, не так ли?
– Это Анк‑Морпорк! Банк должен быть крепостью! Это дорого!
– Но мы могли бы слегка кое‑что переделать, правда? И мы не выплачиваем проценты по счетам меньше сотни долларов, верно?
– Да, это так.
– Ну, отныне каждый сможет открыть счет на пять долларов и мы будем выплачивать проценты намного раньше. Это же выровняет комки в матрасе, разве не так?
– Начальник, я протестую! Банковское дело не игра!
– Дорогой мистер Бент, еще какая игра, причем очень старая, под названием „Сколько нам удастся стянуть?“
Раздались приветственные радостные возгласы. Мойст и Бент дошли до открытой площадки, которая возвышалась над банком, как кафедра проповедника над грешниками, и море лиц на секунду воззрилось на Мойста в тишине. Потом кто‑то выкрикнул:
– Собираетесь сделать нас всех богатыми, мистер Липовиг?
Проклятье, подумал Мойст. Почему они все здесь?
– Ну, я сделаю все, что в моих силах, чтобы прибрать к рукам ваше золото! – пообещал он.
Это вызвало еще одну волну одобрения. Мойст не удивился. Скажите кому‑нибудь, что вы собираетесь их ограбить, и все, что произойдет – заработаете репутацию правдивого человека.
Все эти развешанные уши прямо‑таки тянули Мойста за язык – и его здравый смысл услышал из туманного далека, как его собственный рот добавил:
– И чтобы заполучить их побольше, я думаю – то есть председатель думает – что нам стоит рассмотреть возможность обложить процентом каждый счет, на котором в течение года есть в наличии хотя бы пять долларов.
Со стороны главного кассира послышался какой‑то придушенный звук, а вот в толпе, состоящей в основном из людей Носково‑Матрасных убеждений, не возникло особого оживления. Фактически, новость, похоже, не принесла радости. Потом кто‑то поднял руку и спросил:
– Не многовато ли платы просто за то, чтоб вы засунули наши деньги в свой подвал?
– Да нет, это я заплачу вам, чтобы вы дали мне засунуть ваши деньги в мой подвал на год, – объяснил Мойст.
– Вы заплатите?
– Конечно. Доверьтесь мне.
Лицо спрашивающего превратилось в знакомую маску медлительного мыслителя, старающегося разогнаться.
– Так в чем подвох? – наконец высказался он.
Во всем, подумал Мойст. Перво‑наперво, вовсе я и не в подвалах буду держать эти деньги, а в чьих‑то чужих карманах. Но тебе действительно лучше этого сейчас не знать.
– Без подвохов, – произнес он. – Если внесете задаток в сотню долларов, через год он будет стоить сто один доллар.
– Это все очень хорошо, то, что ты говоришь, но где такие, как я, возьмем сотню долларов?
– Вот прямо здесь, если вложите один доллар и подождете… Сколько, мистер Бент?
Главный кассир фыркнул.
– Четыреста шестьдесят один год!
– Ладно, придется подождать, но ваши пра‑пра‑пра‑и‑так‑далее‑внуки будут вами гордиться, – заявил Мойст, перекрикивая смех. – Но я скажу вам, что я сделаю: если сегодня откроете счет на, ну, пять долларов, мы вам на него положим бесплатный доллар в понедельник. Бесплатный доллар в личное пользование, леди и джентльмены, где вы еще встретите такое предлож…
– Я умоляю, настоящий доллар или одну из этих подделок?
Около двери возникло волнение, и внутрь ворвалась Пупси Роскошь. Ну или по крайней мере попыталась ворваться. Однако хорошее врывание нужно спланировать, а может, и отрепетировать. Нельзя просто приступить к делу и надеяться на лучшее. Все, что получите – только очень много толчков.
Двоих тяжеловесов, которые должны были расчищать путь сквозь толпу людей, задавило абсолютным численным превосходством. Это значило, что куда более худые люди, ведущие чистокровных блондхаундов Пупси, застряли позади них. Пупси пришлось пропихиваться самой.
А могло получиться так хорошо, Мойст это чувствовал. Были все нужные ингредиенты: здоровяки в черном и с таким угрожающим видом, такие ухоженные и такие светлые собаки… Однако саму Пупси природа одарила маленькими подозрительными глазами‑бусинками и щедрой верхней губой, которая в сочетании с длинной шеей рождала в сознании честного наблюдателя образ утки, оскорбленной проплывающей мимо форелью.
Кому‑нибудь стоило сказать ей, что черный ей не шел, что дорогой мех лучше смотрелся на своих первоначальных владельцах и что если уж собираешься выйти на высоком каблуке, то писк моды этой недели – не надевай в то же время солнечные очки, потому что когда входишь из яркого света в относительный мрак, скажем, банка, то теряешь всякое чувство направления и норовишь проколоть ступни собственным телохранителям. Кто‑то должен был ей сказать, что истинный стиль на самом‑то деле идет из врожденной хитрости и лживости. Его не купишь.
– Мисс Пупси Роскошь, леди и джентльмены! – возгласил Мойст, захлопав, в то время как Пупси сорвала свои солнечные очки и продвинулась к стойке с убийственным блеском в глазах. – Одна из руководителей, которые вместе со всеми нами будут делать деньги.
Некоторые в толпе зааплодировали, в основном те, кто никогда раньше Пупси не видели, но хотели бесплатного зрелища.
– Я вот что скажу! Послушайте меня! Все слушайте меня, – приказала Пупси. Она опять помахала чем‑то, что показалось Мойсту очень похожим на один из экспериментальных долларовых банкнот. – Это просто ничего не стоящая бумага! Вот что он вам даст!
– Нет, это то же самое, что и счет или банковский перевод, – возразил Мойст.
– Правда? Посмотрим! Я вот что скажу! Добрые люди Анк‑Морпорка! Кто‑нибудь из вас думает, что этот клочок бумаги может стоить доллар? Кто‑нибудь даст мне за него доллар? – и Пупси в доказательство еще раз взмахнула листком.
– Не знаю. Что это? – спросил кто‑то, и в толпе поднялся гул.
– Экспериментальная банкнота, – ответил Мойст поверх нарастающего шума. – Вы только распробуйте эту идею.
– И сколько их таких? – продолжил спрашивающий.
– Около двенадцати, – сказал Мойст. Человек повернулся к Пупси.
– Дам за нее пять долларов, пойдет?
– Пять? Тут написано, что она стоит один! – с ужасом воскликнула Пупси.
– Да, точно. Пять долларов, мисс.
– Почему? Ты ненормальный?
– Нормальный, как человек рядом, благодарю, юная леди!
– Семь долларов! – заявил человек рядом, поднимая руку.
– Это безумие! – завопила Пупси.
– Безумие? – возразил человек рядом. Он показал на Мойста. – Да если б я купил полный карман черных марок за пенни, когда этот малый в прошлом году их только выпустил, я бы разбогател!
– А кто‑нибудь помнит Треугольную Синюю? – подал голос еще один покупщик. – стоила пятьдесят пенсов. Я одну наклеил на письмо тетке – так пока оно дошло, марка стала стоить пятьдесят долларов! И старая развалина не отдала ее назад!
– Теперь она стоит сто шестьдесят, – сообщил кто‑то позади него. – Продали на аукционе в Торговом Центре Марок и Булавок Дейва на прошлой неделе. Предлагаю десять долларов, мисс!
– Пятнадцать!
Мойсту со ступеней открывался отличный вид. В дальней части холла образовался небольшой консорциум на базе того, что лучше получить небольшую долю, чем вообще ничего.
Коллекционирование марок! Оно началось в первый же день, а потом раздулось как какой‑нибудь огромный… Как что‑то, действующее по странным, безумным правилам. Еще в какой‑нибудь другой области было так, что изъяны добавляют вещам ценности? Вы купите костюм только потому, что у него один рукав короче другого? Или потому, что все еще оставалось немного ткани в запас? Конечно, когда Мойст это заметил, он стал делать изъяны специально, ради всеобщего развлечения, но он точно не планировал того, чтобы в каждом листе Синих марок появлялась одна с перевернутой головой Ветинари. Один из печатников уже собирался их уничтожить, когда Мойст помешал ему раскачивающимся тросом. One of the printers had been about to destroy them when Moist brought him down with a flying tackle.
Все это дело было ненастоящим, и ненастоящим был мир Мойста. Еще когда он был несносным мальчишкой, то продавал мечты, и очень ходким товаром была возможность стать богачом за капельку везения. Мойст выдавал стекло за бриллианты, потому что жадность застилала людям глаза. Разумные, честные люди, которые каждый день много трудились, все равно вопреки всему опыту верили в легкие деньги. Но коллекционеры марок… Они верили в маленькие безупречности. Какую‑то маленькую часть мира можно было исправить. И даже если не получится, то хоть будешь знать, какого кусочка не хватает. К примеру, это может быть пятидесятипенсовой Треугольной Синей с изъяном, а ведь их где‑то есть еще шесть, и кто знает, когда убежденному искателю улыбнется удача?
Потребуется довольно широкая улыбка, должен был признать Мойст, потому что четыре из них были надежно спрятаны на черный день в маленькой свинцовой коробочке под досками пола в кабинете Мойста. Но даже так, две все еще где‑то были, может, уничтожены, может, съедены улитками, или – тут‑то и крылась глубокая, как сугроб, надежда – все еще лежат в непросмотренной пачке писем в залежах одного из ящиков.
…А мисс Пупси просто не знала, как управлять толпой. Она топала ногой, требовала внимания, задирала, оскорбляла, не помогало и то, что она назвала всех „добрыми людьми“, потому что никто не любит откровенных лжецов. И теперь она начинала выходить из себя, потому что цена поднялась до тридцати четырех долларов. И вот…
… она порвала бумажку!
– Вот что я думаю об этих глупых деньгах! – объявила она, бросив клочки в воздух. А потом, тяжело дыша, встала с торжествующим видом, как будто сделала что‑то умное.
Удар в зубы всем присутствующим. Слезы на глаза наворачиваются, в самом деле. Ну что ж…
Мойст вытянул из кармана еще одну из новых банкнот и высоко ее поднял.
– Леди и джентльмены! – провозгласил он. – У меня тут одна из все более редких Однодолларовых Банкнот первого поколения, – ему пришлось остановиться переждать смех, – подписанная мной и председателем. Предлагайте цены выше сорока долларов, прошу вас! Вся вырученная сумма – маленьким детишкам!
Он поднял цену до пятидесяти, дав паре предложений отрикошетить от стен. Пупси некоторое время стояла никем не замечаемая и кипящая от ярости, а потом заколдыхалась вон. А вот колдыханье было отменным. Она понятия не имела, как обращаться с людьми и старалась выдать большое самомнение за чувство собственного достоинства, однако эта девица могла колдыхаться лучше, чем толстая индейка на батуте.
Когда счастливый победитель добрался до дверей банка, его уже окружили менее удачливые собратья по торгам. Вся остальная толпа хлынула к прилавкам, неуверенная в том, что будет дальше, но твердо намеренная заполучить кусочек этого чего бы то ни было.
Мойст сложил ладони рупором и прокричал:
– И этим вечером, леди и джентльмены, мистер Бент и я будем доступны для обсуждения банковских займов!
Это вызвало очередное волнение.
– Дым и зеркала, мистер Липовиг, – заявил Бент, отворачиваясь от балюстрады. – Ничего, кроме дыма и зеркал…
– Но сотворенные без дыма и в полном отсутствии зеркал, мистер Бент! – радостно заметил Мойст.
– А „детишки“? – поинтересовался Бент.
– Найдите каких‑нибудь. Должен же быть приют, которому нужны пятьдесят долларов. Конечно, это будет анонимное пожертвование.
Бент, казалось, удивился.
– Правда, мистер Липовиг? А я нисколько не сомневаюсь, что вы человек, который поднял бы большой Пер Еппо Лох по поводу пожертвования денег на благотворительность, – он произнес „переполох“ так, что это звучало словно какое‑то эзотерическое извращение.
– Ну, я не такой человек. Делай добро тайком, вот мой девиз.
Все и так вскоре выяснится, и тогда я буду не только прекрасным славным малым, но еще и трогательно скромным.
„Вот интересно… Я и впрямь мерзавец, или только очень хорошо умею мыслить, как таковой?“ – подумал Мойст.
Что‑то протолкнулось в его разум. Крошечные волоски на затылке задрожали. Что‑то было неправильно, не к месту… опасным.
Он повернулся и еще раз посмотрел вниз на холл. Люди толпились, собирались в группы и разговаривали, строились в очереди…
В мире движения притягивает взгляд неподвижность. В центре банковского холла, не замечаемый множеством народа, человек как будто застыл во времени. Он был во всем черном, с плоской широкой шляпой, которые часто носят в наиболее мрачных Омнианских сектах. Он просто… стоял. И смотрел.
Всего лишь еще один зевака пришел посмотреть, что творится, сказал себе Мойст, и мгновенно понял, что врет. Этот человек имел какой‑то вес в его мире.
…некатарые письманные свидетельсва… 
Насчет него? О чем? У Мойста не было прошлого. О, дюжина вымышленных имен разделила между собой довольно занятое и полное событий прошлое, но они все испарились вместе с Альбертом Спэнглером, повешенным до не‑совсем‑смерти и пробужденным Лордом Ветинари, который предложил Мойсту фон Липовигу новенькую блестящую жизнь…
О боги, он уже издергался только из‑за того, что какое‑то старое пугало смотрит на него со странной ухмылочкой! Никто его не узнает! Он мистер Забываемый! Если пройтись в городе без золотого костюма, то он был просто еще одним лицом.
– Вы в порядке, мистер Липовиг?
Мойст обернулся и вгляделся в лицо главного кассира.
– Что? А… нет. То есть да. Э… Вы раньше видели этого человека?
– Какого этого человека?
Мойст повернулся показать на человека в черном, но тот исчез.
– Выглядел как проповедник, – пробормотал он. – Он… Ну, он на меня смотрел.
– Что ж, вы довольно‑таки располагаете к этому. Может, согласитесь, что золотая шляпа была ошибкой?
– Мне нравится шляпа! Другой такой во всем мире нет!
Бент кивнул.
– К счастью, это правда, сэр. О боги. Бумажные деньги. Практика, применяемая только язычниками‑агатейцами…
– Язычниками? Да у них куда больше богов, чем у нас! И там золото ценится меньше железа!
Мойст смягчился. Лицо Бента, обычно такое сдержанное и равнодушное, сейчас скомкалось, как клочок бумаги.
– Послушайте, я читал. Банки выпускают монеты в количествах, четырехкратно превышающих запас того золота, которое у них содержится. Это нонсенс, без которого мы можем обойтись. Мы в мире мечты. Город достаточно богат, чтобы стать своим собственным золотым слитком!
– Они доверяют вам безо всякой причины, – проговорил Бент. – Они доверяют вам, потому что вы смешите их. Я не смешу людей, и это не мой мир. Я не знаю, как улыбаться, как вы и говорить, как вы. Вы не понимаете? Должно быть что‑то, чья ценность выше моды и политики, ценность, которая не проходит. Вы ставите Ветинари во главе моего банка? А что будет служить гарантией всем сбережениям, которые те люди толкают через наш прилавок?
– Не что, а кто. Я. Я лично буду заботиться о том, чтобы банк не потерпел крах.
– Вы?
– Да.
– О да, человек в золотом костюме, – кисло сказал Бент. – А если все остальное потерпит крах, будете молиться?
– В прошлый раз сработало, – спокойно заметил Мойст.
Глаз Бента дернулся. Впервые за все время знакомства с Мойстом он казался… потерянным.
– Я не знаю, что вы хотите, чтобы я делал !
Это было почти стоном. Мойст похлопал его по плечу.
– Управляйте банком, как всегда делали. Думаю, нам надо открыть несколько займов, со всеми‑то этими поступающими деньгами. Вы хорошо разбираетесь в людях?
– Я думал, что так, – ответил Бент. – Теперь? Я не имею понятия. Сэру Джошуа, мне жаль говорить, это удавалось плохо. Миссис Роскошь, по моему мнению, была в этом очень, очень хороша.
– Лучше, чем вы можете представить, – согласился Мойст. – Хорошо. Я отведу председателя на прогулку, а потом… Немного разбросаемся деньгами. Как насчет этого?
Мистер Бент содрогнулся.
Вышел ранне‑вечерний выпуск Таймс с большой картинкой на передней странице, изображающей огромную очередь, извивающуюся от входа в банк. Большая часть очереди хотела принять участие в событии, чем бы это событие не обернулось, а остальные становились в очередь, предполагая, что на другом конце может быть что‑то интересненькое. В толпе был мальчишка‑продавец газет, и люди покупали их, чтобы прочитать статью, озаглавленную „Волна клиентов затопила сБЕРЕГАтельные кассы банка“, это казалось Мойсту немного странным. Они ведь и так  в очереди, верно? Что, настоящим это все станет, только если об этом прочитать?
– Уже объявилось несколько… людей, желающих узнать про займы, сэр, – сказал Бент позади Мойста. – Я предлагаю вам дать мне разобраться с ними.
– Нет, мы  разберемся, мистер Бент, – ответил Мойст, отворачиваясь от окна. – Проводите их, пожалуйста, в кабинет на первом этаже.
– Я действительно думаю, что вам стоит предоставить это мне, сэр. Некоторым из этих людей идея банков внове, – настаивал Бент. – Вообще‑то я не думаю, что некоторые из них раньше бывали в банке, разве что, может, в темное время.
– Разумеется, я хотел бы, чтобы вы присутствовали, но окончательные решения буду принимать я, – сказал Мойст как можно более важным и высокомерным тоном. – При поддержке председателя, естественно.
– Мистера Непоседы?
– О да.
– У него талант разбираться в людях, не так ли?
– О да!
Мойст взял пса и направился к кабинету. Он чувствовал, как главный кассир свирепо смотрит ему вслед.
Бент был прав. Некоторые люди, с надеждой ожидавшие того, чтобы обсудить с ним заем, имели в мыслях пару долларов до пятницы. С ними было легко иметь дело. А потом появились другие…
– Мистер Достабль, верно? – уточнил Мойст. Он и так это знал, но когда сидишь за столом, надо говорить подобающим образом.
– Точно, с юных лет, – ответил Достабль, в выражении лица которого постоянно было что‑то от грызуна, что‑то подвижное и нетерпеливое. – Если хотите, могу быть кем‑нибудь другим.
– И вы продаете свиные пирожки, сосиски, крыс‑на‑палочке…
– Э, я разношу их, сэр, – поправил Достабль. – Поскольку я занимаюсь разносной торговлей.
Мойст посмотрел на него поверх бумаг. Сильвестр Регюлус Бомбаст Нюанс Достабль, имя больше самого человека. Все знали С. Р. Б. Н. Достабля. Он продавал пирожки и сосиски, в основном людям, перебравшим выпивки, которые потом становились людьми, перебравшими пирожков.
Мойст, тем не менее, как‑то пробовал странный свиной пирожок и пару раз брал сосиску в тесте, и сам факт этого его заинтересовал. Что‑то было в этих штуках такое, что вы возвращались за добавкой. Наверное, какой‑нибудь секретный ингредиент, или, может, мозг просто не верил тому, что ему сообщали вкусовые сосочки, и хотел еще раз почувствовать этот вкус прокатившихся по языку горячих, жирных, не совсем органических, немного хрустящих субстанций. Так что вы покупали еще одну сосиску.
И, надо сказать, бывали времена, когда сосиска Достабля была именно тем, чего вам хотелось. Печально, но это так. У всех бывают такие моменты. Когда жизнь прижимает настолько сильно, что на несколько живительных секунд сочетание странных жиров и подозрительных веществ было вашим единственным другом во всем мире.
– У вас есть счет в нашем банке, мистер Достабль?
– Да, спасибосэр, – проговорил Достабль, который отказался от предложения отложить свой лоток и сел, оборонительно выставив его перед собой. Банк, похоже, заставлял уличных торговцев нервничать. Конечно, так оно и должно было быть. Для этого‑то и нужны были все колонны и мрамор. Чтобы заставить вас чувствовать себя неуместным и несоответствующим.
– Мистер Достабль открыл счет в пять долларов, – сообщил Бент.
– И еще принес сосиску для вашего песика, – добавил Достабль.
– Для чего вам нужен заем, мистер Достабль? – спросил Мойст, наблюдая, как мистер Непоседа осторожно обнюхивает сосиску.
– Я хочу расширять бизнес, сэр, – объяснил Достабль.
– Вы занимаетесь торговлей уже больше тридцати лет, – заметил Мойст.
– Дасэр, спасибосэр.
– И ваша продукция, смею сказать, уникальна…
– Дасэр, спасибосэр.
– Итак, я представляю себе, что теперь вам нужна наша помощь для открытия сети фирменных кафе, работающих под маркой Достабля, предлагающих разнообразную еду и напитки, все с отличительными чертами вашего меню?
Мистер Непоседа спрыгнул со стола, аккуратно держа сосиску во рту, бросил ее в угол на пол и усердно постарался закопать в ковер. Достабль уставился на Мойста, а затем сказал:
– Дасэр, если настаиваете, но вообще‑то я подумывал о тележке.
– Тележке? – повторил Бент.
– Дасэр. Я знаю, где достать хорошую подержанную тележку с духовкой и всем прочим. Выкрашена тоже мило. Уолли Канитель уходит из картофельно‑мундирного бизнеса из‑за стресса, и он продаст мне тележку всего за пятнадцать долларов наличными. Нельзя упускать такую возможность, сэр. – Он очень беспокойно посмотрел на Бента и добавил: – Я могу возвращать вам долг по доллару в неделю.
– Двадцать недель, – заключил Бент.
– Семнадцать, – поправил Мойст.
– Но пес только что пытался… – начал было Бент, но Мойст отмахнулся от возражения.
– Так мы заключили сделку, мистер Достабль?
– Дасэр, спасибосэр, – произнес торговец. – А вообще хорошая у вас идея‑то была, про сеть и все такое, и я вам благодарен. Но я уверен, что в этом бизнесе выгоднее быть мобильным.
Мистер Бент не очень доброжелательно отсчитал пятнадцать долларов, и заговорил сразу, как за торговцем закрылась дверь:
– Даже пес не стал…
– А люди будут, мистер Бент, – перебил его Мойст. – И в этом отношении человек гениален. Думаю, большую часть денег он делает на горчице, но он умеет продавать шипение, мистер Бент. И это выгодная для него конъюнктура рынка.
О последнем перспективном заемщике сперва объявила пара мускулистых людей, занявших позиции по обе стороны двери, а затем запах, который взял верх даже над въедливым ароматом Достаблевской сосиски. Это был не чрезвычайно дурной запах, вызывающий в уме старую картошку или заброшенные туннели, это был такой запах, как если бы вы много работали с чем‑то крайне вонючим и грязным, а потом долго, но безрезультатно его смывали. Вот это‑то и окружало Короля как императорская мантия.
Мойст был изумлен. Его звали Королем Золотой Реки, потому что основой его состояния был производимый его людьми ежедневный сбор мочи во всех тавернах и пабах города. Заказчики платили, чтобы ее забирали, а алхимики, дубильщики и красильщики платили, чтобы ее к ним привозили.
Но это было только начало. Люди Гарри Короля забирали все. Их телеги можно было увидеть повсюду, особенно в рассветные часы. Каждый старьевщик и сортировщик мусора, каждый ныряльщик за жестянками каждый торговец металлоломом… На Гарри Короля работаете, говорили они, потому что сломанная нога невыгодна для бизнеса, а Гарри весь был посвящен своему бизнесу. Говорили, что как только у собаки на улице появляется слегка напряженный вид, то в мгновение ока возле нее окажется человек Короля, держа у нее под задом совочек, потому что свежий собачий навоз у высококлассных дубильщиков ценился в девять пенни за ведро. Они платили Гарри. Город платил Гарри. Все платили Гарри. А то, что он не мог перепродать в более ароматной форме, шло на корм его гигантским компостным кучам ниже по реке, которые в морозные дни испускали такие клубы пара, что дети называли их фабриками облаков.
Кроме наемных помощников, Короля сопровождал худощавый молодой человек, сжимавший портфель.
– Хорошее у вас тут местечко, – заметил Гарри, присаживаясь на стул напротив Мойста. – Очень солидное. Жена меня все упрашивала достать такие же занавески. Я Гарри Король, мистер Липовиг. Я только что положил пятьдесят тысяч долларов в ваш банк.
– Мы очень благодарны вам за это, мистер Король. Мы приложим все силы, чтобы присмотреть за ними.
– Сделайте это. А теперь я бы хотел занять сотню тысяч, благодарю, – сообщил Гарри, доставая толстую сигару.
– У вас есть какая‑нибудь гарантия, мистер Король? – спросил Бент.
Гарри Король даже не взглянул на него. Он зажег сигару, вдохнул в нее жизнь, сделав затяжку, и махнул в приблизительном направлении Бента.
– Кто это, мистер Липовиг?
– Мистер Бент – наш главный кассир, – объяснил Мойст, не смея встречаться с Бентом взглядом.
– Служащий, значит, – пренебрежительно произнес Гарри Король. – Это и вопрос был служащего.
Он подался вперед.
– Мое имя – Гарри Король. Вот это и есть моя гарантия, и в таких вещах это может сойти за сто тысяч долларов. Гарри Король. Все меня знают. Я плачу то, что задолжал и беру то, что задолжали мне, слово даю, разве ведь нет. Мое состояние – это мое рукопожатие. Гарри Король.
Он хлопнул огромными ручищами по столешнице. За исключением отсутствующего мизинца левой руки, на каждом пальце было по очень тяжелому золотому перстню, на каждом перстне по выгравированной букве. Если заметите их стремительное приближение в узком переулочке, например, из‑за того, что вы прикарманили выручку, последним именем, что вы увидите, будет Г*А*Р*И*К*О*Р*О*Л. Этот факт стоит сохранить на переднем плане мозга, дабы сохранить  передний план мозга.
Мойст посмотрел в глаза собеседнику.
– Нам нужно намного больше, чем это, – послышался голос Бента откуда‑то сверху.
Гарри Король даже не соизволил поднять глаза. Он сказал:
– Я говорю только с шарманщиком.
– Мистер Бент, вы не могли бы выйти на пару минут, – жизнерадостным тоном попросил Мойст. – И, может… партнеры мистера Короля сделают то же самое?
Гарри Король почти незаметно кивнул.
– Мистер Липовиг, я действительно…
– Прошу вас, мистер Бент.
Главный кассир фыркнул, но последовал за головорезами прочь из кабинета. Молодой человек с портфелем хотел было тоже выйти, но Гарри взмахом руки послал того обратно на свое место.
– Вы бы смотрели за этим Бентом, – сказал Гарри. – Есть в нем что‑то забавное.
– Странное, может быть. Ему бы не понравилось, если бы его назвали забавным, – заметил Мойст. – Так для чего Гарри Королю нужны деньги, мистер Король? Все знают, что вы богаты. Что, в бизнесе собачьего навоза отвалилось дно? Или наоборот?
– Я кон‑соль‑и‑дир‑уюсь, – объяснил Король. – Это дело с Подприятием… Там для человека в нужном месте найдется парочка возможностей. Там надо и землю купить, и хватает где подмазать… Знаете, как это бывает. Но эти другие банки, они ничего не ссудят Королю Золотой Реки, а все потому, что это благодаря моим ребятам их выгребные ямы пахнут как фиалки. Да если б не я, эти хлыщи оказались бы по локоть в собственном дерьме, но они только зажимают носы, когда я прохожу мимо, о да.
Он замолчал, как будто ему внезапно пришла в голову какая‑то мысль, а потом продолжил:
– Ну, конечно, так делает большинство людей, но не может же человек каждые чертовы пять минут принимать ванну, но эта кучка банкиров даже после того, как жена меня до мяса отскребет, все равно оказывают мне холодный прием. Да как они смеют! Я надежней, чем большинство их елейных клиентов, можете быть уверены. На меня так или иначе работает тысяча человек в этом городе, мистер. А это тысяча семей, которых я обеспечиваю обедом. Я, может, и имею дело с грязью, но совесть держу чистой.
Гарри Король не мошенник, напомнил себе Мойст. Он вытащил себя с самого дна сточной канавы и пробил дорогу к вершине мира, причем на этой дороге обычным средством переговоров была железная труба. В том мире бумаге не доверяют. В том мире репутация решает все.
– Сто тысяч – это большая сумма, – сказал он вслух.
– И тем не менее, вы мне ее дадите, – сказал Король, усмехаясь. – Я знаю, что дадите, потому что вы любите испытывать удачу, прямо как я. Я это в вас чувствую. Я всегда чувствую малого, который в свое время провернул одно‑другое дельце, а?
– Нам всем нужно есть, мистер Король.
– Конечно, нужно. Конечно, нужно. А теперь мы можем тут рассиживаться, как пара судей и быть опорой общества, так? Так что на этом ударим по рукам как джентльмены, которыми мы не являемся. Вот это, – продолжил он, положив огромную ладонь на плечо молодого человека, – это Уоллас, мой служащий, ведет для меня расчеты. Он новенький, вместо прежнего, я того поймал, он меня обсчитывал. То‑то смеху было, можете себе представить!
Уоллас не улыбнулся.
– Пожалуй, могу, – согласился Мойст. Все владения Гарри Короля охранялись существами, которых можно было назвать собаками только лишь потому, что волки не настолько безумны. И этих собак держали голодными. Ходили разные слухи, и Гарри Король наверняка был этому рад. Реклама того стоила. Нельзя дважды пересечь дорогу Гарри Королю. Но это был обоюдоострый клинок.
– Уоллас может обсудить числа с твоей мартышкой, – сказал Гарри, поднимаясь. – Вам захочется меня прижать, вполне справедливо. Бизнес есть бизнес, разве я не знаю. Что скажешь?
– Ну, скажу, что мы заключили соглашение, мистер Король, – произнес Мойст. Потом плюнул на ладонь и протянул руку.
Выражение лица собеседника стоило видеть.
– Я не знал, что банкиры такое делают, – признался Гарри.
– Ну, значит, они нечасто пожимают руку Гарри Королю, – отозвался Мойст. Может, это было уже слишком, однако Король моргнул, плюнул на собственную ладонь и схватился за Мойстову. Мойст приготовился, но все равно от хватки этого человека у него чуть не расплющились пальцы.
– В тебе больше навоза, чем на целом пастбище с испуганным стадом, мистер Липовиг.
– Благодарю, сэр. Я принимаю это как комплимент.
– И просто чтоб порадовать вашу мартышку, я внесу в депозит документы бумажной мельницы, большого двора и еще кое‑какой собственности, – сообщил Гарри. – Передай их, Уоллас.
– Сразу бы так и сказали, мистер Король, – произнес Мойст, принимая несколько внушительных свитков.
– Да, но не сказал же. Хотел тебя проверить. Когда я смогу забрать свои деньги?
– Скоро. Когда я их напечатаю.
Гарри Король сморщил нос.
– А, эти бумажки. Я лично люблю, когда деньги звенят, но вот Уоллас говорит, что за бумагой будущее, – он подмигнул. – И не то, чтобы я жалуюсь, старый Спулс ведь теперь у меня скупает бумагу. Я теперь уже могу подумать о своей мануфактуре, так ведь? Доброго вам дня, сэр!
Двадцать минут спустя мистер Бент прошествовал обратно в кабинет с лицом, напоминающим чем‑то налоговую декларацию, и обнаружил Мойста, с отсутствующим видом рассматривающего листок бумаги на вытертой зеленой коже стола.
– Сэр, я должен возразить…
– Вы прижали его приличными процентами? – спросил Мойст.
– И горжусь, что я это сделал, но то, как вы…
– Мы много заработаем на Гарри Короле, мистер Бент, а он много заработает на нас.
– Но вы превращаете мой банк в какой‑то…
– Не считая нашего друга Гарри, мы сегодня приняли больше четырех тысяч долларов. Большая их часть – от тех, кого бы вы назвали бедняками, но ведь их намного больше, чем богачей. Мы можем пустить эти деньги в дело. И на этот раз не будем ссужать их негодяям, на этот счет не беспокойтесь. Я сам негодяй, я других за милю чую. Прошу, выразите нашу признательность персоналу за стойками. А теперь, мистер Бент, мы с мистером Непоседой пойдем увидимся с человеком насчет деланья денег.
Тимер и Спулс возвысились благодаря большому заказу на марки. У них и так в любом случае всегда была лучшая печатная работа, но теперь еще были люди и мускулы, чтобы справляться со всеми большими заказами. И им можно доверять. Мойст всегда чувствовал себя несколько виноватым, когда приходил сюда – Тимер и Спулс, похоже, представляли собой все то, чем он только притворялся.
Когда Мойст вошел, горело много огней. И мистер Спулс был в своем кабинете, что‑то записывая в гроссбухе. Он поднял взгляд и, увидев Мойста, одарил его улыбкой, которую придерживают для самых лучших клиентов.
– Мистер Липовиг! Чем я могу вам помочь? Присаживайтесь, пожалуйста! В последнее время мы нечасто вас видим!
Мойст присел и приготовился болтать, потому что мистер Спулс болтовню любил.
Времена были сложными. Времена всегда сложные. Теперь в городе очень много типографий. Т amp;С держались впереди всех, потому что были самыми передовыми. К сожалению, поведал мистер Спулс с каменным лицом, их „дружественны“ конкурентов, волшебников из Типографии Незримого Университета, весьма подкосил выпуск говорящих книг…
– Говорящие книги? А звучит вроде как отличная идея, – сказал Мойст.
– Вполне возможно, – отозвался Спулс с презрительным фырканьем. – Но эти‑то по идее не должны были говорить, и уж тем более жаловаться на качество их клея и на неуклюжесть наборщика. И теперь Университет, конечно, не может их переработать в макулатуру.
– Почему нет?
– Подумайте, сколько будет крику! Нет уж, я горжусь тем, что мы все еще на гребне волны. Э… Вы хотели что‑то особенное?
– Что бы вы могли сделать вот с этим? – спросил Мойст, положив один из новеньких долларов на стол.
Спулс подобрал его и внимательно изучил, после чего отстраненным голосом произнес:
– Я кое‑что слышал. Ветинари знает, что вы это планируете?
– Мистер Спулс, готов поспорить, что он знает мой размер обуви и что я ел на завтрак.
Печатник отложил банкноту так, будто она тикала.
– Я вижу, что вы делаете. Такая маленькая вещь, но такая опасная.
– Можете их напечатать? – спросил Мойст. – О, не такую. Я наделал немного, просто чтобы опробовать идею. Я имею в виду высококачественные банкноты, если смогу найти художника, чтоб их нарисовать.
– О да. Мы же олицетворение качества. Мы сейчас строим новый печатный станок, чтобы идти в ногу со спросом. Но как насчет безопасности?
– Что, здесь? Никто ведь вас пока не тревожил, так?
– Нет, не тревожил. Но до сих пор у нас тут кучи денег повсюду не лежали, если вы понимаете, о чем я.
Спулс поднял банкноту и отпустил ее. Она, тихонько колеблясь из стороны в сторону, спланировала на стол,
– Еще такие легкие, – продолжил он. – Несколько тысяч долларов можно унести с собой без проблем.
– Но некоторым образом сложно переплавить. Слушайте, установите новый печатный станок на Монетном Дворе. Там много места. И проблемы нет, – предложил Мойст.
– Ну, да, это разумно. Но печатный станок – громоздкая штука, знаете ли, его сложно передвигать, на это не один день уйдет. Вы спешите? Хотя, конечно, спешите.
– Наймите несколько големов. Четверо поднимут что угодно. Напечатаете мне денег к послезавтрашнему дню – получите первую напечатанную тысячу в качестве премии.
– Почему вы всегда так спешите, мистер Липвиг?
– Потому что люди не любят перемены. Но если сделать перемену очень быстрой, то можно просто перескочить из одного типа нормальности в другой.
– Ну, полагаю, нескольких големов нанять мы можем, – сказал типограф. – Но, боюсь, есть другие трудности, которые не так легко преодолеть. Понимаете, если начнете печатать деньги, то обязательно будут подделки. Может, двадцатипенсовая марка того не стоит, а вот десятидолларовая банкнота? – Он поднял брови.
– Наверное, да. Проблемы?
– И большие, друг мой. О, мы можем помочь. Бумага из качественного полотна с узором из оттисков и водяных знаков, хорошие спиртовые чернила, можно часто менять плиты, чтобы не тупились, еще маленькие трюки с дизайном… Ну и усложнить. Это важно. Да, мы можем это для вас сделать. Они будут дорогими. Я решительно настаиваю, чтобы вы нашли гравера такого же уровня… – Мистер Спулс отпер один из нижних ящиков стола и кинул на книгу записей лист пятидесятипенсовых Зеленых марок с Башней Искусств. Потом протянул Мойсту большую лупу.
– Это, конечно, бумага высочайшего качества, – сказал типограф, когда Мойст вгляделся в марки.
– Вы все больше и больше совершенствуетесь. Я вижу каждую деталь, – выдохнул Мойст, пристально рассматривая листок.
– Нет, – с каким‑то удовлетворенным видом ответил Спулс. – Вообще‑то не видите. Хотя могли бы, с помощью вот этого.
Он отворил шкаф и подал Мойсту тяжелый медный микроскоп.
– Он добавил больше деталей, чем было у нас, – сказал он, когда Мойст настроил прибор. – Это предел того, к чему можно убедить бумагу и металл. Я заявляю, что это работа гения. Он будет вашим спасением.
– Поразительно, – признал Мойст. – Ну, надо найти его! На кого он сейчас работает?
– Ни на кого, мистер Липовиг. Он в тюрьме, ожидает петлю.
– Оулсвик Дженкинс? 
– Вы свидетельствовали против него, мистер Липовиг, – мягко сказал Спулс.
– Ну да, но только чтобы подтвердить, что он копировал наши марки и сколько мы можем потерять! Я не ожидал, что его повесят!
– Его сиятельство всегда очень близко к сердцу принимает дела, касающиеся государственной измены, как он это называет. Думаю, с Дженкинсом плохо обошелся его адвокат. В конце концов, из‑за его работы это наши марки стали больше похожи на подделки. Вы знаете, у меня такое впечатление, что бедняга даже не понял, что он сделал что‑то неправильное.
Мойст вспомнил водянистые испуганные глаза и выражение беспомощного замешательства.
– Да, – согласился он. – Возможно, вы и правы.
– Может, вы используете ваши связи с Ветинари…
– Нет. Не сработает.
– А. Вы уверены?
– Да, – решительно ответил Мойст.
– Ну, понимаете, у наших возможностей есть пределы. Мы теперь можем даже автоматически нумеровать банкноты. Но иллюстративный материал должен быть лучшего сорта. О боги. Мне жаль. Я думал, смогу помочь. Я перед вами в огромном долгу, мистер Липовиг. Нас ждет столько работы, что место в Монетном Дворе нам фактически необходимо. Боги, мы же теперь практически правительственная типография!
– Правда? – отозвался Мойст. – Это очень… интересно.
Дождь лил нещадно. Сточные канавы плескались и пытались плеваться. Временами ветер подхватывал каскадные потоки воды с крыш и хлопал водяной пеленой по лицу всякого поднявшего голову. Но этой ночью не следовало поднимать голову. Эта ночь была создана для того, чтобы, сложившись пополам, стремглав нестись домой.
Капли ударялись в окна пансиона миссис Торт, особенно – с частотой двадцать семь в секунду, плюс‑минус пятнадцать процентов – в окно задней комнаты, занимаемой Маволио Бентом.
Мистер Бент любил считать. Числам можно доверять, за исключением, разве что, пи, но он работал над этим в свободное время и рано или поздно число должно было сдаться.
Бент сидел на своей кровати, наблюдая за танцующими в голове числами. Они всегда для него танцевали, даже в тяжелые времена. А тяжелые времена были ну очень тяжелыми. Теперь, возможно, впереди ждет еще больше.
Кто‑то постучал в его дверь. Он произнес:
– Входите, миссис Торт.
Хозяйка открыла дверь.
– Вы всегда знаете, что это я, не так ли, мистер Бент, – сказала миссис Торт, которая совсем не притворно беспокоилась о своем лучшем жильце. Он платил за жилье в срок – точно в срок – держал комнату в безупречной чистоте и, конечно, был профессиональным джентльменом. Ну хорошо, у него был измученный вид и еще странная привычка каждый день перед уходом на работу тщательно заводить часы, но миссис Торт была готова с этим смириться. Недостатка в квартирантах в этом переполненном городе не было, но чистоплотные, регулярно платящие и никогда не жалующиеся на еду постояльцы все‑таки были достаточной редкостью и стоили того, чтобы относиться к ним заботливо, ну а если они вешают на шкаф странный висячий замок, что ж, меньше знаешь – крепче спишь.
– Да, миссис Торт, – сказал Бент. – Я всегда знаю, что это вы, потому что между стуками проходят отличительные четыре десятых секунды.
– Правда? Подумать только! – воскликнула миссис Торт, которой весьма понравилось, как звучит „отличительный“. Как я всегда говорю, ладно у вас все складывается. Э, внизу вас спросят три джентльмена…
– Когда?
– Где‑то через две минуты, – ответила миссис Торт.
Бент поднялся одним раскладывающимся движением, как Джек‑из‑коробки.
– Люди? Во что они будут одеты?
– Ну, э, просто, ну, знаете, в одежду? – неуверенно ответила миссис Торт. – Черного цвета. Один из них даст мне карточку, но я не смогу прочитать, потому что надену не те очки. Конечно, я могу пойти и надеть нужные очки, разумеется, но у меня такая головная боль начинается, если не даю предвидению сбыться как надо. Э… а теперь вы скажете „Прошу вас, миссис Торт, дайте мне знать, когда они прибудут“.
Она в ожидании посмотрела на него.
– Извините, но у меня было предвидение, что я поднимусь к вам сказать, что у меня было предвидение, так что я решила, что лучше так и сделать. Это немного глупо, но, как я всегда говорю, никто не может изменить свою природу.
– Прошу вас, миссис Торт, дайте мне знать, когда они прибудут, – сказал Бент. Миссис Торт послала ему благодарный взгляд, прежде чем поторопиться прочь.
Мистер Бент вновь сел. Жизнь с предвидениями миссис Торт могла временами быть несколько запутанной, особенно теперь, когда предвидения становились рекурсивными, но частью духа Улицы Вязов было то, что вы терпимо относились к чужим недостаткам в надежде на такое же отношение к себе. Ему нравилась миссис Торт, но она ошибалась. Изменить свою природу можно . Если нельзя, то все безнадежно.
Через пару минут он услышал звук дверного звонка, приглушенные голоса, и старательно изобразил удивление, когда миссис Торт постучала в дверь.
Бент изучил визитную карточку.
– Мистер Космо? О. Как странно. Вам стоит пригласить их сюда, – он замолчал и огляделся. Сейчас в городе сильно распространилось разделение. Комната была ровно в два раза больше кровати, а кровать эта была узкой. Троим людям здесь необходимо хорошо друг друга знать. Четверо будут вынуждены крайне хорошо узнать друг друга вне зависимости от их желания. В комнате был стул, но Бент держал его на шкафу, чтобы не мешался в проходе.
– Может, одного Космо, – предположил он.
Человек был торжественно приведен минуту спустя.
– Ну, чудесное убежище, мистер Бент, – начал Космо. – Очень удобно, что, эм…
– Все под рукой, – помог ему Бент, снимая стул со шкафа. – Вот, прошу вас, сэр. У меня нечасто бывают гости.
– Я сразу перейду к делу, мистер Бент, – сказал Космо, садясь. – Управляющим не нравятся, ха, направление, в котором движутся дела. Я уверен, что и вам тоже.
– Мне бы, пожалуй, хотелось, чтобы они развивались иным образом, сэр, да.
– Он должен был собрать заседание директоров!
– Да, сэр, но по правилам банка ему, боюсь, неделю можно без этого обойтись.
– Он разорит банк!
– Вообще‑то у нас появляется много новых клиентов, сэр.
– Не может же быть, чтобы вам нравился этот человек? Только не вам, мистер Бент?
– Он с легкостью нравится многим. Но вы меня знаете, сэр. Я не доверяю людям, которым ничего не стоит засмеяться. Сердце глупых в доме веселия. Он не должен распоряжаться вашим банком.
– Мне бы хотелось назвать его нашим банком, мистер Бент, – великодушно сказал Космо, – потому что на самом настоящем деле, он и есть наш.
– Вы слишком добры, сэр, – произнес Бент, уставившись в доски пола, проглядывающие через дырку в дешевом линолеуме, который, в свою очередь, был виден, на самом‑то настоящем деле, из‑за истершейся заплатки на ковре, который, на самом настоящем деле, был его.
– Вы поступили к нам в довольно‑таки молодом возрасте, если не ошибаюсь, – продолжал Космо. – Мой отец самолично дал вам работу служащего‑стажера, верно?
– Это так, сэр.
– Он был очень… понимающим человеком, мой отец, – добавил Космо. – И это правильно. Нет смысла ворошить прошлое.
Космо ненадолго остановился, чтобы эта мысль отложилась. В конце концов, Бент был умным. Зачем применять молоток, когда перышко приземлится с тем же эффектом?
– Может быть, вы сможете отыскать какой‑то способ, который позволит устранить его из кабинета без шума или кровопролития? Должно же что‑то быть, – намекнул Космо. – Никто вот так просто не появляется из ниоткуда. Но люди знают о его прошлом даже меньше, чем, просто к слову сказать, о вашем.
Еще одно маленькое напоминание. Глаз Бента задергался.
– Но мистер Непоседа все равно будет председателем, – пробормотал он, пока дождь стучал по стеклу.
– О да. Но я уверен, что в таком случае о нем будет заботиться кто‑то, кто, скажем так, в состоянии лучше переводить его тявканье более традиционными строками?
– Я вижу.
– А теперь я должен идти, – сообщил Космо, поднимаясь. – Уверен, у вас много… – он обвел взглядом пустынную комнату без каких‑либо признаков настоящего человеческого занятия, без картин, без иконографий, без книг, без житейского мусора, и заключил – дел?
– Я в скором времени лягу спать, – сказал мистер Бент.
– Скажите, мистер Бент, сколько мы вам платим? – спросил Космо, косясь в сторону шкафа.
– Сорок один доллар в месяц, сэр, – ответил Бент.
– А, но у вас, разумеется, есть прекрасная гарантия занятости.
– Так я до настоящего времени думал, сэр.
– Просто мне любопытно, почему вы выбрали поселиться здесь?
– Мне нравится тусклость, сэр. Она ничего не ждет от меня.
– Ну, пора идти, – заявил Космо чуть скорее, чем следовало бы. – Уверен, вы сможете оказать какую‑нибудь помощь, мистер Бент. Вы всегда оказывали огромную помощь. Будет так досадно, если вы не сможете оказать помощь на этот раз.
Бент уставился на дверь. Его трясло.
– Я говорю от лица нас всех, мы считаем вас за одного из членов семьи, – продолжил Космо. Он поразмыслил над предложением применительно к своеобразному очарованию Роскошей и добавил: – Но в хорошем смысле.

Глава 6

Побег из тюрьмы – Перспектива сэндвича с почками – Стук брадобрея‑хирурга – Самоубийство краской и его нерациональность – Перемена ангелов – Игорь идет за покупками – Размышления об использовании дублеров при повешении – Места, подходящие для головы – Мойст в ожидании луча света – Трюки с вашими мозгами – „Нам понадобятся банкноты побольше“ – Забавы с корнеплодами – Соблазн блокнотов с зажимами – Невозможный комод 
На крыше Танти, старейшей тюрьмы города, Мойста едва не смывало. Он достиг той степени влажности, что уже должен был бы приближаться к сухости с другой стороны.
С большой осторожностью он снял с маленькой семафорной башни на плоской крыше последнюю из масляных ламп и вылил ее содержимое в бушующую ночь. Они в любом случае были полупусты. Поразительно, что их вообще кто‑то позаботился зажечь в такую ночь.
Мойст на ощупь спустился обратно к краю крыши и приспособил захват, перекинув его через мрачный парапет, и потом отпустил достаточно длинный отрезок веревки, чтобы приблизить его к невидимой земле. Теперь, обмотав эту веревку вокруг большого каменного выступа, Мойст смог соскользнуть вниз, держась за оба конца каната, а потом стянуть его за собой. И захват, и веревку он припрятал среди мусора в переулочке – где‑то через час их украдут.
Что ж, хорошо. Теперь за дело…
Доспехи стражника, которые Мойст стянул из шкафчика раздевалки в банке, подошли ему, как перчатка. Мойст предпочел бы, что лучше бы они подошли, как шлем и нагрудник. Но вообще‑то, скорее всего, они не лучше смотрелись и на владельце, который в данный момент щеголял по коридорам в сверкающих, но непрактичных банковских доспехах. Всем известно, что подход Стражи к форме заключался в одном‑на‑всех‑размере‑не‑впору‑никому, и что Ваймс не одобрял доспехов, у которых не было особого помятого троллями вида. Ему нравилось, чтобы было сразу понятно, что свою работу этот доспех выполняет.
Мойст потратил некоторое время, чтобы отдышаться, а потом завернул за угол к большой черной двери и позвонил. Механизм задребезжал и залязгал. Торопиться открывать здесь не будут, только не в такую ночь.
Мойст чувствовал себя голым и уязвимым, как детеныш омара. Он надеялся, что скрыл все острые углы, но углы, они – как там называлось‑то, он был на лекции в университете – ах, да. Углы фрактальны. Каждый полон множества углов поменьше. Все их скрыть нельзя. Стражника в банке могут позвать обратно на службу, и он обнаружит, что в ящике пусто, кто‑то мог видеть, как Мойст брал доспех, Дженкинса могли перевести… К черту все. Когда время поджимает, нужно просто крутить колесо и быть готовым бежать.
Или, в данном случае, обеими руками поднять огромный дверной молоток и немедленно дважды звонко ударить. Он подождал, пока не отодвинулась с трудом маленькая заслонка в двери.
– Что? – спросил раздраженный голос скрытого тенью лица.
– Конвой пленника. Имя – Дженкинс.
– Что? Сейчас середина чертовой ночи!
– У меня подписанная Форма 37, ‑ невозмутимо сообщил Мойст.
Маленькая заслонка захлопнулась. Ему снова пришлось ждать под дождем. На сей раз, прежде чем окошко открылось, прошло три минуты.
– Что? – сказал новый голос, пропитанный подозрением.
А, отлично. Это Беллистер. Мойст был этому рад. Из‑за того, что он собирается этой ночью сделать, кого‑то из охранников ждет весьма неприятный втык, а некоторые из них были вполне ничего, особенно в камерах смертников. Но Беллистер был настоящим тюремщиком старой закалки, мастер небольших злодеяний, из тех задир, которые не упустят возможности превратить жизнь заключенного в кошмар. Он не просто плюнет в вашу миску с жирной похлебкой; у него хватит неуважения к приличиям сделать это не на виду. Еще он придирался к слабым и запуганным. И было еще кое‑что хорошее. Беллистер ненавидел Стражу, и чувство было взаимным. Это можно использовать.
– Пришел за заключенным, – пожаловался Мойст. – И уже пять минут мокну тут под дождем!
– И так и будешь мокнуть, сынок, о да, вот именно, пока я не буду готов. Покажи мне выписку!
– Тут написано Дженкинс, Оулсвик, – произнес Мойст.
– Так дай мне ее посмотреть!
– Мне сказали вам ее передать, когда заключенного мне отдадите, – возразил Мойст, образец невозмутимого настаивания.
– О, так ты у нас юрист, вон оно как? Ну ладно, Эйб, впусти моего ученого друга.
Затворка вновь захлопнулась, и после некоторых лязганий открылась калитка. Мойст прошел в нее. На внутреннем дворе дождь лил не меньше.
– Я тебя раньше не видел? – спросил Беллистер, склонив голову набок.
– Работаю только с прошлой недели, – ответил Мойст. За его спиной дверь вновь затворили. Лязг засовов эхом отозвался в его голове.
– Почему ты только один? – требовательно спросил Беллистер.
– Не знаю, сэр. Спросите у моих мамы с папой.
– Не прикидывайся передо мной дурачком! Для конвоирования должно быть двое!
Вымокший до нитки Мойст устало пожал плечами с выражением полнейшего безразличия.
– Вот как? Меня не спрашивайте. Мне сказали, что он просто маленький засранец, с которым не будет проблем. Можете проверить, если хотите. Я слышал, он срочно нужен во дворце.
Во дворце. Это пригасило блеск в мерзких маленьких глазах охранника. Разумный человек не встает на пути дворца. А вот посылать непримечательного новичка на неблагодарное задание в такую ненастную ночь было вполне разумным – Беллистер точно так бы сам и поступил.
Он протянул руку и потребовал:
– Выписку!
Мойст передал ему тонкий листок. Тюремщик стал ее читать, заметно шевеля губами и явно желая, чтобы в ней что‑то было не так. Но сколько бы он не вглядывался, ему ни к чему не придраться – Мойст прикарманил пачку форм, когда мистер Спулс делал ему чашку кофе.
– Его утром повесят, – сообщил Беллистер, просматривая бумагу на свет. – Зачем он им сейчас понадобился?
– Не знаю, – сказал Мойст. – Давайте побыстрее, ладно? У меня перерыв через десять минут.
Охранник наклонился ближе.
– Только из‑за этого, друг мой, я пойду и проверю. Всего один сопровождающий? Осторожность не помешает, так ведь?
Лад‑но, подумал Мойст. Все идет по плану. Сейчас он будет десять минут славно пить чай, просто чтобы преподать мне урок, пять минут потратит на то, чтобы обнаружить, что семафор не работает, где‑то секунда уйдет на то, чтобы решить, что черта с два он будет что‑то там исправлять в такую ночь, еще секунда, чтобы подумать: бумага‑то была в порядке, он проверил водяные знаки, а это главное… В общем, на все про все плюс‑минус двадцать минут.
Конечно, он может ошибаться. Что угодно может случиться. Беллистер может прямо сейчас позвать парочку своих приятелей, или может послать кого‑нибудь через черный ход найти настоящего стражника. Будущее было неопределенно. Разоблачение может произойти в любую секунду.
Лучше и быть не может. 
Беллистер протянул двадцать две минуты. Послышались медленные шаги, и появился шатающийся от веса наручников Дженкинс с периодически толкающим его в спину палкой Беллистером. Маленький человечек никак не мог идти быстрее, но это не имело значения, его все равно толкали, в любом случае.
– Не думаю, что мне понадобятся наручники, – быстро сказал Мойст.
– Ты их и не получишь, – отрезал тюремщик. – По той причине, что вы, гаденыши, никогда их назад не приносите!
– Ладно, – согласился Мойст. – Давайте, тут холодно.
Беллистер заворчал. Он был не рад. Потом наклонился, снял наручники и снова поднялся, опять держа человечка за плечо. Другая рука же выставилась вперед, протягивая дощечку с зажимами и бумагой.
– Подпиши! – скомандовал он. Мойст подчинился.
И произошло маленькое чудо. Вот почему бумаги имели такое значение в грязном мире тюремщиков, надсмотрщиков и конвоиров – потому что единственным, что всегда имело значение, было Хабеас Задеас: чья рука держит цепь? Кто ответственный за это тело?
Мойст раньше через такое проходил именно в качестве такого задеаса, и знал все тонкости. Заключенный перешел по бумажной тропе. Если его найдут без головы, то последний подписавшийся за заключенного, чья шляпа не покоится на шее, тоже может столкнуться с некоторыми суровыми вопросами.
Беллистер подтолкнул заключенного вперед и изрек освященные временем слова:
– Вам, сэр! – гавкнул он. – Хабейте его задею!
Мойст сунул дощечку назад ему в руки и положил свободную руку на свободное плечо Оулсвика.
– От вас, сэр! – ответил он. Хабею его задею, еще как!
Беллистер что‑то проворчал и убрал руку. Действие свершилось, закон был соблюден, честь обычая сохранена, а Оулсвик Дженкинс…
…грустно взглянул на Мойста, сильно ударил его в пах и припустил по улице, как заяц.
Когда Мойст согнулся пополам, единственное, что он воспринимал извне своего маленького мира боли, был Беллистер, умирающий от смеха и кричащий:
– Ваша птица, милорд! Ну уж ты его прохабеал! О‑о да!
Мойсту удалось нормально идти к тому времени, как он дошел до комнаты, которую снял у Ничего‑не‑знаю Джека. Он натянул на себя золотой костюм, высушил доспехи, запихнул их в мешок, вышел в переулок и поторопился к банку.
Пробраться внутрь было сложнее, чем наружу. Смена караула происходила тогда же, когда уходил персонал, а в общей толпе и Мойст в невзрачном сером костюме, который он надевал, когда хотел перестать быть Мойстом фон Липовигом и превратиться в самого незапоминающегося человека на свете, вышел без всяких вопросов. Все дело в сознании: ночная смена приступила к работе, когда все ушли домой, так? Так что люди, идущие  домой, не были проблемой, а если и были, то чьей‑то еще.
Страж, который наконец‑таки подошел посмотреть, кто это там силился отпереть двери главного входа, доставил Мойсту немного хлопот, пока второй охранник, способный на скромную интеллигентность, не указал на то, что если председатель хочет попасть в банк в полночь, то это нормально. Он же ведь чертов начальник, не так ли? Ты газет не читаешь? Золотой костюм не видишь? И у него есть ключ! Ну и что, что у него с собой большой и толстый мешок? Вот если бы он с ним выходил , тогда другое дело, ха‑ха, просто шучу, сэр, извините за это, сэр…
Удивительно, чего можно добиться, если хватит духу попробовать, подумал Мойст, пожелав охранникам спокойной ночи. Например, он так театрально орудовал ключом в скважине, потому что это был ключ Почты. От банка ключей у него еще не было.
Даже с возвратом доспехов в шкафчик не возникло проблем. Охранники все еще ходили по установленным маршрутам, а здания были большими и не слишком хорошо освещенными. Раздевалка пустовала и обходилась без всякого внимания часами.
В его новых апартаментах все еще была зажжена лампа. Мистер Фасспот дремал на спине в центре ящика. У дверей спальни горел огонек ночника. Вообще‑то их было два, и они оказались красными тлеющими глазами Глэдис.
– Не Желаете Ли Сэндвич, Мистер Липовиг?
– Нет, спасибо, Глэдис.
– Мне Это Несложно. В Леднике Есть Почки.
– Спасибо, но нет, Глэдис. Я правда не голоден, – ответил он, аккуратно закрывая дверь.
Мойст лег на кровать. Здесь, наверху, здание было абсолютно тихим. Он уже привык к своей кровати в здании Почты, там со двора всегда доносился шум.
Но не тишина мешала ему уснуть. Он уставился в потолок и подумал: глупо, глупо, глупо! Через несколько часов в Танти наступит время новой смены. Никто не будет слишком сильно беспокоиться о пропавшем Оулсвике до тех пор, пока не объявится очень суетливый на вид палач, и всех ждет нервная минута, когда они будут решать, кто пойдет во дворец узнать, есть ли какая‑нибудь возможность этим утром повесить их заключенного.
А бывший заключенный, должно быть, уже очень далеко отсюда, и даже оборотню не взять его след в такую ветреную и дождливую ночь. Они никак не смогут пришить это дело Мойсту, но в холодном мокром свете двух часов ночи он мог представить проклятого Командора Ваймса, обеспокоенного происходящим и докапывающегося до самой сути в своей тупоголовой манере.
Мойст моргнул. Куда  мог побежать этот человек? Если верить Страже, он не состоял ни в какой банде. Просто делал собственные марки. Ну какой человек возьмет на себя хлопоты по подделке марок в полпенни?
Какой человек…
Мойст сел. Неужели все так просто?
Ну, возможно. Оулсвик был довольно‑таки безумным – такого тихого, спокойного и сбивающего с толку рода. У него был вид человека, который давным‑давно перестал пытаться понять мир за пределами своего мольберта, человека, для которого причина и следствие не имели очевидной связи. Где спрячется такой человек?
Мойст зажег лампу и подошел к останкам разрушенного шкафа. И опять он выбрал невзрачный серый костюм. У костюма была сентиментальная ценность: в нем Мойста повесили. И это была незапоминающаяся одежда для незапоминающегося человека, с дополнительным преимуществом – не то, что у черной – быть незаметной в темноте. Подумав наперед, Мойст наведался еще и в кухню и стянул пару пыльных тряпок из шкафа.
Коридор, что было разумно, каждые несколько ярдов ярко освещался лампами. Но лампы создавали тени, и в одной из них, около огромной вазы династии Пинг из Гунгкунга, Мойст стал просто серой заплаткой на сером фоне.
Мимо предательски бесшумно на толстом ковре прошел охранник. Когда он скрылся, Мойст быстро спустился на пролет мраморной лестницы и притаился за пальмой в кадке, которую кто‑то счел необходимым сюда поставить.
Все этажи банка выходили к главному холлу, который, как и в Главном Почтовом Отделении, простирался от первого этажа до крыши здания. Иногда, в зависимости от расположения, человек с верхнего этажа мог видеть нижние ярусы. Время от времени охранники проходили по непокрытому ковром мрамору. Иногда, на верхних этажах, они пересекали участки добротного плиточного покрытия, которое звенело, как колокол.
Мойст застыл, прислушиваясь, пытаясь вникнуть в ритм патрулей. Их было больше, чем он ожидал. Давайте, ребята, вы же охрана за работой: а как же традиционная игра в покер на всю ночь? Вы что, не знаете, как себя вести?
Это было похоже на великолепную головоломку. Лучше, чем ночное лазанье по домам, даже лучше, чем Экстремальное Чихание! А по‑настоящему замечательным во всем этом было то, что если его поймают – ну, так он просто проверял надежность охраны! Молодцы, ребята, вы меня нашли…
Но он не должен попасться.
Снизу медленной и вальяжной походкой поднялся страж. Он наклонился над балюстрадой и, к досаде Мойста, зажег окурок. Мойст сквозь ветвистые листья наблюдал, как человек удобно облокотился на мрамор и смотрел на этаж ниже. Он был уверен, что охранники не должны были этого делать. И курить тоже!
После пары задумчивых затяжек охранник бросил окурок, притоптал его и продолжил подниматься по ступеням.
Две мысли стали бороться за главенство в голове Мойста. Та, что кричала чуть погромче, была: у него был арбалет! Они что, сначала стреляют, чтобы потом уже не приходилось задавать вопросы? Однако присутствовала и еще одна дрожащая от возмущения мысль: он затушил эту проклятую сигарету прямо на мраморе! Эти медные какихтам с маленькими мисками и белым песком внутри тут не просто так  стоят, знаете ли!
Когда человек исчез где‑то над ним, Мойст пробежал все оставшиеся пролеты, проскользил по отполированному мрамору на своих обернутых тряпками ботинках, отыскал дверь, ведущую к подвалу, быстро ее открыл и как раз вовремя вспомнил тихо ее за собой затворить.
Он закрыл глаза и подождал криков или других звуков погони.
Он открыл глаза.
В глубине под сводами виднелся обычный искрящийся свет, но вода не бурлила. Только случайное капанье демонстрировало глубину альтернативной всепоглощающей тишины.
Мойст осторожно прошел мимо приглушенно звенящего Хлюпера в неизведанные тени под прекрасным совокуплением.
Если мы возведем храм, явишься ли ты? Подумал он. Но бог, на которого надеялись, так и не пришел. Печально, но, в каком‑то божественном смысле немного глупо. Ну, разве не так? Мойст слышал, что существуют, возможно, миллионы мелких богов, порхающих над землей, живущих под камнями, гонимых ветром, как перекати‑поле, цепляющихся за самые верхние ветки деревьев… Они ждали великой минуты, удачного шанса, который может привести к храму, и духовенству, и верующим, которых можно назвать своими… Но сюда они не пришли, и было нетрудно понять, почему.
Богам хотелось веры, а не рационального мышления. Построить храм заранее – это все равно, что подарить пару прекрасных ботинок безногому. Строительство храма не значит, что ты веришь в богов, это значит только, что ты веришь в архитектуру.
У дальней стены подземелья, вокруг огромного и древнего очага, было построено что‑то сродни мастерской. Игорь, склонившись над ярким бело‑голубым огнем, аккуратно сгибал отрезок стеклянной трубки. За ним в гигантских сосудах волновалась и пенилась зеленая жидкость: у Игорей, похоже, была естественная тяга к молниям.
Игоря всегда легко узнать. Они очень потрудились над своей узнаваемостью. Дело было не только в грязных заплесневелых одеждах, и даже не в периодически встречающихся лишних пальцах или несовпадающих глазах. Дело было скорее в том, что на их голову наверняка можно было поставить мячик, и он бы не скатывался. Игорь поднял взгляд.
– Доброе утро, фэр. А вы?…
– Мойст фон Липовиг, – ответил Мойст. – А ты, должно быть, Игорь.
– Фраву догадалифь, фэр. Я про ваф много хорофего флыфал.
– Здесь, внизу?
– Я вфегда дерву ухо бливко к вемле, фэр.
Мойст сдержал желание посмотреть вниз. Игори и метафоры плохо сочетались.
– Ну, Игорь… Дело в том, что… Я бы хотел кое‑кого провести в здание, но так, чтоб не беспокоить охрану, и мне стало любопытно, вдруг здесь внизу есть еще дверь?
Чего он не сказал, но что пронеслось между ними по эфиру, было: ты же Игорь, так? И когда толпа натачивает серпа и ломится в двери, Игоря никогда там не оказывается . Игори были мастерами скромного ненавязчивого ухода.
– Ефть одна маленькая дверь, которую мы ифпольвуем, фэр. Фнаруви ее открыть нельвя, так фто она никогда не охраняетфя.
Мойст жадно посмотрел на дождевик на вешалке.
– Отлично. Отлично. Тогда я исчезаю.
– Вы вдефь бофф, фэр.
– И скоро появлюсь обратно с еще одним человеком. Э‑э, с джентльменом, который не рвется встретиться с гражданскими властями.
– Ефе бы, фэр. Фтоит дать им вилы, как они вовомнят, будто могут вавладеть фсем чертовым мефтом, фэр.
– Но он не убийца или что‑нибудь в этом роде.
– Я Игорь, фэр. Мы не вадаем вопрофов.
– Правда? Почему?
– Не внаю, фэр. Я не фпрафивал.
Игорь отвел Мойста к маленькой двери, открывающейся на мрачную заваленную мусором и наполовину затопленную непрекращающимся дождем лестницу. Мойст остановился на пороге, вода уже начинала пропитывать его дешевую одежду.
– Еще только одно, Игорь…
– Да, фэр?
– Когда я только что проходил мимо Хлюпера, в нем была вода.
– О, да, фэр. А это проблема?
– Она двигалась, Игорь. Так и должно быть в это время ночи?
– Это? А, профто фифонические переменные, фэр. Вфе время флучаетфя.
– А, старые сифоники, м? Ну, какое облегчение…
– Когда вернетефь, профто пофтучитефь фтуком брадобрея‑хирурга, фэр.
– А что такое…
Дверь закрылась.
Внутри Игорь вернулся к столу и вновь зажег газ.
Некоторые из маленьких стеклянных трубок, лежащих около него на куске зеленого войлока выглядели… странными, и отражали свет весьма сбивающим с толку образом.
Что касается Игорей… особенность Игорей… Ну, большинство людей не смотрели дальше заплесневелого костюма, прилизанных волос, косметических клановых шрамов и швов, и еще шепелявости. И возможно, это было потому, что, за исключением шепелявости, видеть больше было и нечего.
И следовательно, люди забывали, что большинство нанимателей Игорей не были условно нормальными. Попросите их построить притягиватель молний и набор банок‑накопителей для них, и они засмеются над вами. Им нужен был, ох, как им нужен был кто‑то, обладающий полностью работающими мозгами, а у Игорей гарантированно были в наличии по меньшей мере одни такие. Игори на самом деле очень смышленые, вот почему они всегда куда‑то девались, когда горящие факелы поджигали мельницу.
И еще такие люди были перфекционистами. Попросите их построить устройство, и получите не то, о чем просили, а то, чего хотели.
В своей паутине отражений хлюпал Хлюпер. Вода поднималась по тоненькой стеклянной трубке и капала в маленькое стеклянное ведро, которое задело крошечный рычаг, а из‑за этого открылся крошечный клапан.
Последнее место обитания Оулсвика Дженкинса, судя по словам Таймс, было в Коротком Переулке. Номера дома не было, потому что Короткого Переулка хватало только на один парадный вход. Дверь упоминаемого входа была заперта, но держалась на одной петле. Отрезок черно‑желтой веревки показывал не уловившим намека на двери, что место недавно привлекло внимание Стражи.
Когда Мойст толкнул ее, дверь слетела с петли и приземлилась в поток воды, хлынувший с улицы.
Это был не совсем поиск, потому что Оулсвик и не пытался прятаться. Он сидел с мечтательным выражением лица в комнате на первом этаже в окружении свеч и зеркал и мирно рисовал.
Увидев Мойста, он бросил кисть, схватил и поднес ко рту лежавший на скамье тюбик, готовый его проглотить.
– Не заставляйте меня это использовать! Не заставляйте меня это использовать! – завопил он, дрожа с головы до пят.
– Это какая‑то зубная паста? – поинтересовался Мойст. Он принюхался к очень застоявшемуся воздуху студии и добавил: – А она бы не помешала, знаешь ли.
– Это Желтая Уба, самая ядовитая краска в мире! Не подходи, или меня постигнет ужасная смерть! – сообщил фальшивомонетчик. – Э, ну вообще‑то, самая  ядовитая краска – это, наверное, Агатейская Белая, но она у меня кончилась, что крайне досадно. – Оулсвик сообразил, что он слегка сбавил тон, и быстро вновь повысил голос: – Но это все равно очень ядовито!
Талантливый любитель довольно много всего выясняет тут и там, а яды Мойст всегда считал интересными.
– Примесь мышьяка, а? – спросил он. Все знали про Агатейсую Белую. О Желтой Убе он не слышал, но у мышьяка были очень заманчивые оттенки. Просто не стоит облизывать кисточку.
– Это ужасный способ умереть, – продолжил он. – Будешь несколько дней потихоньку растворяться.
– Я не вернусь туда! Я не вернусь туда! – взвизгнул Оулсвик.
– Его использовали, чтобы кожа белее была, – поведал Мойст, подобравшись чуть поближе.
– Назад! Я им воспользуюсь! Клянусь, я воспользуюсь!
– Вот так и появилась фраза „эффект – умереть не встать“, – продолжал Мойст, приближаясь.
Он бросился к Оулсвику, который запихнул тюбик себе в рот. Мойст, оттолкнув липкие маленькие ладони, вырвал его и осмотрел.
– Как я и думал, – сказал он, положив тюбик в карман. – Ты забыл снять колпачок. Дилетанты всегда совершают такие ошибки!
Оулсвик, поколебавшись, спросил:
– Хотите сказать, есть люди, самоубивающиеся профессионально?
– Слушайте, мистер Дженкинс, я здесь, чтобы… – начал было Мойст.
– Я не вернусь в тюрьму! Я не вернусь! – воскликнул человечек, попятившись.
– Ну и прекрасно, я не возражаю. Я хочу предложить вам…
– Они следят за мной, знаете ли, – сообщил Оулсвик. – Постоянно.
А. Это было слегка получше, чем самоубийство краской, но только слегка.
– Э… Ты имеешь в виду в тюрьме? – спросил Мойст, просто чтобы удостовериться.
– Везде за мной следят! Один из Них прямо за вами стоит!
Мойст сдержал порыв повернуться, потому что это был верный путь к безумию. Впрочем, довольно много этого безумия находилось прямо перед ним.
– Жаль слышать это, Оулсвик. Вот почему…
Он поколебался, но подумал: почему бы и нет? С ним же сработало.
– Вот почему я хочу рассказать вам об ангелах, – сообщил он.
Люди говорили, что с тех пор, как в городе появились Игори, стало больше гроз. И хотя грома сейчас уже не было, дождь шел так, будто у него была еще целая ночь впереди.
Какая‑то часть дождя воронками скручивалась над носками ботинок Мойста, когда он остановился перед невзрачным боковым входом банка и попытался припомнить стук брадобрея‑хирурга.
Ах да. Это тот старый стук, который звучал как рат тат а тат‑тат ТАТ ТАТ! 
Или, другими словами: Бритье, стрижка – ноги долой!
Дверь мгновенно открылась.
– Я бы хотел принефти иввинения ва недофтаточный фкрип, фэр, но петли, похове, профто не…
– Просто помоги мне вот с этим, хорошо? – попросил Мойст, согнувшийся под весом двух тяжелых коробок. – А это мистер Дженкинс. Не мог бы ты ему постелить где‑нибудь тут внизу? И есть ли какая‑нибудь возможность изменить его внешность?
– Больфая, чем вы, наверное, мовете Фебе предфтавить, фэр, – радостно ответил Игорь.
– Я думал о, ну, бритье и стрижке. Ты можешь это сделать, нет?
Игорь посмотрел на Мойста обиженным взглядом.
– Техничефки хирург дейфтвительно мовет проводить горловые операфии…
– Нет, нет, горло его не трогай, пожалуйста.
– Это вначит да, я могу его пофтричь, фэр, – вздохнул Игорь.
– Когда мне было десять, у меня были гланды, – поведал Оулсвик.
– Хотите ефе одни? – поинтересовался Игорь, пытаясь найти что‑то приятное в происходящем.
– Какой прекрасный свет! – воскликнул Оулсвик, игнорируя предложение. – Как будто дневной!
– Ну и замечательно, – сказал Мойст. – А теперь поспите, Оулсвик. Помните, что я говорил вам. Утром вы начнете создавать первую настоящую однодолларовую банкноту, вы это поняли?
Оулсвик кивнул, но его разум был уже где‑то далеко.
– Вы меня слушаете, да ведь? – продолжил Мойст. – Банкноту настолько хорошую, что больше такой никто не сделает? Я ведь показал вам мои пробы, так? Я знаю, что вы, конечно, можете лучше.
Он с беспокойством посмотрел на маленького человечка. Тот не был сумасшедшим, Мойст был уверен, но ясно было, что для него большая часть происходящего была чем‑то далеким.
Оулсвик прекратил разбирать коробку.
– Эм… Я не умею создавать вещи, – сказал он.
– Что вы имеете в виду? – спросил Мойст.
– Я не знаю, как создавать вещи, – повторил Оулсвик, уставившись на кисточку так, будто ждал, что она засвистит.
– Но вы же подделываете их! Ваши марки выглядят лучше наших!
– Э, да. Но у меня нет вашего… Я не знаю, как начинать… В смысле, мне нужно что‑то, с чем можно работать… То есть, если у меня что‑то уже есть, то я могу…
Сейчас уже, должно быть, часа четыре, подумал Мойст. Четыре часа! Ненавижу , когда в один и тот же день четыре часа бывают два раза…
Он выхватил клочок бумаги из коробки Оулсвика и вытащил карандаш.
– Так, – сказал он. – Начните с…
Чего?
– Богатство, – сказал он себе, но вслух. – Богатство и солидность, как фасад банка. Много всяких витиеватых свитков, их тяжело скопировать. Пожалуй… панорама, вид города… Да! Анк‑Морпорк, все дело в городе! Голова Ветинари, потому что этого и ждут, и большая Единица, чтобы они уловили сообщение. О, герб, надо тоже сюда вместить. А здесь… – карандаш быстро чертил линии по бумаге, – место для подписи председателя, прошу прощения, я имею в виду – отпечатка лапы. А с обратной стороны… Ну, нам нужны тщательно проработанные детали, Оулсвик. Какой‑нибудь бог придаст нам веса… Кто‑нибудь повеселее. Как там звали этого бога с трезубцем? Неважно, вот кого‑то вроде него. Тонкие линии и штрихи, Оулсвик, вот, чего мы хотим. О, и корабль. Мне нравятся корабли. Еще раз скажем им, что стоимость в один доллар. Эм… о, да, всякая мистическая дребедень не помешает, люди поверят в любую чертовщину, если звучит по‑древнему и таинственно. „Разве пенни вдове не затмевает непокорное солнце?“
– Что это значит?
– Не имею даже смутного представления, – признался Мойст. – Просто придумал только что.
Он еще немного что‑то набрасывал, а потом подтолкнул бумажку Оулсвику.
– Что‑то вроде этого, – сказал он. – Посмотрите. Как думаете, сможете что‑нибудь из этого сделать?
– Я попробую, – пообещал Оулсвик.
– Хорошо. Я к вам зайду завт… Позже. Игорь о вас позаботится.
Оулсвик уже уставился в никуда. Мойст оттащил Игоря в сторонку.
– Просто бритье и стрижка, ладно?
– Как повелаете, фэр. Верно ли я думаю, фто двентльмен не хочет никаких фтолкновений фо Фтравей?
– Правильно.
– Это не проблема, фэр. Могу ли я предловить фмену имени?
– Хорошая идея. Какие предложения?
– Мне нравитфя фамилия Клемм, фэр. А в качефтве имени на ум приходит Экзорбит.
– Правда? Откуда же оно приходит? Нет, не отвечай на это. Экзорбит Клемм… – Мойст поколебался, но к чему спорить так поздно ночью? Тем более, что уже было так рано утром. – Ну, значит, Экзобрит Клемм. Позаботься о том, чтобы он даже само имя Дженкинс забыл, – добавил Мойст, как он потом понял, с определенным недостатком предусмотрительности.
Когда Мойст проскользнул обратно наверх к своей кровати, ему даже не понадобилось прятаться из вида. В такие ранние часы ни один охранник не в настроении нести службу. Место ведь кругом было заперто, так? Ну кто может проникнуть внутрь?
Внизу под сводчатыми потолками художник, ранее известный как Оулсвик, смотрел на наброски Мойста и чувствовал, как мозг начинает шипеть. Он и вправду не был безумцем в привычном смысле. Он, по определенным стандартам, был очень здравомыслящим. Встретившись со слишком суетливым, сложным и непонятным миром, художник свел его к маленькому пузырю, в который помещались только он и его палитра. Здесь было тихо и уютно. Все шумы отступили куда‑то далеко, и Они не могли выследить его.
– Мистер Игорь? – позвал он.
Игорь выглянул из‑за ящика, в котором копался. У него в руках было что‑то вроде металлического дуршлага.
– Тфем могу быть полевен, фэр?
– Не могли бы вы достать мне несколько старых книг с изображениями богов и кораблей и, может, еще какими‑нибудь видами города?
– Равумеетфя, фэр. В Брофенном Лофкуте ефть одна букинифтичефкая лавочка.
Игорь отложил металлический прибор в сторону, достал из‑под стола потертый кожаный мешок и, секунду помыслив, положил в него молоток.
Даже в мире новоявленного мистера Клемма все равно была уже такая поздняя ночь, что она становилась слишком ранним утром.
– Э, я уверен, что это ждет хотя бы до рассвета, – предложил он.
– О, я вфегда хову по магавинам ночью, фэр, – объяснил Игорь. – Когда ифю… товары фо фкидками.
Мойст проснулся чересчур рано, обнаружив стоявшего у него на груди и очень громко пищащего своей резиновой костью мистера Непоседу. В результате на Мойста неслабо текли слюни. За мистером Непоседой виднелась Глэдис. А за ней – два человека в черных костюмах.
– Его Светлость согласился принять вас, мистер Липовиг, – довольно радостным тоном сказал один из них.
Мойст попытался оттереть слюну с отворота костюма, но удалось только придать ему блеск.
– А я хочу его видеть?
Один из людей улыбнулся.
– О‑о‑о‑о да! 

* * *

– От повешений у меня всегда просыпается голод, – признался Лорд Ветинари, аккуратно очищая крутое яйцо. – А у вас?
– Эм… Да меня только раз вешали, – отозвался Мойст. – Есть как‑то не очень хотелось.
– Думаю, дело в прохладном утреннем воздухе, – продолжал Ветинари, очевидно, не расслышав ответ. – Будит аппетит.
Впервые он посмотрел прямо на Мойста, и выглядел он озабоченным.
– О боги, вы не едите, мистер Липовиг? Есть  надо. У вас слегка осунувшийся вид. Надеюсь, вы не выматываетесь на своей работе?
Где‑то пути к дворцу, подумал Мойст, он, должно быть, попал в другой мир. Наверняка что‑нибудь такое случилось. Это было единственным объяснением.
– Э, кого повесили? – поинтересовался он.
– Оулсвика Дженкинса, фальшивомонетчика, – ответил Ветинари, вновь погрузившись в свое хирургическое отделение белка от желтка. – Стукпостук, может, мистер Липовиг желает фруктов? Или немного той разрывающей миску злачно‑ореховой стряпни, которую вы так цените?
– Конечно, сэр, – сказал секретарь.
Ветинари наклонился ближе, будто приглашая Мойста разделить какой‑то секрет, и добавил:
– Уверен, что охранникам повар готовит копченую рыбу, очень укрепляюще. Вы вправду выглядите довольно бледным. Вы не думаете, что он выглядит бледным, Стукпостук?
– На грани изнуренности, сэр.
Как будто в ухо медленно капают кислоту, яростно подумал Мойст, но лучшим, что он смог выдавить из себя, было:
– И что, много людей присутствовало на казни?
– Не очень. Не думаю, что о ней широко оповещали, – сказал Ветинари. – И, конечно, его преступление не было связано с ведрами крови. Вот такое у толпы всегда вызывает ажиотаж. Но на помосте был Оулсвик Дженкинс, о да. Он не перерезал ни единого горла, хотя капля за каплей проливал кровь города.
Ветинари отделил и съел весь белок яйца, оставив нетронутым яркий желток.
Что бы я сделал, будь я Ветинари и обнаружив, что моя тюрьма вот‑вот станет посмешищем? Ничто не подрывает авторитет так, как смех, подумал Мойст. Важнее то, что бы он сделал, если бы был собой, кем он, конечно, и является…
Повесить кого‑то еще, вот что надо сделать. Найти какого‑нибудь беднягу более‑менее подходящего сложения, который дожидался в тюрьме пенькового фанданго, и заключить с ним сделку. О, его все равно повесят, но под именем Оулсвика Дженкинса. Пойдут вести, что самого заместителя помиловали, или что он погиб от несчастного случая или чего‑то подобного, и его дорогая старенькая матушка или жена с детьми получат анонимный пакет денежной компенсации, а он избежит некоторой частички позора.
А толпа получит свое повешение. Теперь, если повезло, то Беллистер сейчас чистит плевательницы; справедливость, или что‑то смутно ее напоминающее, вроде как свершилась; а общая идея этого всего сообщала, что преступления против города стоит обдумывать исключительно обладателям чугунных шей, и то только может быть.
Мойст осознал, что он трогает собственную шею. Он до сих пор иногда ночью просыпался всего через секунду после того, как под ногами разверзалась пустота…
Ветинари смотрел на него. На лице у него была не совсем улыбка, но у Мойста было вызывающее мурашки чувство, что, когда он пытался думать как Ветинари, Его Светлость скользил по этим мыслям, как какой‑нибудь большой черный паук по связке бананов и забирался туда, где его быть не должно было.
И тут Мойста озарило. Оулсвик все равно  бы не погиб. Только не с таким талантом. Он провалился бы сквозь люк в новую жизнь, совсем как Мойст. Он бы очнулся и получил ангельское предложение, в котором для Оулсвика были бы светлая комната где‑нибудь, трехразовое питание, опорожняемый по первому требованию горшок и чернила, какие только ни пожелает его душа. С точки зрения Оулсвика, он бы попал в рай. А Ветинари… получил бы лучшего в мире фальшивомонетчика, работающего на город.
Ох, проклятье. Я поступаю прямо как он. Я на пути Ветинари.
Оранжево‑золотой шарик забракованного желтка сиял на тарелке патриция.
– Ваши чудесные планы бумажных денег продвигаются? – спросил Кго Светлость. – Я так много о них слышу.
– Что? О, да. Э, я бы хотел поместить вашу голову на долларовую банкноту, если вы позволите.
– Ну конечно. Хорошее место для головы, если учесть все места, где она может оказаться.
Как шпилька, да. Я ему нужен, думал Мойст, пока совсем‑даже‑не‑угроза впитывалась в воздух. Но насколько нужен?
– Послушайте, я…
– Возможно, ваш плодородный ум может помочь мне с небольшой головоломкой, мистер Липовиг. – Ветинари промокнул губы и отодвинул стул. – Прошу вас, следуйте за мной. Стукпостук, принесите кольцо, пожалуйста. И щипцы, конечно, просто на всякий случай.
Он прошел на балкон с плетущимся позади Мойстом и облокотился о балюстраду, повернувшись спиной к туманному городу.
– Все еще очень облачно, но, думаю, солнце может выглянуть в любой момент, а вы? – спросил он.
Мойст взглянул на небо. Среди облачных валов виднелась бледно‑золотое пятно, как яичный желток. Что этот человек делал?
– Довольно скоро, да, – рискнул предположить он.
Секретарь передал Ветинари маленькую коробочку.
– Это коробка для вашего кольца с печатью, – заметил Мойст.
– Отлично, мистер Липовиг, вы, как всегда, наблюдательны! Прошу, возьмите его.
Мойст осторожно поднял кольцо. Оно было черным и у него было какое‑то странное, органическое ощущение. V, казалось, пристально смотрела на Мойста.
– Замечаете в нем что‑нибудь необычное? – поинтересовался Ветинари, внимательно наблюдая за ним.
– На ощупь теплое, – сказал Мойст.
– Да, не так ли, – согласился Ветинари. – Это оттого, что оно сделано из стигия. Его причисляют к металлам, но я твердо уверен, что это сплав, к тому же магически созданный. Дварфы иногда находят его в районе Локо, и он крайне дорогостоящий. Однажды я напишу монографию о его захватывающей истории, но в данный момент скажу только, что обычно он представляет интерес исключительно для тех, кто из‑за душевной склонности или образа жизни действует во тьме – ну и для тех, конечно, кто считает жизнь без опасностей ничего не стоящей. Видите ли, оно может убить. Под прямым солнечным светом оно за несколько секунд нагревается до температуры, при которой плавится железо. Никто не знает, почему.
Мойст поднял взгляд на подернутое дымкой небо. Яично‑желтковое сияние солнца нырнуло за очередную облачную отмель. Кольцо остыло.
– Время от времени среди юных убийц распространяется увлечение стигиевыми кольцами. Традиционно днем поверх кольца носят богато украшенную перчатку. Все дело в риске, мистер Липовиг. Дело в жизни со Смертью в кармане. Клянусь, есть люди, которые тигра за хвост дернут ради озорства. Конечно, те, кого больше волнует крутизна, а не опасность, просто носят перчатку. Как бы то ни было, меньше двух недель назад единственный в городе человек, у которого был запас стигия и который знал, как с ним работать, был убит поздно ночью. После чего убийца бросил перечно‑мятную бомбу. Как вы думаете, кто это сделал?
Я не буду смотреть вверх, думал Мойст. Это просто игра. Он хочет, чтобы я попотел.
– Что забрали? – спросил он.
– Стража не знает, потому что, видите ли, де факто  там не было того, что забрали.
– Ладно, что осталось? – сказал Мойст и подумал: он тоже не смотрит на небо…
– Несколько драгоценных камней и несколько унций стигия в сейфе, – ответил Ветинари. – Вы не спросили, как был убит этот человек.
– Как был…
– Арбалетный выстрел в голову, сам человек при этом сидел. Волнующе, мистер Липовиг?
– Значит, наемный убийца, – отчаянно сказал Мойст. – Это было запланировано. Он не выплатил долг. Может, он кому‑то мешал и пытался вытянуть за это деньги. Не хватает информации!
– Информации всегда хватает, – отрезал Ветинари. – Моя шапочка возвращается из чистки тонко подмененной, а молодой человек, который там работал, погибает в уличной драке. Здешний бывший садовник приходит сюда глухой ночью, чтобы купить довольно изношенную пару старых ботинок Стукпостука. Почему? Возможно, мы никогда не узнаем. Почему в прошлом месяце украли мой портрет из Королевской Художественной Галереи? Кому в этом польза?
– Эм, а почему в сейфе оставили стигий?
– Хороший вопрос. Ключ был в кармане убитого. Так какой у нас мотив?
– Не хватает информации! Месть? Молчание? Может, он сделал что‑то, чего не должен был? Из этой штуки можно изготовить кинжал?
– А, думаю, что вы уже теплее, мистер Липовиг. Но не насчет оружия, потому что стигий в размерах, превышающих кольцо, имеет тенденцию взрываться без предупреждения. Но он был довольно жадным человеком, это так.
– Спор насчет чего‑нибудь? – предположил Мойст. Да уж, я теплее,  благодарю! А зачем нужны щипцы? Чтобы поднять кольцо, когда оно провалится сквозь мою руку?
Свет становился ярче; он уже мог видеть бледные тени на стене, он почувствовал, как вдоль позвоночника потекла струйка пота…
– Интересная мысль. Прошу, верните мне кольцо, – сказал Ветинари, протягивая коробку.
Ха! Значит, в конце концов, это было только представление, чтобы напугать меня, подумал Мойст, рывком кладя злосчастное кольцо в коробку. Я даже никогда раньше не слышал  о стигие! Наверняка он все придумал…
Он почувствовал жар и увидел, как кольцо, падая в коробку, загорелось раскаленным белым светом. Крышка захлопнулась, оставив перед глазами Мойста фиолетовую дыру.
– Замечательно, не правда ли? – спросил Ветинари. – Кстати, я думаю, вы проявили ненужную глупость, держа его все это время. Я, знаете ли, не чудовище.
Нет, чудовища не устраивают трюков с вашими мозгами, подумал Мойст. По крайней мере, пока они все еще внутри вашей головы…
– Слушайте, насчет Оулсвика, я не хотел… – начал он, но Ветинари предостерегающе поднял руку.
– Я не знаю, о чем вы говорите, мистер Липовиг. Вообще‑то я пригласил вас сюда в качестве фактического исполняющего обязанности председателя Королевского Банка. Я хочу, чтобы вы выдали мне – иначе говоря, городу – заем в полмиллиона долларов под два процента. Вы, конечно, свободно можете отказать.
Так много мыслей толпой кинулись к экстренному выходу к голове Мойста, что осталась только одна.
Нам понадобятся банкноты побольше…
Мойст прибежал обратно к банку и кинулся прямиком к маленькой двери под лестницей. Ему нравилось в подземелье. Там было прохладно и мирно, если исключить бульканье Хлюпера и крики. Вот эта последняя часть была какой‑то неправильной, так?
Розовые отравления невольной бессонницы заплескались у него в голове, когда он вновь бросился бежать.
Бывший Оулсвик сидел на стуле, заметно гладко и чисто выбритый, за исключением маленькой острой бородки. К его голове было подсоединено что‑то вроде железного шлема, и от этой штуковины тянулись провода к какому‑то светящемуся, щелкающему устройству, понять которое захотел бы только Игорь. В воздухе пахло грозой.
– Ты что делаешь с этим бедолагой? – закричал Мойст.
– Меняю его равумение, фэр, – ответил Игорь, переключив огромный рубильник.
Шлем зажужжал. Клемм моргнул.
– Щекотно, – сказал он. – И почему‑то на вкус как клубника.
– Ты запускаешь молнию ему прямо в голову! – воскликнул Мойст. – Это варварство!
– Нет, фэр. У варваров нет таких вовмовнофтей, – мягко возразил Игорь. – Вфе, фто я делаю, фэр – это вынимаю вфе плохие вофпоминания и фкладываю их – тут он сдернул ткань, открывая большую емкость, заполненную зеленой жидкостью, в которой что‑то было обвито и закручено еще одним клубком проводков, – фюда!
– Ты складываешь его мозги в… пастернак?
– Это репа, – поправил Игорь.
– Удивительно, что только они не придумают, так? – раздался голос у локтя Мойста. Он посмотрел вниз.
Мистер Клемм, уже без шлема, лучезарно улыбнулся Мойсту. Он выглядел сияющим и проворным, как первоклассный торговец обувью. Игорю даже удалось трансплантировать костюм.
– Вы в порядке? – спросил Мойст.
– В полном!
– Как это… было?
– Трудно объяснить, – ответил Клемм. – Но звучало как запах вкуса малины.
– Правда? О. Ну тогда, полагаю, все в порядке. Вы правда чувствуете  себя хорошо? Внутри? – спросил Мойст, отыскивая жуткий подвох. Ведь должен же быть. Но Оулс… Экзорбит выглядел счастливым, полным уверенности и энергии; выглядел человеком, готовым принять все, что бросит ему жизнь и отбить это в аут.
Игорь сматывал свои провода с очень довольным видом на том, что под всеми шрамами, наверное, было его лицом.
Мойст почувствовал укол вины. Он был убервальдским мальчишкой, который прошел через Вилинюское Ущелье так же, как и все остальные, пытаясь накопить свое состояние – поправка: состояние всех остальных – и у него не было права перенимать модное на равнинах предубеждение против клана Игорей. В конце концов, разве они просто не воплощали на практике то, во что, как они заявляли, верили столько священников и жрецов: что тело – это просто довольно тяжелый костюм из дешевых материалов, надетый на невидимую бессмертную душу, и, следовательно , менять кусочки как запчасти было не хуже, чем держать лавчонку поношенной одежды? Постоянным источником уязвленного изумления Игорей было то, что люди никак не могли понять, что это было и разумно, и экономно. По крайней мере, люди не хотели понимать до того момента, пока не промахивался топор и людям нужен был кто‑то, кто быстро может протянуть руку помощи. В такой момент даже Игорь подходил.
В основном они выглядели… полезными. Игори, с их способностью не замечать боль, прекрасными вспомогательными средствами врачевания и чудесным умением выполнять операции на себе с помощью зеркальца, возможно, могут и не  выглядеть как коренастые слуги, которых на месяц оставили под дождем. Все Игорины выглядели сногсшибательно, но обязательно было что‑нибудь такое – красиво изогнутый шрам под одним глазом, браслет декоративного шва на запястье – что вызывало особый Вид. Это приводило в замешательство, но сердце у Игорей всегда на месте. Или одно из них, по крайней мере.
– Ну, э… хорошая работа, Игорь, – проговорил Мойст. – Так вы готовы приступить к работе над долларовой банкнотой, мистер, э, Клемм?
Улыбка мистера Клемма так и лучилась.
– Уже готово! – провозгласил он. – Сделал этим утром!
– Не может быть!
– Еще как сделал! Идите сюда и посмотрите! – человечек подошел к столу и поднял листок бумаги.
Банкнота сверкала золотым и фиолетовым. Она испускала деньги лучами. Она, казалось, парила над бумагой как маленький ковер‑самолет. Она говорила о благосостоянии, и тайне, и традиции…
– Мы сделаем так много денег! – воскликнул Мойст. Ох, лучше бы нам это сделать, добавил он про себя. Нам понадобится напечатать по крайней мере 600,000 таких, пока я не смогу изобрести банкноты большего достоинства.
Но вот она лежит, такая прекрасная, что хочется плакать, сделать еще много таких и положить их в свой бумажник.
– Как ты сделал ее так быстро?
– Ну, очень большая часть этого всего – просто геометрия, – объяснил мистер Клемм. – Мистер Игорь был так добр, что сделал мне прибор, который с этим здорово помог. Пока, конечно, еще не все закончено, и я еще даже не начал оборотную сторону. Вообще‑то, думаю, займусь этим прямо сейчас, пока голова свежая.
– Думаете, сможете сделать еще лучше ? – спросил Мойст в благоговении перед гением.
– Я чувствую себя таким… Полным энергии! – отозвался Клемм.
– Думаю, это от электрических флюидов, – предположил Мойст.
– Нет, я имею в виду, что сейчас я ясно вижу, что необходимо сделать! Раньше все было как какой‑то ужасный груз, который мне нужно было поднять, но теперь все легко и ясно!
– Ну, рад это слышать, – сказал Мойст, хотя был не совсем в этом уверен. – Прошу меня извинить, мне надо управлять банком.
Он проследовал сквозь анфиладу арок и вошел в главный зал через неприметную дверь, чуть не столкнувшись с Бентом.
– А, мистер Липовиг, я уже думал, куда вы…
– Что‑то важное, мистер Бент?
Главный кассир выглядел оскорбленным – как будто он когда‑то тревожил Мойста из‑за чего‑то неважного.
– Снаружи у Монетного Двора много людей, – сообщил он. – С троллями и телегами. Они говорят , что вы хотели, чтобы они установили – Бент содрогнулся – Печатный механизм!
– Все правильно, – сказал Мойст. – они от Тимера и Спулса. Мы должны печатать деньги здесь. Это выглядит более официально и так мы сможем следить за тем, что будет выходить наружу.
– Мистер Липовиг. Вы превращаете банк в… в цирк!
– Ну, это я – человек с цилиндром, мистер Бент, так что получается, что я инспектор манежа! – Мойст сказал это со смешком, чтобы немного разрядить обстановку, но лицо Бента внезапно стало грозовой тучей.
– Правда, мистер Липовиг? А кто вам сказал, что инспекторы манежа управляют цирком? Вы очень ошибаетесь, сэр! Почему вы забываете про остальных участников?
– Потому что они не знают, в чем суть банка. Пойдемте со мной в Монетный Двор, ладно?
Он зашагал через главный зал, хотя ему приходилось увертываться и петлять между очередями.
– А вы знаете, в чем суть банка, так, сэр? – произнес Бент, следуя за Мойстом своим отрывистым фламинговым шагом.
– Я учусь. Почему у нас на каждого служащего по очереди? – спросил Мойст. – Это значит, что если какой‑то клиент займет много времени, то всей очереди придется ждать. Потом они начнут скакать из одной очереди в другую, а потом вы узнаете, что у кого‑то обнаружилась ужасная травма головы. Поставьте всех в одну большую очередь и скажите подходить к первому освободившемуся служащему. Люди не возражают против длинных очередей, если видят, что они движутся… Извините, сэр!
Это было сказано клиенту, с которым он столкнулся. Человек восстановил равновесие, осклабился на Мойста, и голосом из прошлого, которое должно было остаться захороненным, произнес:
– Да ведь это же мой старый друг Альберт. Делишки у тя хорошо идут, так оно? – посетитель выплевывал слова сквозь плохо подходящие зубы. – Ты в швоем коштюме из швета!
Прошлая жизнь Мойста промелькнула у него перед глазами. Ему даже не требовалось для этого умирать, хотя чувство у него было такое, что он вот‑вот так и сделает.
Это был Криббинс! Это мог быть только Криббинс!
Одним мешком с песком за другим, память Мойста оглушала его. Зубы! Эти чертовы вставные зубы! Они были гордостью и радостью этого человека. Он вытащил их в качестве трофея изо рта старика, которого ограбил, пока бедняга лежал, умирая от страха! Он шутил, что у зубов есть собственный разум! И они плевались, и щелкали, и чмокали, и так плохо вставлялись, что однажды даже развернулись и укусили его за горло!
Он часто их вынимал и разговаривал с ними! И, аарх, они были такими старыми, запачканными, вырезанными из моржовых бивней, а пружина была такой сильной, что иногда откидывала верхнюю половину головы человека назад так, что можно было заглянуть ему в нос!!
Все вернулось, как некачественная устрица.
Он был просто Криббинсом. Никто не знал его первого имени. Мойст объединился с ним где‑то десять лет назад, и одной зимой в Убервальде они провели одно дело со старым наследством. Он был намного старше Мойста, но у него была серьезная проблема личного характера, из‑за которой от него тянуло безумием.
И он был кошмарен за работой. У профессионалов есть гордость. Должны быть люди, которых ты не грабишь, и вещи, которые не крадешь. И должен быть стиль. Если у вас нет стиля, вы никогда не взлетите.
У Криббинса не было стиля. Он не был жестоким, разве что если не было абсолютно никаких шансов на возмездие, но у этого человека была какая‑то общая отчаянная вкрадчивая злоба, которая очень угнетала Мойста.
– Какая‑то проблема, мистер Липовиг? – спросил Бент, сверля взглядом Криббинса.
– Что? О… Нет… – сказал Мойст. Это шантаж, подумал он. Та чертова картинка в газете. Но он ничего не может доказать, ни единого факта.
– Вы ошиблись, сэр, – обратился к нему Мойст. Он поглядел по сторонам. Очереди продвигались, и никто не обращал на них никакого внимания.
Криббинс склонил голову набок и посмотрел на Мойста заинтересованным взглядом.
– Ошибся, шэр? Может быть. Может, и ошибся. Дорожная жизнь, каждый день новые приятели, знаете – ну, нет, не знаете ведь, пошкольку вы не Альберт Шпэнглер. Хотя жабавно, потому што у вас его улыбка, сэр, трудно ижменить улыбку, а ваша улыбка, она как бы перед лицом, как будто бы вы иж‑жа нее глядите чавк. Прямо как юный Альберт улыбалшя. Шветлая у него была голова, очень быстрый, очень быштрый парень, я научил его всему, что знал.
… И ушло на это около десяти минут, подумал Мойст, и год на то, чтобы кое‑что из этого забыть. Это такие, как ты, создают преступникам дурную славу…
– Конешно, начинаешь думать, а может ли леопард шменить швою шкуру? Мог этот штарый жулик, которого я жнал штолько лет назад, бросить широкий и извилистый путь ради прямого и узкого? – он бросил взгляд на Мойста и поправился: – Упш! Нет, конечно, вы не могли, пошкольку никогда раньше меня не видели. Но я погорел в Псевдополисе, видите ли, был брошен в каталажку за злокозненное праздношатание – именно там я пришёл к Ому.
– Почему? Что он сделал? – это было глупо, но Мойст не мог устоять.
– Не усмехайтесь, сэр, не усмехайтесь, – торжественно сказал Криббинс. – Я теперь другой человек, другой человек. Моя обязанность в том, чтобы нести благую весть, шэр.
Тут со скоростью змеиного языка Криббинс вытащил из своей засаленной куртки помятую жестянку.
– Мои преступления тяготят меня, как раскаленные цепи, сэр, как цепи, но я – человек, рвущийся избавиться от ноши добрыми делами и раскаянием, последнее – самое важное. Мне много надо снять с груди, прежде чем смогу спать спокойно, сэр, – он погремел жестянкой. – Для детишек, сэр?
Наверное, вышло бы лучше, если бы я не видел, как ты раньше это проделываешь, подумал Мойст. Раскаивающийся вор – это, должно быть, одна из старейших уловок в книге. Он сказал:
– Ну, я рад это слышать, мистер Криббинс. Жаль, что я не ваш старый друг, которого вы ищете. Позвольте мне дать вам пару долларов… Для детишек.
Монеты звякнули о дно жестянки.
– Сердечно благодарю вас, мистер Спэнглер, – сказал Криббинс.
Мойст сверкнул быстрой улыбкой.
– Вообще‑то я не мистер Спэнглер, мистер…
Я назвал его Криббинсом! Вот только что! Я назвал его Криббинсом! Он говорил мне свое имя? Он заметил? Он должен был заметить! 
– …Прошу прощения, я имел в виду святой отец, – выдавил он, и обычный человек не заметил бы крошечной паузы и весьма ловкой замены. Но Криббинс не был обычным.
– Спасибо, мистер Липовиг, – сказал он, и Мойст слышал выделенное „мистер“ и взрывоподобное сардоническое „Липовиг“. Они значили „Попался!“
Криббинс подмигнул Мойсту и побрел через главный зал, потрясывая своей жестянкой, его зубы аккомпанировали ему смесью ужасных зубных шумов.
– Горе, трижды горе! сзсс тому, кто крадет ш помощью$7
– Я позову охрану, – твердо заявил Бент. – Мы не пускаем попрошаек в банк.
Мойст схватил его за руку.
– Нет, – быстро сказал он. – Только не когда здесь столько народу. Плохое обращение с представителем духовенства и все такое. Это будет нехорошо выглядеть. Думаю, он скоро уйдет.
Теперь он даст мне время тушиться от тревоги, подумал Мойст, пока Криббинс небрежно продвигался к выходу. Такая у него манера. Он растянет все. А потом будет требовать денег, снова и снова.
Ладно, но что Криббинс может доказать ? А нужны ли доказательства? Если он начнет рассказывать об Альберте Спэнглере, все может плохо обернуться. Бросит ли его Ветинари на съедение волкам? Он может. Он наверняка так и сделает. Шляпу можно поставить на то, что он не стал бы начинать всю игру с перерождением без кучи запасных планов.
Ну, по крайней мере, у него было какое‑то время. Криббинс не убивает быстро. Ему нравится смотреть, как люди извиваются.
– Вы в порядке? – голос Бента вернул Мойста в реальность.
– Что? О, все хорошо, – сказал он.
– Знаете, вам не следует поощрять здесь людей такого сорта.
Мойст встряхнулся.
– Вы правы насчет этого, мистер Бент. Пойдемте в Монетный Двор, хорошо?
– Да, сэр. Но я предупреждаю вас, мистер Липовиг, этих людей не покорить красивыми словами!
– Инспекторы… – проговорил мистер Теневой десять минут спустя, перекатывая слово во рту, как конфету.
– Мне нужны люди, которые ценят высокие традиции Монетного Двора, – сообщил Мойст, не добавив: как, например, делать монеты очень, очень медленно и забирать работу с собой домой.
– Инспекторы, – опять сказал мистер Теневой. За его спиной, Люди Отделов, держа в руках свои кепки, безотрывно смотрели на Мойста, как совы, кроме того времени, когда говорил мистер Теневой – тогда они смотрели на затылок этого человека.
Они все были в официальном отделе мистера Теневого, встроенном высоко в стене, как ласточкино гнездо. Каждый раз, когда кто‑то двигался, отдел скрипел.
– И, конечно, кому‑то из вас все равно надо будет связываться с надомниками, – продолжил Мойст. – Но в целом вашей работой будет следить за тем, чтобы люди мистера Спулса прибывали вовремя и вели себя как следует, а также поддерживать должную безопасность.
– Безопасность, – произнес мистер Теневой, будто бы пробуя на вкус это слово. Мойст увидел мерцание злобного огня в глазах Людей. Свет этот говорил: эти гаденыши захватят наш Монетный Двор, но им придется пройти через нас,  чтобы выйти наружу. Хо‑хо!
– И, конечно, можете оставить отделы, – сказал Мойст. – У меня есть и планы на памятные монеты и другие вещи, так что ваши умения не пропадут даром. Ну как, справедливо, сойдет?
Мистер Теневой посмотрел на своих товарищей, а потом опять на Мойста.
– Нам бы хотелось это обсудить, – попросил он.
Мойст кивнул ему и Бенту и первым спустился по скрипящей раскачивающейся лестнице на пол Монетного Двора, где уже складывались части нового печатного станка. Бент слегка вздрогнул, когда увидел их.
– Они это, знаете ли, не примут, – сказал он с неприкрытой надеждой в голосе. – Они делали здесь вещи неизменным способом сотни лет! И они искусные мастера!
– Как и люди, которые делали ножи из кремня, – отозвался Мойст. Честно говоря, он изумился сам себе. Должно быть, все дело в столкновении с Криббинсом. От этого мозги пустились в гонку.
– Слушайте, мне не нравится, когда навыки не используются, – сказал он, – но я дам им более высокую зарплату, и достойную работу, и пользование отделами. Они за сотню лет не получат такого предложения…
Кто‑то спускался по шатающейся лестнице. Мойст распознал его как Юного Альфа, которому, что удивительно, удалось устроиться в Монетный Двор, будучи слишком молодым, чтобы бриться, но определенно достаточно взрослым, чтобы обзавестись прыщами.
– Э, Люди спрашивают, а значки будут? – спросил мальчик.
– Вообще‑то, я подумывал об униформе, – сказал Мойст. – Серебреный нагрудник с городским гербом и легкая серебряная кольчуга, чтобы внушительно выглядеть, когда у нас посетители.
Мальчик вытащил из кармана бумажку и сверился с ней.
– А как насчет блокнотов с зажимами? – продолжил он.
– Несомненно, – ответил Мойст. – И еще свистки.
– И, э, насчет отделов это точно, так?
– Я человек слова, – заверил его Мойст.
– Вы человек многих  слов, мистер Липовиг, – заметил Бент, когда мальчик полез обратно по качающимся ступеням, – но, боюсь, они приведут нас к краху. Банку нужны солидность, надежность… все, что представляет собой золото!
Мойст развернулся. День выдался не очень хороший. Ночь тоже выдалась не очень хорошая.
– Мистер Бент, если вам не нравится то, что я делаю, вы можете свободно оставить нас. Вы получите хорошие рекомендации и всю положенную вам плату!
Бент выглядел так, словно ему нанесли пощечину.
– Оставить банк? Оставить  банк? Как я могу такое сделать? Как вы смеете?
Над ними распахнулась дверь. Они посмотрели вверх. Люди Отделов торжественной процессией спускались по ступеням.
– Теперь посмотрим, – прошипел Бент. – Это люди значительного достоинства. Им не нужно ваше безвкусное предложение, мистер… Инспектор манежа!
Люди дошли до подножия лестницы. Без единого слова все они посмотрели на мистера Теневого, за исключением мистера Теневого, который смотрел на Мойста.
– Отделы остаются, так? – произнес он.
– Вы уступаете? – ошеломленно спросил мистер Бент. – После сотен лет?
– Ну‑у, – протянул мистер Теневой, – мы с ребятами тут потолковали и, ну, в такое время надо думать о крыше над головой, о своем отделе. И с надомниками все будет в порядке, так?
– Мистер Теневой, я за элим пойду на баррикады, – заверил Мойст.
– И мы прошлой ночью поговорили с некоторыми ребятами из Почты, и они сказали, что мы можем доверять слову мистера Липовига, потому что он прямой, как штопор.
– Штопор? – в шоке повторил Бент.
– Да, мы про это тоже спросили, – сказал Теневой. – И они ответили, что действует он закручено, но это ничего, потому что чертовски хорошо вытаскивает пробки!
Лицо мистера Бента потеряло всякое выражение.
– О, – произнес он. – Это явно какая‑то заморачивающая здравое суждение шутка, которую я не понимаю. Прошу меня извинить, у меня очень много работы, к которой необходимо приступить.
С поднимающимися и падающими ступнями, как будто он шел по какой‑нибудь движущейся лестнице, мистер Бент отрывисто и спешно удалился.
– Очень хорошо, джентльмены, спасибо за ваш воодушевленный настрой, – сказал Мойст, глядя на отступающую фигуру, – а я со своей стороны сегодня же закажу эти униформы.
– Вы быстрый ходок, Начальник, – заметил мистер Теневой.
– Стой на месте и твои ошибки тебя нагонят! – отозвался Мойст. Они засмеялись, потому что это он сказал это, но в его памяти всплыло лицо Криббинса, и бессознательно он сунул руку в карман, нащупав дубинку. Теперь ему надо бы научиться, как ею пользоваться, потому что оружие, которое держишь и не знаешь, как им пользоваться, принадлежит врагу.
Он купил ее – почему? Потому что это как отмычки: символ, чтобы доказать пусть даже и только себе, что он не сдался, не совсем, что часть его все еще была свободна. Это было как заготовки для отличительных признаков, как планы побега, как тайники с деньгами и одеждой. Они говорят ему о том, что в любой день он может бросить все это, раствориться в толпе, распрощаться с бумажной работой, расписанием и бесконечной, бесконечной недостаточностью.
Они говорили ему, что он может бросить все, когда захочет. В любой час, в любую минуту, в любую секунду. И потому, что мог, он этого не делал… Каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Должна быть причина, почему так.
– Мистер Липовиг! Мистер Липовиг! – молодой служащий, лавируя и увертываясь, промчался сквозь суету Монетного Двора и, задыхаясь, остановился перед Мойстом.
– Мистер Липовиг, там в зале вас хочет увидеть одна дама, и мы три раза поблагодарили ее за то, чтоб она здесь не курила, а она все равно это делает!
Изображение злосчастного Криббинса исчезло и заменилось намного лучшим.
Ах, да. Вот  по какой причине.
Мисс Адора Белль Добросерд, известная Мойсту как Шпилька, стояла в середине зала банка. Мойст просто пошел на дым.
– Привет тебе, – сказала она, и на этом все. – Можешь избавить меня от всего этого? – она указала своей некурящей рукой. Персонал многозначительно окружил ее высокими медными пепельницами, полными белого песка.
Мойст сдвинул парочку и выпустил ее.
– Как прошло… – начал он, но она перебила его.
– Можем поговорить по дороге.
– Куда мы идем? – с надеждой спросил Мойст.
– Незримый Университет, – ответила Адора Белль, направляясь к двери. У нее на плече была большая плетеная сумка. Похоже, набитая соломой.
– Значит, не на обед? – уточнил Мойст.
– Обед может подождать. Это важно.
– О.
В Незримом Университете, где каждый  прием пищи очень важен, действительно  было время обеда. Здесь было сложно найти такое время, в котором не происходила какая‑нибудь трапеза. Библиотека была необычно пуста, и Адора Белль подошла к ближайшему волшебнику, который не казался поглощенным какой‑либо деятельностью и объявила:
– Я хочу сейчас же увидеть Комод Диковин!
– Не думаю, что у нас есть что‑то подобное, – сказал волшебник. – Чей он?
– Пожалуйста, не лгите. Меня зовут Адора Белль Добросерд, так что, как можешь себе представить, у меня очень короткое терпение. Мой отец привел меня с собой, когда вы все попросили его прийти и взглянуть на Комод около двадцати лет назад. Вы хотели понять, как работают дверцы. Кто‑то должен помнить. Это была большая комната. Очень большая комната. И было много, очень много выдвижных ящиков. И самое забавное в них было то…
Волшебник быстро вскинул руки, как бы предотвращая дальнейшие слова.
– Можете подождать одну минутку? – попросил он.
Они подождали пять. Время от времени из‑за книжных шкафов посмотреть на них выглядывала остроконечно‑шляпная голова и сразу же ныряла обратно, если думала, что ее заметили.
Адора Белль зажгла свежую сигарету. Мойст указал на знак, который говорил: „Если вы курите , благодарим за удар вас по голове“.
– Это только для виду, – сказала Адора Белль, выдыхая поток голубого дыма. – Все волшебники дымят, как печные трубы.
– Но не здесь, как я заметил, – возразил Мойст. – И, может быть, это из‑за всех этих легко воспламеняемых книг? Может, это и хорошая идея…
Он почувствовал свист воздуха и почуял дух джунглей, когда что‑то тяжелое качнулось над головой и исчезло вверх, в сумрак, только теперь оставляя за собой след голубого дыма.
– Эй, кто‑то забрал мою… – начала было Адора Белль, но Мойст столкнул ее с пути, как только нечто вновь качнулось на них и банан сшиб его шляпу.
– Они здесь немного более определенны насчет таких вещей, – сказал он, подбирая свой цилиндр. – Если от этого как‑то легче, то Библиотекарь наверняка намеревался  попасть в меня. Он может быть довольно галантным.
– А, вы мистер Липовиг, я узнал костюм! – воскликнул старый волшебник, который явно надеялся на то, что он появился как по волшебству, но вообще‑то он возник из‑за книжного шкафа. – Я знаю, что я здесь Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий за мои грехи. А вы, ахаха, методом исключения, выходит, Мисс Добросерд, та, кто помнит Комод Диковин? – Завкафедрой Беспредметных Изысканий подступил ближе с заговорщицким видом и понизил голос. – Возможно, я смогу убедить вас забыть об этом?
– Ни единого шанса, – отрезала Адора Белль.
– Понимаете, нам нравится думать об этом как об одном из наших самых бережно хранимых секретов…
– Хорошо. Я помогу вам сохранить его, – отозвалась Адора Белль.
– И ничего из того, что я скажу, не заставит вас передумать?
– Я не знаю, – ответила Адора Белль. – Может, абракадабра? Захватили свою книгу заклинаний?
Это впечатлило Мойста. Она могла быть такой… колючей.
– О… такого  рода дама, – устало произнес Завкафедрой Беспредметных Изысканий. – Современная . Ну ладно, думаю, в таком случае вам лучше пойти со мной.
– К чему это все, прошу? – прошипел Мойст, когда они последовали за волшебником.
– Мне нужно кое‑что перевести, – ответила Адора Белль. – И быстро.
– Ты разве не рада меня видеть?
– О да. Очень. Но мне нужно кое‑что быстро перевести.
– И эта комодная штука может помочь?
– Возможно.
– „Возможно“? „Возможно“ может подождать до обеда, нет? Если бы было „Несомненно“, тогда я бы еще видел смысл…
– О боги, боюсь, я опять заблудился, и не по своей вине, должен добавить, – проворчал Завкафедрой Беспредметных Изысканий. – Боюсь, они продолжают менять параметры и так они протекают. Я не знаю, со всем этим в наши времена свою дверь уже своей нельзя назвать…
– Что у вас были за грехи? – спросил Мойст, отступившись от Адоры Белль.
– Пардон? О боги, что это за пятно на потолке? Наверное, лучше не знать…
– Какие грехи вы совершили, чтобы стать Завкафедрой Беспредметных Изысканий? – продолжал допытываться Мойст.
– О, я обычно так говорю ради того, чтобы что‑то сказать, – ответил волшебник, приоткрывая и вновь быстро захлопывая дверь. – Но прямо сейчас я склонен думать, что, наверное, совершил парочку, и они, должно быть, были громадными . В данный момент это, конечно, весьма невыносимо. Говорят, что все во всей проклятой Вселенной технически не поддается определению, но что я должен со всем этим делать? И, конечно, этот чертов Комод опять разворачивает все вокруг. Я думал, пятнадцать лет назад мы видели его в последний раз… О, да, и еще кальмар, мы этим, вообще‑то, немного озадачены… А, вот нужная дверь. – Завкафедрой принюхался. – И она на двадцать пять футов дальше, чем должна быть. Что я вам говорил…
Дверь отворилась, и дальше нужно было сообразить, с чего же начать. Мойст предпочел позволить челюсти упасть, что было просто и ясно.
Комната была больше, чем ей следовало бы. Никакой комнате не следует быть больше мили длиной, особенно когда к ней вел вполне заурядный, если не обращать внимания на гигантского кальмара, коридор, и по обе стороны у него были совершенно нормальные комнаты. И такого высокого потолка, что вы его не можете увидеть, тоже быть не должно. Это все просто не должно влезать.
– Вообще‑то это довольно легко сделать, – заметил Завкафедрой Беспредметных Изысканий, когда они воззрились на все это. – По крайней мере, мне так сказали, – тоскливо добавил он. – Видимо, если ужать время, можно расширить пространство.
– Как они это делают? – спросил Мойст, уставившись на… структуру, которой являлся Комод Диковин.
– С гордостью сообщаю, что не имею даже смутного представления, – ответил Завкафедрой. – Боюсь, я несколько теряюсь примерно с тех пор, как мы перестали использовать оплывшие свечи. Я знаю, технически это мое отделение, но мне показалось лучшим оставить их в покое. Они все стоят на том, чтобы пытаться объяснить вещи, что, конечно, не помогает…
Мойст, если у него и была хоть какая‑то картинка в уме, ожидал увидеть Комод. В конце концов, так он и назывался, да? Но то, что заполняло большую часть невозможной комнаты, было деревом, общей формой похожее на древний разросшийся дуб. Причем зимнее дерево – листьев на нем не было. А затем, как только разум уловил знакомую, дружелюбную схожесть, становилось понятно, что на самом деле дерево состояло из выдвижных ящиков. Они оказались деревянными, но от этого было не легче.
Высоко на том, что можно было назвать ветками, волшебники на метлах были заняты кто‑знает‑чем. Они напоминали насекомых.
– Немного шокирует, когда видите такое в первый раз, не так ли? – раздался дружелюбный голос.
Мойст обернулся и увидел молодого волшебника – по крайней мере, молодого по стандартам волшебников. У него были круглые очки, блокнот с зажимами и сияющее выражение того рода, который говорит: Я наверняка знаю больше, чем вы можете себе представить, но я все равно довольно‑таки рад говорить даже с такими, как вы.
– Вы Думминг Тупс, так? – сказал Мойст. – Единственный в университете, кто делает какую‑то работу?
Остальные волшебники повернулись, услышав это, а Думминг покраснел.
– Это совсем неправда! На мне такой же вес работы, как и на всех остальных членах преподавательского состава! – возразил он голосом, в котором был легкий намек, предполагавший, что остальные члены преподавательского состава слишком много заботились о весе и слишком мало – о работе. – Я за свои грехи назначен главным в Комодном Проекте.
– Почему? Что вы  сделали? – спросил Мойст, не слишком уверенно стоя на ногах на почве грехов. – Что‑то еще хуже?
– Э, вызвался принять проект, – ответил Думминг. – И должен сказать, что за последние шесть месяцев мы узнали больше, чем за прошедшие двадцать пять лет. Комод – это воистину поразительный артефакт.
– Где вы его нашли?
– На чердаке, он был засунут за коллекцию сушеных лягушек. Мы думаем, много лет назад люди сдались и перестали пытаться заставить его работать. Конечно, это было в эру оплывших свечей, – поведал Думминг, получив в ответ фырканье от Заведующего Кафедрой Беспредметных Изысканий. – От современной техномантии гораздо больше проку.
– Ну ладно, – сказал Мойст. – для чего оно нужно? 
– Мы не знаем.
– Как оно действует?
– Мы не знаем.
– Откуда оно взялось?
– Мы не знаем.
– Ну, похоже, что на этом все, – саркастически произнес Мойст. – О, нет, последнее: что это такое? И позвольте сказать, я сгораю от любопытства.
– Это, возможно, неправильный вопрос, – качая головой, отозвался Думминг. – Технически это, похоже, классический Мешок Содержания, но с n‑ным числом отверстий, где n – это количество объектов во одиннадцатимерной вселенной, при условии, что объекты не живые, не розовые и помещаются в кубический ящик со стороной 14,14 дюймов, разделенные на P.
– Что такое P?
– Это, возможно, неправильный вопрос.
– Когда я была маленькой девочкой, это была просто волшебная коробка, – вмешался мечтательный голос Адоры Белль. – Она была в гораздо более маленькой комнате, и когда ее несколько раз разложили, внутри была нога голема.
– А, да, в третьей итерации – в те дни не могли продвинуться намного дальше. Теперь, конечно, мы можем управлять рекурсией и направленным складыванием, которое действенно снижает побочное ящикование до 0,13 процента, а это двенадцатикратное улучшение за один только прошлый год!
– Это великолепно! – воскликнул Мойст, чувствуя, что это было меньшим из того, что он мог сделать.
– Желает ли Мисс Добросерд вновь взглянуть на объект? – спросил Думминг, понижая голос. У Адоры Белль все еще был рассеянный взгляд.
– Я думаю, да, – ответил Мойст. – Она очень интересуется големами.
– Мы в любом случае на сегодня собирались складываться, – сказал Думминг. – Ничего страшного, если по дороге достанем Ступню.
Он поднял со скамьи большой мегафон и поднес его к губам.
– КОМОД ЗАКРЫВАЕТСЯ ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ, ДЖЕНТЛЬМЕНЫ. ВСЕМ ИССЛЕДОВАТЕЛЯМ ПРОЙТИ В БЕЗОПАСНУЮ ЗОНУ, ПОЖАЛУЙСТА. ТАМ ВСТАНЬТЕ ИЛИ КУБОМ СТАНЬТЕ!
– Там встаньте или кубом станьте? – переспросил Мойст, когда Думминг опустил мегафон.
– О, пару лет назад кто‑то не обратил внимание на предупреждение и, эм, когда Комод сложился, этот кто‑то временно стал диковиной.
– Вы имеете в виду, что он оказался внутри четырнадцатидюймого куба? – ужаснулся Мойст.
– В основном. Послушайте, мы на самом деле  будем очень счастливы, если вы никому не расскажете про комод, спасибо. Мы знаем, как им пользоваться – ну, мы так думаем, но, может быть, это не тот способ, которым им предполагалось пользоваться. Мы не знаем, зачем он нужен, как вы это сказали, или кто его соорудил, или даже эти ли вопросы вообще нужно задавать. В нем ничего не превышает четырнадцати квадратных дюймов, но мы не знаем, почему это так или кто решает, что вещи являются диковинными, и мы определенно не знаем, почему в нем нет ничего розового. Это все очень смущает. Я уверен, что вы умеете хранить секреты, мистер Липовиг?
– Вы поразитесь, насколько.
– О? Почему?
– Это неправильный вопрос.
– Но вы знаете кое‑что весьма важное о Комоде, – заявила Адора Белль, очевидно, очнувшись. – Вы знаете, что он собран не для девочки в возрасте между четырьмя и, м‑м, одиннадцатью годами, или не ею самой.
– Откуда это мы такое знаем?
– Нет розового. Поверьте мне. Никакая девочка в таком возрасте не обойдется без розового.
– Вы уверены? Это замечательно! – воскликнул Думминг, делая пометку в своем блокноте. – Это определенно ценное знание. Ну что ж, давайте тогда достанем Ступню?
Волшебники, бывшие верхом на метлах, теперь спустились вниз. Думминг прочистил горло и снова поднял мегафон.
– ВСЕ ВНИЗУ? ЗАМЕЧАТЕЛЬНО. ГЕКС – БУДЬ ТАК ДОБР, СКЛАДЫВАЙ, ПОЖАЛУЙСТА!
Некоторое время стояла тишина, а затем у потолка стал нарастать отдаленный грохот. Звук был такой, будто боги тасовали деревянные игральные карты, которые оказались высотой в милю.
– Гекс – это наше думающее устройство, – объяснил Думминг. – Без него мы бы едва ли вообще обнаружили ящик.
Грохотание стало громче и быстрее.
– У вас могут заболеть уши, – предупредил Думминг, говоря все громче и громче. – Гекс старается контролировать скорость, но вентиляторам требуется определенное время, чтобы вернуть в комнату воздух. ПОНИМАЕТЕ, ОБЪЕМ КОМОДА МЕНЯЕТСЯ ОЧЕНЬ БЫСТРО!
Это было выкрикнуто в попытке заглушить гром закрывающихся ящиков. Они захлопывались сами собой слишком быстро для человеческого глаза, сооружение снижалось, складывалось, съеживалось, с громыханием уменьшалось до размеров дома, сарая и, наконец, посреди огромного пространства – если только оно не было каким‑нибудь временем – оказался маленький отполированный комод, шириной примерно в полметра, стоявший на красивых резных ножках.
Двери комода щелкнули, запершись.
– Медленно раскрой до экземпляра 1,109, ‑ приказал Думминг в звенящей тишине.
Двери раскрылись. Изнутри выдвинулся длинный ящик.
И продолжил выдвигаться.
– Просто следуйте за мной, – сказал Думминг, медленно направляясь к Комоду. – Это абсолютно безопасно.
– Э, ящик длиной в сотню ярдов только что выехал из шкафа размером примерно в четырнадцать дюймов, – сообщил Мойст на тот случай, если заметил только он.
– Да. Так оно и происходит, – ответил Думминг, когда ящик где‑то наполовину задвинулся обратно. На боку ящика, увидел Мойст, был ряд других выдвижных ящиков. Так ящики открывались… Из ящиков. Конечно, подумал Мойст, в одиннадцатимерном пространстве так думать неправильно.
– Это как головоломка‑пятнашки, – сказала Адора Белль, – но только здесь намного больше направлений для движения.
– Это очень наглядная аналогия, прекрасно помогающая пониманию, являющаяся в то же время, говоря прямо, во всех возможных смыслах неправильной, – отозвался Думминг.
Глаза Адоры Белль сузились. У нее уже десять минут не было сигареты.
Длинный ящик вытолкнул под нужным углом еще один ящик. На боку этого располагалось, да, еще больше ящиков. Один из них тоже медленно вытянулся.
Мойст рискнул и постучал по тому, что оказалось совершенно обыкновенным деревом. И оно издавало совершенно обыкновенный звук.
– Мне беспокоиться насчет того, что я только что видел ящик, двигающийся сквозь другой ящик? – спросил он.
– Нет, – ответил Думминг. – Комод пытается придать четырехмерный смысл тому, что происходит в одиннадцати или, возможно, десяти измерениях.
– Пытается? Вы имеете в виду, что он живой?
– А‑ха! Правильный вопрос!
– Но я готов поспорить, что вы не знаете ответ.
– Вы правы. Но признайте, что это интересный вопрос, чтобы не знать на него ответ. И, да, вот и Ступня. Удержи и закрой, пожалуйста, Гекс.
Ящики с куда более быстрой и менее драматичной, чем раньше, последовательностью громыханий сложились обратно в себя, и вновь Комод стал выглядеть скромным, древним и слегка кривоногим. На ножках у него были маленькие когти, эта манера мебельщиков всегда раздражала Мойста своей низкосортностью. Они что, думали, что эти шкафы по ночам передвигались? Хотя этот Комод, может, и впрямь так делал.
И двери комода открылись. Внутри, едва помещаясь, угнездилась ступня голема, по крайней мере, большая ее часть.
Когда‑то големы были красивыми. Когда‑то, наверное, лучшие из скульпторов создавали их на вызов прекраснейшим из статуй, но с тех пор множество неумелых людей, кто едва мог слепить из глины змею, выяснили, что просто сварганить материал в форму огромного нескладного пряничного человека годилось точно так же.
Эта ступня была кого‑то из раннего вида. Она была сделана из похожего на глину белого фарфора, с рельефными узорами желтого, черного и красного цвета. На маленькой медной табличке перед ней было по‑убервальдски вырезано: „Ступня Хмнианского Голема, Срединный Период“.
– Ну, кто бы не создал Комод, он из…
– Любой, кто смотрит на ярлыки, видит их на своем родном языке, – устало перебил его Думминг. – Если верить покойному Профессору Флиду, то отметки, очевидно, указывают на то, что она действительно происходит из города Хм.
– Хм? – спросил Мойст. – Хм что? Они не были уверены, как назвать это место?
– Просто Хм, – ответил Думминг. – Очень древний город. Где‑то шестьдесят тысяч лет, я думаю. Времен Глиняной Эры.
– Первые изготовители големов, – произнесла Адора Белль. Она сняла с плеча сумку и принялась копаться в соломе.
Мойст постучал по ступне. Она казалась толщиной в яичную скорлупу.
– Это какая‑то керамика, – сообщил Думминг. – Никто не знает, как они ее делали. Хмнианцы даже корабли  из этого изготавливали.
– И они плавали?
– До определенного времени, – ответил Думминг. – В любом случае, город был полностью уничтожен во время первой войны с ледяными гигантами. Теперь там ничего нет. Мы думаем, что ступню поместили в Комод очень давно.
– Или, может, откопают когда‑нибудь в будущем? – предположил Мойст.
– Такое вполне возможно, – серьезно ответил Думминг.
– Но в таком случае, не будет ли это некоторой проблемой? Я имею в виду, разве она может быть одновременно и в земле, и внутри Комода?
– Это, мистер Липовиг…
– Неправильный вопрос?
– Да. Ящик существует в десяти или, возможно, в одиннадцати измерениях. Практически что угодно может быть возможным.
– А почему только одиннадцать измерений?
– Мы не знаем, – ответил Думминг. – Может быть, больше просто будет глупостью.
– Вы не могли бы вытащить ступню, пожалуйста? – попросила Адора Белль, которая теперь смахивала пучки соломы с длинного свертка.
Думминг кивнул, с огромной осторожностью поднял реликт и аккуратно поставил на стоявший сзади стол.
– А что случилось бы, если бы вы уронили… – начал Мойст.
– Неправильный вопрос, мистер Липовиг!
Адора Белль положила сверток рядом со ступней и осторожно развернула. Внутри оказалась часть руки голема, длиной чуть больше полуметра.
– Я так и знала! Отметки точно такие же! – воскликнула она. – И на моем куске намного больше. Можете их перевести?
– Я? Нет, – ответил Думминг. – Гуманитарные науки – это не мое поле деятельности, – добавил он таким тоном, который предполагал, что его поле было намного превосходнее и с куда лучшими цветами. – Вам нужен Профессор Флид.
– Это который мертв? – уточнил Мойст.
– Он мертв на данный момент, но я уверен, что в интересах усмотрения заказчика мой коллега Доктор Хикс может договориться с профессором, чтобы тот с вами поговорил после обеда.
– Когда он будет не таким мертвым? – спросил Мойст.
– Когда Доктор Хикс пообедает, – терпеливо объяснил Думминг. – Профессор будет рад принять посетителей, э, особенно Мисс Добросерд. Он мировой эксперт по Хмнианскому языку. Насколько я понимаю, там у каждого слова есть сотни значений.
– Могу я забрать Ступню? – спросила Адора Белль.
– Нет, – ответил Думминг. – Она наша.
– Это неправильный ответ, – сказала Адора Белль, поднимая Ступню. – От лица Голем‑Траста, я приобретаю этого голема. Если сможете доказать свое право собственности, то мы вам за нее выплатим полагающуюся сумму.
– Если бы все было так просто, – возразил Думминг, вежливо отбирая у нее вещь, – Но, понимаете, если Диковину вынести из Комнаты Комода больше, чем на четырнадцать часов и четырнадцать секунд, Комод перестает работать. В прошлый раз у нас три месяца ушло на то, чтобы перезапустить его. Но можете заглядывать в любое время, чтобы, э, убедиться, что мы хорошо с ней обходимся.
Мойст взял Адору Белль за локоть, чтобы предотвратить Несчастный Случай.
– Големы – это ее страсть, – объяснил он. – Траст все время их откапывает.
– Это весьма похвально, – отозвался Думминг. – Я поговорю с Доктором Хиксом. Он глава Отделения Посмертных Коммуникаций.
– Посмертных Ком… – проговорил Мойст. – А это не то же самое, что и некроман…
– Я сказал Отделения Посмертных Коммуникаций! – очень твердо отрезал Думминг. – Я предлагаю вам возвращаться в три часа.
– Тебе хоть что‑нибудь из беседы показалось нормальным? – спросил Мойст, когда они вышли на солнечный свет.
– Вообще‑то, я думала, что все прошло очень хорошо, – отозвалась Адора Белль.
– Я себе не так представлял твое возвращение домой, – признался Мойст. – Зачем такая спешка? Есть какая‑то проблема?
– Слушай, на раскопках мы нашли четырех големов, – сообщила Адора Белль.
– Это… Хорошо, так? – уточнил Мойст.
– Да! И знаешь, на какой глубине они были?
– Ни за что не догадаюсь.
– Догадайся!
– Я не знаю! – воскликнул Мойст, сбитый с толку внезапной игрой „Какой я глубины?“ – Две сотни футов? Это больше, че…
– Полмили под землей.
– Невозможно! Это же глубже, чем уголь!
– Потише, ладно? Слушай, мы можем куда‑нибудь пойти и поговорить?
– Как насчет… Королевского Банка Анк‑Морпорка? Там есть персональная столовая.
– И нас пустят туда обедать, да?
– О да. Председатель – мой очень близкий друг, – поведал Мойст.
– О, вот как, неужели?
– Несомненно, – сказал Мойст. – Только сегодня утром он облизывал мне лицо!
Адора Белль остановилась и, повернувшись, уставилась на него.
– Вот как? – сказала она. – Ну тогда хорошо, что я вернулась тогда, когда вернулась.

Глава 7

Веселье с кусочками – Мистер Бент идет на обед – Темные Изящные Искусства – Трагики‑дилетанты и избежание связанного с ними смущения – Роковое Перо! – Профессор Флид разнеживается – „У страсти много форм“ – Герой Банковского Дела! – Чаша Криббинса переливаетшя через край 
Солнце сквозь окно банковской столовой освещало сцену совершенного удовольствия.
– Тебе надо продавать билеты, – мечтательно сказала Адора Белль, подперев руками подбородок. – Подавленные люди будут приходить сюда и уходить исцеленными.
– Да, несомненно, сложно наблюдать за тем, что происходит и грустить, – согласился Мойст.
– Он с таким энтузиазмом пытается вывернуть пасть наизнанку, – заметила Адора Белль.
Послышался шумный глоток, когда мистер Непоседа добрался до последнего липкого кусочка ириски. Потом он с надеждой перевернул миску на тот случай, если там было еще. Там их никогда не оказывалось, но мистер Непоседа был не из тех собак, которые прогибаются под законы причинности.
– Итак… – произнесла Адора Белль, – сумасшедшая старуха… ладно, очень сообразительная  сумасшедшая старуха… умерла и оставила тебе свою собаку, у которой некоторым образом висит на ошейнике банк, и ты заверил всех, что золото стоит меньше картошки, и ты вызволил подлого преступника из самых настоящих Камер Смертников, он сейчас в подвале рисует тебе „банкноты“, ты потревожил самую опасную семью в городе, люди стоят в очереди, чтобы присоединиться к банку, потому что ты их смешишь… Что я упустила?
– Я думаю, моя секретарша, э, в меня влюбляется. Ну, я так говорю – секретарша, она в некотором роде полагает, что ею является.
Некоторые невесты разрыдались бы или закричали. Адора Белль расхохоталась.
– И она – голем, – добавил Мойст.
Смех прекратился.
– Это невозможно. Они так не работают. Да и вообще, с чего бы голему думать, что он женского пола? Такого раньше никогда не случалось.
– Готов поспорить, что эмансипированных големов раньше было не много. Между прочим, с чего бы ему думать, что он мужского пола? И она строит мне глазки… ну, я предполагаю, она так думает, что именно это делает. За всем этим стоят девушки за стойками. Слушай, я серьезно. Проблема в том, что она тоже.
– Я поговорю с ним… Или, как ты говоришь, с ней.
– Хорошо. Еще одно, есть человек…
Эймсберри всунул голову в дверь. Он был влюблен.
– Не желаете ли еще нарубленных ломтиков, мисс? – сказал он, двигая бровями так, как будто чтобы показать, что прелесть нарубленных мясных ломтиков была секретом, известным только избранным.
– А у вас остались еще? – спросила Адора Белль, посмотрев на свою тарелку. Даже мистер Непоседа не смог бы вычистить ее лучше, а Адора Белль уже вычистила ее дважды.
– Ты, знаешь, что это вообще такое? – спросил Мойст, который вновь остановился на омлете, приготовленным Пегги.
– А ты?
– Нет!
– И я не знаю. Но их делала моя бабушка, и это одни из моих счастливейших детских воспоминаний, благодарю, не порть мне их. – Адора Белль лучезарно улыбнулась довольному шеф‑повару. – Да, пожалуйста, Эймсбери, еще немного, тогда. И могу я сказать, что аромат можно подчеркнуть, если добавить чуть‑чуть чес…
– Вы не едите, мистер Бент, – заметил Космо. – Может, немного этого фазана?
Главный кассир беспокойно оглянулся, неуютно чувствуя себя в этом огромном доме, полном предметов искусства и слуг.
– Я… Я хочу, чтобы было ясно, что моя преданность банку…
– …Не подлежит никакому сомнению, мистер Бент. Конечно же. – Космо подвинул ему серебряный поднос. – Съешьте что‑нибудь, ведь вы проделали весь этот путь.
– Но вы почти ничего не едите, мистер Космо. Только хлеб и воду!
– Я нахожу, что это помогает мне думать. Ну а теперь, что вы хотели…
– Он всем им нравится, мистер Космо! Он просто говорит с людьми и нравится им! И он и впрямь начинает упразднение золота. Подумайте об этом, сэр! В чем можно найти истинную ценность? Он говорит, что все дело в городе, но это отдает нас на милость политиков ! Это снова трюк!
– Думаю, немного бренди тебе не помешает, – предложил Космо. – И то, что ты говоришь – это истинная золотая правда, но как же мы можем продвинуться?
Бент поколебался. Ему не нравилась семья Роскошей. Они оплетали банк, как плющ, но они, по крайней мере, не пытались менять вещи и хотя бы верили в золото. И они не были глупыми .
У Маволио Бента было такое определение „глупого“, которое большинство людей сочли бы граничащим с чрезмерным. Смех был глупым. Театры, поэзия и музыка были глупыми. Одежда не серого, не черного цветов или хотя бы не из неокрашенных тканей была глупой. Изображения чего‑то несуществующего были глупыми (Изображения существующих вещей были ненужными). Основное состояние существования было глупостью, которую каждому смертному необходимо было преодолевать всеми силами души.
Проповедники самых строгих религий обнаружили бы в Маволио Бенте идеального последователя, вот только религия была чрезвычайной глупостью.
Числа не были глупыми. Числа все сплачивали. И золото не было глупым. Роскоши верили в счет и в золото. Мистер Липовиг же относился к числам так, будто они были какой‑нибудь забавой, и он говорил, что золото было просто свинцом в праздничной одежке! Это было хуже, чем глупость, это было неуместным поведением – бич, от которого он сам избавился после лет борьбы.
Этот человек должен был уйти. Бент много лет пробивался наверх через эшелоны банка, борясь со всеми природными помехами, и он не мог видеть, как этот… тип насмехается надо всем! Нет!
– Сегодня в банк снова приходил один человек, – сказал он. – Он был очень странным. И он, похоже, знал мистера Липовига, только звал его Альбертом Спэнглером. Говорил так, будто знал его очень давно, и, я думаю, мистер Липовиг был этим встревожен. Имя – Криббинс, по крайней мере, так его назвал мистер Липовиг. В очень старой, пыльной одежде. Он утверждал, что он духовное лицо, но я так не думаю.
– И это было странным, не так ли?
– Нет, мистер Космо…
– Зови меня просто Космо, Малькольм. Несомненно, нам не нужна вся эта формальность.
– Э… да, – сказал Маволио Бент. – Ну, нет, странным было не это. Странными были зубы. Это были вставные челюсти, и, когда он говорил, они двигались и дребезжали, так что он от этого чавкал и чмокал.
– А, старого образца, с пружинами, – проговорил Космо. – Очень хорошо. И мистер Липовиг был раздражен?
– О да. И еще одной странностью было его заявление, что не он знал этого человека, однако назвал его по имени.
Космо улыбнулся.
– Да, это странно. И человек ушел?
– Ну, да, сэ… мисте… Космо, – выговорил Бент. – А потом я пришел сюда.
– Ты все сделал замечательно, Мэттью! Если этот человек придет еще, ты не мог бы, пожалуйста, проследить за ним и попытаться выяснить, где он остановился?
– Если смогу, сэ… мистер… Космо.
– Молодец! – Космо помог Бенту выбраться из‑за стола, пожал ему руку, плавно, словно в танце, подвел его к двери и выпроводил наружу одним изящным балетным движением.
– Поторапливайтесь, мистер Бент, вы нужны банку! – сказал он, закрывая дверь. – Странное он создание, вы так не думаете, Стукпостук?
Хотел бы я, чтоб он перестал это делать, подумал Досихпор. Он что, думает, что он Ветинари? Как называются те рыбки, которые плавают рядом с акулами и делают что‑нибудь полезное, чтобы их не съели? Вот это я, вот чем я занимаюсь, просто держусь рядом на плаву, потому что это намного безопаснее, чем бросить все.
– Как бы Ветинари разыскал плохо одетого человека, недавно прибывшего в город, с плохо подходящими ему зубами, Стукпостук? – спросил Космо.
Пятьдесят долларов в месяц и полный стол, подумал Досихпор, избавляясь от короткого морского кошмара. Не забывай об этом. Еще несколько дней, и ты свободен.
– Ему приносит большую пользу Гильдия Попрошаек, сэр, – ответил он.
– А, конечно. Позаботься об этом.
– Будут серьезные расходы, сэр.
– Да, Драмнотт. Я сознаю этот факт. Расходы бывают всегда. А что с другим делом?
– Скоро, сэр, скоро. Это работа не для Клюквы, сэр. Мне необходимо будет дать взятку на высшем уровне. – Досихпор кашлянул. – Молчание дорого стоит, сэр…
Мойст проводил Адору Белль обратно к университету в полной тишине. Но важным было то, что никто ничего не сломал и никого не убили.
Потом, как будто придя к заключению после долго тщательного раздумья, Адора Белль произнесла:
– Ты знаешь, я некоторое время работала в банке, и едва ли кого‑то закалывали.
– Прости, я забыл предупредить тебя. И я все‑таки оттолкнул тебя вовремя.
– Должна признать, что от того, как ты швырнул меня на пол, у меня весьма вскружилась голова.
– Слушай, мне жаль, ладно? И Эймсбери тоже! А теперь можешь сказать мне, в чем все дело? Ты нашла четырех големов, так? Ты их вытащила?
– Нет, туннель обрушился, прежде чем мы добрались настолько далеко. Я тебе говорила, они в полумиле под миллионами тонн песка и грязи. Не знаю, насколько это важно, но мы думаем, что в горах была природная ледяная плотина, которая разрушилась и затопила половину континента. Истории о Хм рассказывают, что он был уничтожен потопом, так что это подходит. Големов смыло вместе с булыжниками, которые в конце концов оказались на каких‑то меловых утесах у моря.
– Как вы узнали, что они там, внизу? Это же… Ну, это просто непонятно где!
– Как обычно. Один из наших големов услышал пение. Представь себе. Он был под землей шестьдесят тысяч лет…
В вечной ночи под миром, под давлением глубины, в тяжелой темноте… Голем пел. Слов не было. Песня была старше слов; она была старше даже языков. Это был зов общей глины, и он простирался на мили. Он путешествовал вдоль линий сброса породы, пробуждал кристаллы в темных безмерных пещерах к гармоничному пению, следовал за реками, никогда не видевшими солнца…
…и выходил из земли к ногам голема из Голем‑Траста, который тащил груженую углем телегу по одной из дорог в этом краю. Когда он прибыл в Анк‑Морпорк, он сообщил Трасту. Вот что делал Траст: он находил големов.
Города, королевства, страны приходили и уходили, но големы, которых жрецы изготовили из глины и наполнили святым огнем, могли продолжать работать вечно. Когда у них не было больше никаких заданий, кончалась вода для добычи или дерево для рубки – возможно, по той причине, что земля теперь была дном моря или дело затрудняло то, что город был погребен под пятидесятью футами вулканического пепла – они ничего не делали, только ждали нового приказа. Они, в конце концов, были собственностью. Каждый подчинялся предписаниям, написанным на маленьком свитке в его голове. Рано или поздно камень выветрится. Рано или поздно воздвигнется новый город. Однажды будут приказы.
У големов не было понятия свободы. Они знали, что были созданы людьми; у некоторых на глине даже до сих пор были следы пальцев давно умершего жреца. Они знали, что были созданы для владения кем‑то.
В Анк‑Морпорке всегда было какое‑то число големов, выполняющих поручения, качающих глубоко под землей воду, невидимых, неслышимых и никому не мешающих. Потом однажды кто‑то освободил голема, вложив ему в голову расписку за те деньги, которые были за него заплачены. А потом этот кто‑то сказал голему, что он принадлежит самому себе.
Голема нельзя освободить приказом, или в результате войны, или из прихоти. Но его можно освободить безусловным правом собственности. Когда ты был чьим‑то имуществом, то ты действительно понимаешь, что значит свобода, во всем ее величественном ужасе.
У Дорфла, первого освобожденного голема, был план. Он работал сутками напролет, не тратя даже времени, чтобы взглянуть на часы, и выкупил другого голема. Двое големов усердно работали и выкупили третьего… А теперь есть Траст Големов, который выкупает их, находит их погребенными под землей в морских глубинах и помогает големам покупать себя.
В бурлящем городе големы действительно  были на вес золота. Плату они требовали небольшую, но и зарабатывали они ее двадцать четыре часа в сутки. И все равно это было хорошей сделкой – сильнее троллей, надежнее быков и неутомимее и умнее дюжины из них, голем может приводить в движение каждый механизм в мастерской.
Что не делало их популярнее. Всегда найдется причина нелюбви к големам. Они не ели, не пили, не играли в азартные игры, не сквернословили и не улыбались. Они работали. Если случался пожар, то они вместе бросались тушить его, а затем возвращались к тому, чем занимались. Никто не знал, откуда у испеченных к жизни существ берется такое побуждение, но всем, что они за это получали, было нечто вроде неловкого негодования. Нельзя быть благодарным неподвижному лицу с горящими глазами.
– Сколько их там? – спросил Мойст.
– Я тебе говорила. Четверо.
Мойст почувствовал облегчение.
– Ну, это хорошо. Отличная работа. Может, устроим сегодня праздничный ужин? Из чего‑нибудь, к чему животное было не сильно привязано? А потом, кто знает…
– Может быть загвоздка, – медленно произнесла Адора Белль.
– Да ну, неужели?
– О, прошу тебя, – вздохнула Адора Белль. – Послушай, хмниацы бели первыми изготовителями големов, понимаешь? Легенды големов говорят, что хмнианцы изобрели их. В это тоже легко поверить. Какой‑нибудь жрец, готовящий ритуальное подношение, говорит правильные слова – и глина вдруг садится. Это было их единственным изобретением. Им больше ничего не было нужно. Големы построили их город, големы вспахивали их поля. Хмнианцы изобрели колесо, но только как детскую игрушку. Понимаешь, им не нужны были колеса. И оружие тоже не нужно, когда есть големы вместо городских стен. Даже лопаты не нужны…
– Ты же не собираешься мне сказать, что они построили двухметровых големов‑убийц, ведь так?
– Только мужчина мог о таком подумать.
– Это наша работа, – отозвался Мойст. – Если ты первым не подумаешь о двухметровых големах‑убийцах, то это сделает кто‑нибудь другой.
– Ну, нет никаких свидетельств таких големов, – оживленно сказала Адора Белль. – Хмнианцы даже железо никогда не изготавливали. Хотя бронзу делали… И золото.
Что‑то такое осталось висеть в воздухе после этого „золота“, и Мойсту это не нравилось.
– Золото, – повторил он.
– Хмнианский – самый сложный язык из всех, – быстро сказала Адора Белль. – Никто из големов Траста не знает о нем много, так что мы не можем быть уверены…
– Золото, – произнес Мойст, хотя его голос был стальным.
– Так что когда команда копателей нашла под землей пещеры, мы придумали план. Туннель все равно становился ненадежным, так что они его заблокировали, мы сказали, что он обвалился, и сейчас кто‑то из команды уже ведет под водой големов к городу, – сообщила Адора Белль.
Мойст указал на руку голема в сумке.
– Она не золотая, – с надеждой сказал он.
– Мы нашли много останков големов примерно на полпути вниз, – со вздохом объяснила Адора Белль. – Другие глубже… Э, возможно, потому что они тяжелее.
– Золото вдвое тяжелее свинца, – мрачно заметил Мойст.
– Захороненный голем поет по‑хмниански, – сообщила Адора Белль. – Не могу быть уверена насчет перевода, так что я подумала, давайте начнем с того, что доставим их в Анк‑Морпорк, где они будут в безопасности.
Мойст глубоко вздохнул.
– Ты знаешь, какие у тебя могут возникнуть неприятности из‑за нарушения договора с дварфом?
– Ох, да брось! Я же не начинаю войну!
– Нет, ты начинаешь судебное дело! А с дварфами это даже хуже! Ты говорила мне, что по договору ты не можешь вывозить из земли драгоценные металлы!
– Да, но это големы. Они живые.
– Послушай, ты забрала…
– …Может быть, забрала… 
– …Ладно, может быть, забрала,  о боги, тонны  золота из земли дварфов…
– Из земли Голем‑Траста…
– Ладно, но ведь была сделка! Которую ты нарушила, вытащив…
– Не вытаскивала. Они вышли сами, – спокойно возразила Адора Белль.
– Ради всего святого, только женщина может так подумать! Ты думаешь, что из‑за твоей веры в то, что твоим действиям есть совершенно достойное оправдание, юридические вопросы не имеют значения! А вот он я, настолько  близко от того, чтобы убедить людей здесь в то, что доллару не обязательно быть круглым и блестящим, и вдруг узнаю, что в любую минуту четыре больших блестящих лучезарных голема могут ввалиться в город, радостно маша всем руками и сверкая!
– Нет нужды впадать в истерику, – заметила Адора Белль.
– Нет, есть! В чем нет нужды, так это в сохранении спокойствия!
– Да, но именно в это время ты и оживаешь, так? Вот когда у тебя лучше всего работают мозги. Ты всегда находишь выход, так?
И ничего нельзя было сделать с такой женщиной. Она просто превращалась в молот, и вы врезались прямо в нее.
К счастью.
Они подошли ко входу в университет. Над ними возникли неясные очертания грозной статуи Альберто Малиха, основателя. На голове у него был ночной горшок. Это беспокоило голубя, который по семейной традиции проводил большую часть времени, сидя на голове Альберто и теперь на своей собственной голове обнаружил миниатюрную версию того же керамического вместилища.
Наверное, опять Неделя Шуток, подумал Мойст. Студенты, а? Любишь их или ненавидишь, пристукнуть их лопатой запрещено.
– Слушай, големы или нет, давай поужинаем сегодня, только мы с тобой, наверху, в номере. Эймсбери это очень понравится. У него не часто появляется возможность готовить людям, и от этого он лучше себя чувствует. Он сделает все, что ты захочешь, я уверен.
Адора Белль посмотрела на него, склонив голову набок.
– Я думала, что ты так и предложишь, так что я заказала овечью голову. Он был вне себя от радости.
– Овечью голову? – мрачно переспросил Мойст. – Ты же знаешь, я ненавижу еду, которая на тебя в ответ смотрит. Я даже сардине в глаза посмотреть не могу.
– Он обещал ее ослепить.
– А, ну замечательно.
– Моя бабушка готовила прекрасный холодец из овечьей головы, – вспомнила Адора Белль. – Это когда кладешь свиные ножки, чтобы бульон был жирнее, и когда он остывает, то…
– Ты знаешь, иногда возникает такое явление, как слишком много информации? – спросил Мойст. – Значит, сегодня вечером. Теперь давай пойдем увидимся с твоим мертвым волшебником. Тебе понравится. Там обязательно должны быть черепа.
Черепа были. И черные занавеси. И начертанные на полу сложные символы. И спирали дыма из черных кадил. А посреди всего этого Глава Посмертных Коммуникаций в зловещей маске копался со свечкой.
Как только он услышал, что они вошли, он прекратил и быстро выпрямился.
– О, вы рано, – сказал он несколько приглушенным из‑за клыков голосом. – Извините. Это все свечки. Для должного черного дыма они должны быть из дешевого жира, но вы же знаете, как это бывает, мне подсунули воск. Я говорил  им, что просто потеки мне ни к чему, мы хотим резкий дым. Или они  хотят, ну в любом случае. Прошу прощения, Джон Хикс, глава отделения. Думминг мне все о вас рассказал.
Он снял маску и протянул руку. Человек выглядел так, будто он старался, как всякий уважающий себя некромант, отрастить должную козлиную бородку, но из‑за общего недостатка злобности она получилась несколько овечьей. Через пару секунд Хикс понял, на что уставились посетители и стянул поддельную резиновую руку с черными ногтями.
– Я думал, что некромантию запретили, – сказал Мойст.
– О, мы тут некромантией не занимаемся, – заверил его Хикс. – Что навело вас на эту мысль?
Мойст поглядел по сторонам на обстановку, пожал плечами и сказал:
– Ну, полагаю, в первый раз она посетила меня, когда я увидел, как через отваливающуюся краску на двери можно разглядеть грубо нарисованный череп и буквы НЕКР …
– Древняя история, древняя история, – быстро оборвал его Хикс. – Мы  – отделение Посмертных Коммуникаций. Понимаете, добрые силы. А Некромантия, напротив, очень плохой вид магии, совершаемый только злыми колдунами.
– А поскольку вы не злые колдуны, то, что вы делаете, нельзя назвать некромантией?
– Именно!
– И, э, каковы признаки злого волшебника? – спросила Адора Белль.
– Ну, занятия некромантией определенно будут в самом верху списка.
– Не могли бы вы напомнить нам, что мы собираемся делать?
– Мы собираемся поговорить с покойным Профессором Флидом, – ответил Хикс.
– Который мертв, да?
– Очень даже так. Чрезвычайно мертв.
– Разве это самую малость  не похоже на некромантию?
– А, но, видите ли, для некромантии вам понадобятся черепа, и кости, и общая некрополитическая атмосфера, – объяснил Хикс. Потом он посмотрел на выражения их лиц. – А, я понял, что вы хотите сказать, – добавил он с легким смешком, который немного трескался по краям. – Пусть вас не обманывает внешность. Мне все это не нужно. Профессору Флиду нужно. Он немного старомоден и не выйдет из своей урны, пока не совершится, по меньшей мере, полный Обряд Душ с Жуткими Масками Призыва.
Он звонко дернул клык на маске.
– А это Жуткая Маска Призыва, верно? – спросил Мойст.
Волшебник секунду поколебался, прежде чем ответить:
– Ну конечно.
– Просто выглядит прямо как маска Ужасного Волшебника, которую продают в лавке Боффо на Улице Десятого Яйца, – заметил Мойст. – Отличное качество за пять долларов. Я так подумал.
– Я, э, думаю, что вы, должно быть, ошибаетесь, – сказал Хикс.
– А я так не думаю, – возразил Мойст. – Вы ярлык оставили.
– Где? Где? – Я‑совсем‑даже‑не‑некромант схватил маску и стал вертеть ее в руках в поисках… Он заметил усмешку Мойста и закатил глаза.
– Ну ладно, да, – пробормотал он. – Настоящую мы потеряли. Вы не поверите, здесь все теряется. Из‑за них заклинания нечетко звучат. В коридоре был огромный кальмар?
– Сегодня днем нет, – ответила Адора Белль.
– Да, а от чего он появился?
– У‑у‑у, уж я вам расскажу о кальмаре! – сказал Хикс.
– Да?
– Вы не хотите  ничего знать о кальмаре!
– Не хотим?
– Поверьте мне! Вы уверены, что его там не было?
– Такие вещи обычно замечаешь, – ответила Адора Белль.
– Ну тогда, если повезло, этот выветрился, – сказал Хикс, расслабляясь. – Это все вправду становится невозможным. На прошлой неделе все в моем шкафу для документов само собой сложилось под буквой „В“. Никто, похоже, не знает, почему.
– И вы хотели сказать нам про черепа, – напомнила Адора Белль.
– Все ненастоящие, – ответил Хикс.
– Прошу прощения ? – голос был сухим, трескучим, доносился он из теней в дальнем углу.
– За исключением Чарли, конечно, – быстро поправился Хикс. – Он здесь уже целую вечность !
– Я – костяк отделения, – сообщил голос с тенью гордости.
– Слушайте, давайте мы уже начнем? – предложил Хикс, роясь в черном бархатном мешке. – За дверью есть несколько черных мантий с капюшонами. Они только для шоу, конечно, но нек… Посмертные Коммуникации на самом‑то деле крутятся вокруг театральности. Большинство людей, которых мы… С которыми мы связываемся – волшебники, а, откровенно говоря, они не любят изменения.
– Мы же не будем делать ничего… Демонического, ведь так? – спросила Адора Белль, с сомнением глядя на мантию.
– Кроме как разговаривать с кем‑то, кто мертв уже три сотни лет, – отозвался Мойст. Ему от природы было неуютно в присутствии черепов. Люди генетически были запрограммированы чувствовать себя так со времен обезьян, потому что а) что бы ни превратило этот череп в череп, оно может все еще быть здесь, и стоит броситься искать дерево сейчас же , и б) черепа выглядят так, будто они смеются на чей‑то счет.
– Насчет этого не волнуйтесь, – сказал Хикс, он достал из черного мешка небольшой украшенный орнаментами сосуд и протер его рукавом. – Профессор Флид завещал свою душу университету. Должен сказать, он довольно вспыльчивый, но может быть вполне отзывчивым, если мы дадим ему достойное представление.
Он немного отступил.
– Так, посмотрим… Вызывающие ужас свечи, Круг Намарета, Стекло Тихого Времени, Маска, конечно, Занавеси, э‑э, ну, в общем, Занавеси и… – здесь он положил рядом с сосудом маленькую коробочку, – существенные ингредиенты.
– Простите? Вы имеете в виду, что все эти дорого звучащие вещи не существенны? – спросил Мойст.
– Они больше как… Декорации, – объяснил Хикс, поправляя капюшон. – То есть мы все можем просто рассесться вокруг и громко прочесть слова, но без костюмов и декораций кто захочет появиться? Вы вообще интересуетесь театром? – добавил он с надеждой в голосе.
– Я хожу, когда могу, – осторожно ответил Мойст, потому что он расслышал надежду.
– Вы, случаем, не видели „Как жаль, что она – Инструктор по Невооруженному Бою“ недавно в Маленьком Театре? Постановка актеров из Сестричек Долли?
– О, нет, боюсь, что нет.
– Я играл Сэра Эндрю Славноперна, – добавил Доктор Хикс на случай, если с Мойстом вдруг случится внезапный приступ припоминания.
– Ах, так это были вы , вот как? – воскликнул Мойст, который раньше встречался с актерами. – На работе все об этом говорили!
С этим у меня не будет проблем до тех пор, пока он не спросит, о какой ночи они говорили, подумал он. В каждой постановке всегда была такая ночь, когда случалось что‑нибудь весело‑ужасное. Но ему повезло; опытный актер знает, когда не надо испытывать удачу. Вместо этого Хикс спросил:
– Вы знаете древние языки?
– Я знаю Основы Бубнежа, – ответил Мойст. – Это для вас достаточно древне?

‑ – сказала Адора Белль, вызвав у Мойста дрожь в позвоночнике. Персональный язык големов для человеческого языка обычно был очень мучительным, но звучал невыносимо сексуально, когда его применяла Адора Белль. Он был как серебро в воздухе.
– Что это было? – спросил Хикс.
– Общий язык големов последние двадцать тысяч лет, – объяснила Адора Белль.
– Правда? Крайне, э, волнующе… Эм… Начнем…
В счетном отделении никто не смел поднять взгляд, пока стол главного кассира поворачивался вокруг своей оси и грохотал, как какая‑нибудь древняя телега для смертников. Бумаги летали под руками Маволио Бента, пока его мозг тонул в отравлениях, а ноги продолжали крутить педали, чтобы выпустить темные энергии, терзающие его душу.
Он не считал, не так, как это видели другие люди. Вычисления были для тех, у кого сразу в голове мягко не разворачивался ответ. Видеть – значило знать. Так всегда было.
Холм накопившихся бумаг уменьшался по мере того, как ярость мыслей этого человека опустошала его.
Все время открывались новые счета. И почему? Это из‑за доверия? Из‑за неподкупности? Стремления к экономности? Из‑за чего‑нибудь, что можно было бы назвать ценным?
Нет! Это все из‑за Липовига! Люди, которых мистер Бент раньше никогда не видел и надеялся никогда больше не увидеть вновь, толпами вливались в банк со своими деньгами в коробочках, деньгами в свиньях‑копилках и весьма часто – с деньгами в носках. Иногда эти самые носки были на них надеты!
И делали они это из‑за слов! Банковские сейфы заполнялись из‑за того, что презренный мистер Липовиг заставлял людей смеяться и дарил им надежду. Он нравился  людям. Мистер Бент никогда никому не нравился, насколько он знал. О, была материнская любовь и отеческие объятия, одно весьма прохладное, другое – слишком поздно, но и к чему они его привели? В конце концов он остался один. Так что он убежал прочь, и нашел серый караван, и вступил в новую жизнь, основанную на числах, ценности и должном уважении, и после долгой упорной работы он добился своей должности, и, да, он был ценным человеком и, да, его уважали. Да, уважали. Даже мистер Космо его уважал.
А потом из ниоткуда возник мистер Липовиг, а кто он такой? Похоже, что этого не знал никто, кроме человека с неустойчивыми зубами. В один день никакого мистера Липовига не было, а на другой он уже Главный Почтмейстер! А теперь он в банке, этот человек, чья ценность была в его рте, и который не выказывал уважения никому! И он заставлял людей смеяться – и банк наполнился деньгами!
А окружили ли Роскоши какой‑нибудь роскошью тебя?  Произнес знакомый голос у него в голове. Это была ненавидимая частичка его самого, побежденная, голодающая и годами загоняемая в свой шкаф. Это был не голос совести. Он сам  был голосом своей совести. Это был голос… голос маски.
– Нет! – резко воскликнул Бент. Некоторые из ближайших служащих подняли глаза на непривычный шум, но тут же быстро опустили головы, боясь столкнуться с его взглядом. Бент неотрывно смотрел на листок перед собой, наблюдая, как мимо прокатываются числа. Рассчитывай на числа! Они никогда не подводили…
Космо не уважает тебя, ты глупец, ты глупец. Ты управлял их банком за них и прибирал за ними. Ты делал, а они тратили… и они смеются над тобой. Ты знаешь, что это так. Глупый мистер Бент с его смешной походкой, глупый, глупый, глупый… 
– Убирайся от меня, убирайся , – прошептал он.
Люди любят его, потому что он любит людей. Никто не любит мистера Бента.
– Но у меня есть достоинства. У меня есть ценность! – мистер Бент подвинул к себе еще один лист бумаги и стал искать утешения в колонках цифр. Но его преследовали…
А где были твои ценность и достоинство, когда ты заставлял числа плясать, мистер Бент? Невинные числа? Ты заставлял их плясать, и выписывать кульбиты, и кататься кувырком, пока ты ударял хлыстом, и они протанцевали на неправильные места, разве не так, когда Сэр Джошуа объявил свою цену! Куда же проплясало золото, мистер Бент? Дым и зеркала! 
– Нет!
В счетном отделении все перья на пару секунд прекратили движение, после чего вновь заскрипели в неистовой деятельности.
Со слезящимися от стыда и ярости глазами, мистер Бент попытался открутить колпачок своей хитроумной перьевой авторучки. В приглушенной тишине банковского зала щелчок открытия зеленой ручки производил такой же эффект, как и звук натачивания топора. Каждый служащий низко пригнулся к своему столу. Мистер Бент Нашел Ошибку. Все, что каждый мог сделать – это не отрывать глаз от лежащего перед ними листка и изо всех сил надеяться, что ошибка была не их.
Кому‑то, и дайте боги, что это окажутся не они, надо будет пойти и встать перед высшим столом. Они знали, что мистер Бент не любит ошибок: мистер Бент верил, что ошибки – это результат уродливости души.
Услышав звук Рокового Пера, одна из старших служащих поспешила в сторону мистера Бента. Те из работников, кто, рискуя превратиться в мокрое место от свирепого взгляда мистера Бента, попробовали глянуть, что происходит, увидели, как ей показали оскорбительный документ. Послышался далекие укоризненные звуки „тц‑тц“. Шаги служащей, когда она спустилась по ступеням и прошла через комнату, отозвались эхом в смертельной, полной молитв тишине. Она не знала этого, когда, мелькая туфлями на пуговицах, стремительно приближалась к столу одного из самых юных и новеньких служащих, но ей предстояло встретиться с молодым человеком, которому предназначено было войти в историю как одному из величайших героев банковского дела.
Мрачная органная музыка наполнила Отделение Посмертных Коммуникаций. Мойст предположил, что это было частью обстановки, хотя настроение получилось бы более верным, если бы наигрываемый мотив не оказался бы „Кантатой и Фугой для Кого‑то, у Кого Проблемы с Педалями“.
Когда после долгих мучений скончалась последняя нота, Доктор Хикс развернулся на стуле и поднял маску.
– Простите за это, иногда у меня ноги совершенно не оттуда растут. Вы оба не могли бы немного понапевать, пока я займусь мистическими маханиями, пожалуйста? Не беспокойтесь о словах. Похоже, работает все, что звучит достаточно погребально.
Двигаясь вдоль круга и завывая вариации ууу!  и ра‑а! Мойст гадал, сколько банкиров в течение дня поднимали мертвых. Наверное, не большое это число. Ему не следовало этого делать, это ясно. Ему следовало бы быть там и делать деньги. Оулс… Клемм уже должен был закончить набросок. К завтрашнему дню Мойст уже сможет подержать в собственных руках свою первую банкноту! А еще был проклятый Криббинс, который может поговорить с кем угодно. Правда, у этого человека в таком случае был список длиной в полотенце на ролике, но город работал с помощью объединений, и если он натолкнется на Роскошейогда жизнь Мойста распутается до самой виселицы…
– В мое время мы хотя бы напрокат брали достойную маску, – проворчал старческий голос. – Подумать только, это женщина вон там?
Внутри круга появилась фигура, без всяких беспокойств или шума, за исключением ворчанья. У нее во всех отношениях был образ волшебника – в мантии, остроконечной шляпе, преклонном возрасте и с бородой – с дополнением в виде общего серебристого монохромного эффекта и некоторой легкой прозрачности.
– А, Профессор Флид, – сказал Хикс. – Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам…
– Ты знаешь, что это ты затащил меня сюда, и не то, чтобы бы мне нечем было больше заняться, – оборвал его Флид. Он опять повернулся к Адоре Белль, и его голос стал чистым сиропом. – Как вас зовут, моя дорогая?
– Адора Белль Добросерд, – предостерегающий тон на Флида был потрачен впустую.
– Как очаровательно, – сказал он, посылая ей вязкую улыбку. К сожалению, из‑за этого у него во рту, как паутина очень старого паука, заколыхались тонкие нити слюны. – Поверите ли вы, если я скажу, что у вас просто поразительное сходство с моей возлюбленной наложницей Фенти, которая умерла более трехсот лет назад? Схожесть просто изумительна!
– Я бы сказала, что это стандартная подцепительная фразочка, – ответила Адора Белль.
– Батюшки, какой цинизм, – вздохнул покойный Флид, поворачиваясь к Главе Посмертных Коммуникаций. – За исключением чудесных воспеваний этой юной леди, все было, честно говоря, бардаком, – резко сказал он. Он попытался похлопать Адору Белль по руке, но его пальцы прошли прямо сквозь нее.
– Простите, профессор, мы в нынешние времена просто не получаем финансирования, – сказал Хикс.
– Я знаю, я знаю. Так оно всегда было, доктор. Даже в мое время, если нужен был труп, надо было выйти и самому свой отыскать! А если не получалось найти таковой, то, значит, приходилось его сделать! Сейчас все так мило , так чертовски корректно . Да, технически  свежее яйцо сгодится для всего фокуса, но что же случилось со стилем? Мне говорят, что теперь создали механизм, который может думать, но Изящные Искусства всегда последние в очереди! И до чего меня довели: всего один едва сведущий Посмертный Коммуникатор и два человека из Центральных Стенаний!
– Некромантия – это Изящное Искусство? – спросил Мойст.
– Изящней не бывает, молодой человек. Сделай что‑то хоть чуть‑чуть не так, и духи мстительных мертвых могут проникнуть тебе в голову через уши и выдавить мозг через нос.
Взгляды Мойста и Адоры Белль, как взгляды лучников на мишени, сосредоточились на Докторе Хиксе. Он неистово замахал руками и одними губами произнес „Не слишком часто!“
– Что такая прекрасная молодая женщина, как вы, делает здесь, м‑м‑м? – протянул Флид, снова пытаясь схватить ладонь Адоры Белль.
– Я пытаюсь перевести фразу с Хмнианского, – ответила она, посылая ему деревянную улыбку и рассеянно обтирая руку о платье.
– Женщинам в эти дни теперь разрешено заниматься подобного рода вещами? Как забавно! Одним из моих величайших сожалений, знаете ли, является то, что, когда я обладал телом, я не давал ему проводить достаточно времени в обществе молодых дам…
Мойст оглянулся в поисках какого‑нибудь аварийного рычага. Должно же было быть что‑нибудь , хотя бы и на случай носового мозгового взрыва.
Он подвинулся к Хиксу.
– Через секунду все будет по‑настоящему плохо! – прошипел он.
– Все в порядке, я могу изгнать его в Немертвую Зону в любой момент, – прошептал Хикс.
– Это будет недостаточно далеко, если она выйдет из себя! Я однажды видел, как она каблуком‑шпилькой проткнула одному человеку ногу, при этом куря сигарету. А у нее уже больше пятнадцати минут не было сигареты, так что и описать нельзя, что она сделает!
Но Адора Белль вытащила из сумки руку голема, и глаза покойного Профессора Флида загорелись чем‑то неодолимее романтических отношений. У страсти много форм.
Он поднял руку. Это было второй удивительной вещью. А потом Мойст понял, что рука лежала все там же, у ноги Флида, и предмет, который тот поднимал, был слабым жемчужным призраком.
– А, часть Хмнианского голема, – сказал он. – В плохом состоянии. Чрезвычайная редкость. Наверное, выкопан с местонахождения Хм, да?
– Возможно, – ответила Адора Белль.
– М‑м‑м. Возможно, а? – повторил Флид, вертя призрачную руку. – Посмотрите на эту вафельную тонкость! Легкая, как перышко, но сильная, как сталь, пока внутри горят огонь! С тех пор ничего подобного им не было!
– Я, может быть, знаю, где такой огонь все еще горит, – сообщила Адора Белль.
– После шестидесяти тысяч лет? Я так не думаю, сударыня!
– Я думаю по‑другому.
Она могла говорить таким тоном и морочить головы. Она издавала абсолютную уверенность. Мойст годами усердно работал над тем, чтобы добиться такого тона.
– Вы говорите, что Хмнианский голем выжил ?
– Да. Четверо из них, я думаю, – ответила Адора Белль.
– Они могут петь?
– По крайней мере, один может.
– Я бы что угодно отдал за то, чтобы увидеть одного, прежде чем умереть, – произнес Флид.
– Э‑э… – начал было Мойст.
– Образно выражаясь, образно выражаясь, – перебил его Флид, раздраженно взмахнув рукой.
– Думаю, это можно устроить, – сказала Адора Белль. – Между тем, мы переписали их песню в Фонетические Руны Боддели.
Она заглянула в сумку и достала маленький свиток. Флид протянул руку и опять призрак свитка оказался у него.
– Похоже, что это полная чушь, – сказал он, заглянув в него. – Хотя, должен сказать, что Хмнианский всегда так выглядит на первый взгляд. Мне понадобится некоторое время, чтобы с этим разобраться. Хмнианский – полностью контекстуальный язык. Вы видели этих големов?
– Нет, наш туннель обрушился. Мы даже больше не можем говорить с големами, которые копали. Под соленой водой песня плохо распространяется. Но мы думаем, что они… Необычные големы.
– Возможно, золотые, – заметил Флид, вызвав своими словами полную размышлений тишину. Потом Адора Белль сказала:
– О.
Мойст закрыл глаза. С внутренней стороны его век, сверкая, плавали вверх‑вниз золотые запасы Анк‑Морпорка.
– Любой, кто изучает Хм, сталкивается с легендой о золотых големах, – сказал Флид. – Шестьдесят тысяч лет назад какой‑то знахарь, сидя у костра, сделал глиняную фигурку и разобрался, как ее оживить, и это было единственное необходимое им изобретение, вы понимаете? У них были даже големы‑лошади, вы знали об этом? С тех пор никому не удавалось создать таких. Но Хмнианцы никогда не додумались до железа! Они не изобретали лопату или колесо! Големы пасли их животных и пряли их одежду! Хотя хмнианцы делали собственные украшения, и на них в основном изображались сцены человеческих жертвоприношений, плохо выполненных во всех смыслах слова. В этой области они были невероятно изобретательны. Теократия, конечно же, – сказал он, пожав плечами. – Я не знаю, что такого в этих ступенчатых пирамидах, что пробуждает в боге все самое худшее… В любом случае, да, они изготовили золото. В него они одевали своих жрецов. Вполне возможно, что они сделали из него нескольких големов. Или, с той же вероятностью, „золотой голем“ был метафорой, подразумевающей ценность  големов для хмниан. Когда люди хотят выразить понятие ценности, всегда выбирают слово „золото“…
– Да что вы говорите, – пробормотал Мойст.
– …Или это просто легенда без основания. В исследованиях местности никогда ничего не находили, кроме нескольких осколков разбитых големов, – продолжал Флид, присаживаясь и удобно устраиваясь на пустом воздухе. Он подмигнул Адоре Белль.
– Может быть, вы искали в другом месте? Одна история рассказывает нам, что после смерти всех людей големы ушли в море?
Вопросительный знак повис в воздухе подобно петле, каковой он и являлся.
– Какая интересная история, – отозвалась Адора Белль с лицом игрока в покер. Флид улыбнулся.

– Я выясню смысл этого послания. Разумеется, вы придете повидать меня еще раз завтра?
Мойсту не понравилось, как это звучало, чем бы это ни было. И от того, что Адора Белль улыбалась, легче не было. Флид добавил:

‑
– А у вас, сэр ? – спросила Адора Белль, засмеявшись.
– Нет, но у меня отличная память!
Мойст нахмурился. Ему больше нравилось, когда она оказывала старому демону холодный прием.
– Теперь мы можем идти? – спросил он.
Проходящий испытательный срок на обучающегося на должность младшего служащего Хаммерсмит Простак следил за тем, как Мисс Дрэйпс приближается все ближе и ближе, с немного меньшим, чем у старших коллег, мрачным предчувствием, и они знали – это оттого, что бедный парень не пробыл здесь достаточно долго, чтобы осознать, что вот‑вот случится.
Старшая служащая довольно резко положила на его стол листок. Он повсюду был обведен все еще сырыми зелеными чернилами.
– Мистер Бент, – сказала мисс Дрэйпс с ноткой удовлетворенности в голосе, – сказал, что вы должны переделать это правильно .
И потому, что Хаммерсмит был хорошо воспитанным молодым человеком и еще потому, что это была только его первая неделя в банке, он сказал „Да, мисс Дрэйпс“, аккуратно взял листок и принялся за работу.
Было много разных историй насчет того, что случилось дальше. Годы спустя служащие измеряли свой банковский опыт тем, насколько близко они находились, когда Произошло Событие. Существовали разногласия по поводу того, что именно было сказано. Определенно не было никакого насилия, неважно, на что намекают некоторые истории. Но это был день, который поставил мир, или, по крайней мере, ту его часть, которая заключала в себе счетное отделение, в тупик.
Все были согласны с тем, что Хаммерсмит некоторое время работал над процентными вычислениями. Говорят, он достал блокнот – собственный блокнот, что уже само по себе было оскорблением – и считал что‑то в нем. Потом, кто‑то говорит, что через пятнадцать минут, другие – что примерно через полчаса, он подошел к столу мисс Дрэйпс и объявил:
– Прошу прощения, мисс Дрэйпс, но я не могу найти ошибку. Я проверил свою работу и уверен, что мой итог верен.
Его голос не был громким, но в комнате наступила тишина. Вообще‑то это была больше чем тишина. Абсолютное напряжение сотен ушей значило, что от втягивания в эти уши звуков заколыхались пауки, прядущие сети у потолка. Молодого человека отослали со словами „Переделай еще раз и не отнимай у людей время“, и еще через десять минут, кто‑то говорит – пятнадцать, мисс Дрэйпс подошла к его столу и поглядела ему через плечо.
Большинство людей соглашаются с тем, что где‑то через полминуты уже она взяла листок, вытянула из тугого пучка волос на затылке карандаш, приказала молодому человеку слезть с его места, села и некоторое время разглядывала числа. Она встала. Прошла к столу другого старшего служащего. Они вместе склонились над листком бумаги. Был призван третий служащий. Он переписал ставшие камнем преткновения колонки, некоторое время над ними поработал и поднял глаза с посеревшим лицом. Никому не было необходимости произносить это вслух. К этому моменту вся работа остановилась, но мистер Бент на своем высоком сидении все еще с головой был погружен в числа перед собой и, что имеет огромное значение, он что‑то бормотал себе под нос.
Люди чувствовали это в воздухе.
Мистер Бент Совершил Ошибку.
Самые старшие служащие торопливо совещались в углу. Не было никаких высших инстанций, к которым они могли обратиться. Мистер Бент и был  высшей инстанцией, выше него был только неумолимый Господь Математики. В конце концов, несчастной мисс Дрэйпс, которая так недавно была посредником недовольства мистера Бента, пришлось написать на документе „Простите, мистер Бент, я уверена, что молодой человек прав“. Она положила бумагу в самый низ нескольких листков с рабочими ошибками, которые она доставляла в ящик для входящих, уронила их внутрь, когда ящик промчался мимо, а потом эхом разнесся звук ее маленьких туфель, когда она, рыдая, пронеслась через весь зал к женской уборной, где с ней случилась истерика.
Оставшиеся члены персонала с опаской оглядывались по сторонам, как древние монстры, увидевшие, как в небе растет второе солнце, но не имеющие ни малейшего представления о том, что им с этим делать. Мистер Бент быстро разбирался с входящими бумагами, и, судя по всему, оставалось примерно две минуты или меньше, прежде чем он столкнется с сообщением. Внезапно и все одновременно, они кинулись к выходам.

* * *

– Ну и как тебе это было? – спросил Мойст, ступая на солнечный свет.
– Я распознаю нотку сварливости? – поинтересовалась Адора Белль.
– Ну, мои планы на сегодня не включали болтовню с трехсотлетним нежником.
– Я думаю, ты имел в виду нежить, и в любом случае, он был призраком, а не трупом.
– Он с тобой нежничал!
– Только в своем воображении, – сказала Адора Белль. – И в твоем тоже.
– Обычно ты психуешь, если тебя пытаются опекать!
– Верно. Но большинство людей не в состоянии перевести что‑то с такого древнего языка, что даже големы едва понимают десятую его часть. Обрети такой талант, и, может, тебе  будут доставаться девушки, когда ты три века как мертв.
– Ты заигрывала, просто чтобы получить то, чего хотела?
Адора Белль резко остановилась посреди площади и встала напротив него.
– И? Ты  все время заигрываешь с людьми. Ты заигрываешь со всем миром! Вот, что делает тебя интересным , потому что ты скорее похож на музыканта, чем на вора. Ты хочешь играть на мире, особенно самые кропотливые участки. А сейчас я иду домой принять ванну. Я сошла с кареты только этим утром, помнишь?
– Этим утром, – ответил Мойст, – Я узнал, что один мой работник заменил разум другого моего работника разумом репки.
– И от этого стало лучше? – спросила Адора Белль.
– Не уверен. Вообще‑то мне бы лучше пойти и проверить. Слушай, у нас у обоих был тяжелый день. Я пришлю кеб в половине восьмого, хорошо?
Криббинс был весьма доволен собой. До этого момента он никогда особенно не увлекался чтением. О, он умел  читать, и писать тоже, приятным прописным почерком, который люди считали весьма изысканным. И ему всегда нравилась „Таймс“ за ясный, удобочитаемый шрифт, и с помощью ножниц и баночки клейстера он часто принимал ее содействие в производстве тех посланий, которые привлекали внимание не изяществом почерка, а тем, что сообщения в них составлялись из вырезанных слов, букв и даже, если повезет, целых фраз. Чтение для удовольствия, тем не менее, прошло мимо него. Но сейчас он читал, о да, и это было чрезвычайно приятно, о боги, еще как! Поразительно, что можно найти, если знаешь, что ищешь! И теперь вот‑вот к нему одновременно явятся все его Страшдества…
– Чашечку чая, святой отец? – раздался голос рядом с ним. Это была полная женщина, руководящая отделением старых номеров „Таймс“, которой он понравился, как только снял перед ней свою шляпу. У нее было немного мечтательный, слегка голодный вид, который обретают так много женщин определенного возраста, когда они решали довериться богам из‑за абсолютной невозможности найти человека, которому можно верить.
– О, благодарю, шештра, – сказал Криббинс, сияя. – И ражве не написано: „Кружка просящего милостыню ценнее несущейся курицы“?
Потом он заметил предусмотрительно маленькую серебряную ложечку, прикрепленную у ней на груди, и что ее сережки были двумя маленькими ножичками для рыбы. Святые символы Анойи, да. Он только что читал о ней в разделе религии. Последний крик моды в эти дни, благодаря помощи молодого Спэнглера. Начала восхождение по ступеням как Богиня Вещей, Застревающих в Ящиках, но в религиозном разделе говорилось, что ее все больше склонны считать Богиней Пропащих Дел, очень выгодная область, действительно очень выгодная для человека с гибким подходом, но, вздохнул в душе Криббинс, проворачивать дела было не слишком хорошей идеей, когда упоминаемый бог был деятельным, в том случае, если Анойя разозлится и найдет новое применение ножу для рыбы. Кроме того, он все равно сможет оставить все это позади. Каким умным парнем оказался этот юный Спэнглер! Льстивый черт! Быстро это не окончится, о нет. Это будет пенсией на всю оставшуюся жизнь. И это будет долгая‑долгая жизнь, иначе…
– Принести вам что‑нибудь еще, святой отец? – с беспокойством спросила женщина.
– Моя чаша переполнена, шештра, – ответил Криббинс.
Беспокойство на лице женщины усилилось.
– Ой, простите, надеюсь, не пролилось на…
Криббинс аккуратно сомкнул ладони вокруг кружки.
– Я имел в виду, что я более чем доволен, – сказал он, и это было правдой. Это было чертово чудо, вот, что это было. Если бы Ом вот так же протянул бы руку помощи, он бы даже начал в Него верить.
И чем больше об этом думаешь, тем лучше оно становится, сказал Криббинс себе, когда женщина поспешила прочь. Как этот малый это сделал? Наверняка были закадычные друзья. Палач, к примеру, пара тюремщиков…
В задумчивости он с резким звуком снял свои вставные зубы, бережно прополоскал их в чае, потом протер своим носовым платком и принялся с боем вставлять их обратно за пару секунд до того, как шаги сообщили ему о возвращении женщины. Она заметно дрожала от благородного мужества.
– Извините меня, святой отец, но можно попросить вас об услуге? – спросила она, заливаясь краской.
– Ог орск…олочь! Ашт арг огент… – Криббинс отвернулся, и, вопреки хору щелчков и двух диньканий, вставил чертовы протезы как надо. Проклятущие штуки! И зачем ему понадобилось доставать их изо рта старика – он не мог понять.
– Я прошу прощения, шештра, маленькое жубное несчастье… – пробормотал он, поворачиваясь обратно и похлопывая по рту. – Продолжайте, ради богов.
– Забавно, что вы такое сказали, святой отец, – произнесла женщина со сверкающими от волнения глазами, – потому что я принадлежу к маленькой группе дам, которые заправляют, ну, клубом бога месяца. Э… это значит, что мы выбираем бога и верим в него… или в нее, разумеется, хотя мы проводим черту для тех, у кого зубы и слишком много ног, э, и потом мы молимся им в течение месяца, а потом садимся и обсуждаем это. Ну, их ведь так много, правда? Тысячи! Хотя мы, вообще‑то, не думали об Оме, но если вы согласитесь немного с нами побеседовать в следующий вторник, я уверена, что мы будем счастливы дать ему стоящий шанс!
Пружины тренькнули от широкой улыбки Криббинса.
– Как твое имя, шештра? – спросил он.
– Беренис, – ответила она. – Беренис, э, Хоузер.
А, и больше не носит имя мошенника, очень мудро, подумал Криббинс.
– Какая замечательная идея, Беренис, – сказал он. – Я сочту это за удовольштвие!
Она просияла.
– Там случайно не будет каких‑нибудь печений, Беренис? – добавил Криббинс.
Госпожа Хоузер зарделась.
– Думаю, у меня где‑то было несколько шоколадных, – произнесла она, как будто делясь с ним большим секретом.
– Да вострещит Анойя твои ящики, шештра, – сказал Криббнс ей вслед.
Чудесно, подумал он, когда она суетливо выскочила, покрасневшая и счастливая. Он засунул свой блокнот в куртку, откинулся на спинку и прислушался к тиканью часов на стене и тихому храпу попрошаек, которые были обычными обитателями этого места в жаркий полдень. Все было мирно, устроено, организовано, прямо так, как и должно быть.
Это будет его соусником из его завтрашнего дня.
Если он будет очень, очень осторожен.
Мойст пронесся вдоль сводов подземелья к сверкающему в дальнем конце свету. Ему открылась безмятежная картина. Хьюберт стоял перед Хлюпером, время от времени постукивая по трубам. Игорь выдувал какое‑то любопытное стеклянное творение над своим маленьким горном, а мистер Клемм, ранее известный как Оулсвик Дженкинс, сидел за своим столом с отрешенным взглядом.
Мойст почувствовал впереди злой рок. Что‑то было не так. Это могло быть не что‑то конкретное, это была просто чистейшая платоническая неправильность – и ему совсем не понравилось выражение мистера Клемма.
Тем не менее, человеческий мозг, который выживает за счет надежды от одной секунды к другой, всегда будет стараться отсрочить момент истины. Мойст приблизился к столу, потирая руки.
– Как продвигаются дела, Оул… – То есть мистер Клемм? – спросил он. – Мы уже закончили, да?
– О, да, – ответил Клемм со странной безрадостной улыбкой на лице. – Вот она.
На столе перед ним была оборотная сторона первейшей когда‑либо создававшейся настоящей долларовой банкноты. Мойст видел картинки, весьма на нее похожие, но они были в детсаде, когда ему было четыре года. У лица, которое, предположительно, должно было означать Лорда Ветинари, были два глаза‑точки и широкая улыбка. Панорама оживленного Анк‑Морпорка оказалась состоящей из множества квадратных домов с квадратными же окошечками в каждом углу и дверью посередине.
– Я думаю, это одна из лучших вещей, что я когда‑либо делал, – сообщил Клемм.
Мойст по‑дружески похлопал его по плечу и затем прошествовал к Игорю, который уже принял оборонительный вид.
– Что ты сделал с этим человеком? – спросил Мойст.
– Я фделал ему уравновефенный характер, более не одолеваемый тревогами, фтрахами и демонами паранойи, – ответил Игорь.
Мойст бросил взгляд на рабочий стол Игоря – по всем стандартам храбрый поступок. Там был сосуд с чем‑то неопределенным, плавающим внутри. Мойст пригляделся поближе – еще одно небольшое проявление героизма, когда вы в насыщенном Игорем окружении.
Это была несчастливая репка. Она была запятнанной. Она мягко толкалась от одной стенки сосуда к другой, временами переворачиваясь.
– Я вижу, – проговорил Мойст. – Но, к сожалению, так случилось, что, дав нашему другу расслабленное и полное надежд отношение к жизни, попросту говоря, репки, ты также дал ему и артистические способности, и у меня вновь не возникает сомнений в употреблении этого слова, репки.
– Но он намного фафливее в дуфе, – возразил Игорь.
– Несомненно, но сколько в этой душе сейчас от, и я вправду не хочу насчет этого повторяться, овощно‑корнеплодной природы?
Игорь некоторое время над этим поразмыслил.
– Как человек медифины, фэр, – сказал он, – я долвен учитывать, что для пафиента лучфе. В данный момент он фафлив, доволен и у него нет никаких вабот в мире. Ф чего бы ему откавыватьфя от вфего этого ради профтого навыка обрафения ф карандафом$7
Мойст заметил настойчивое бум‑бум . Это репка билась в одну из стенок сосуда.
– Интересная и философская точка зрения, – сказал он, снова поглядев на счастливое, но какое‑то несосредоточенное выражение лица Клемма. – Но мне кажется, что все те скверные маленькие детали делали его, ну, им.
Неистовое биение овоща стало громче. Игорь и Мойст переводили взгляды с банки на жутко улыбающегося человека.
– Игорь, я не уверен, что ты знаешь, что двигает людьми.
Игорь добродушно хихикнул.
– О, поверьте мне , фэр…
– Игорь? – сказал Мойст.
– Да, Мафтер, – угрюмо отозвался Игорь.
– Иди и подсоедини эти чертовы провода еще раз, будь так добр.
– Да, Мафтер.

* * *

Мойст снова поднялся наверх и оказался в сердце паники. Мисс Дрэйпс со слезами на глазах заметила Мойста и на большой скорости пощелкала к нему.
– Это все мистер Бент, сэр. Он выбежал с криками! Мы не можем его нигде найти!
– А почему вы ищете? – спросил Мойст, а потом сообразил, что произнес это вслух. – Я имею в виду, какова причина ваших поисков?
История развернулась перед ним. По мере того, как мисс Дрэйпс рассказывала, у Мойста появлялось ощущение, что все другие слушатели вокруг понимали смысл, а он – нет.
– Ну ладно, он сделал ошибку, – сказал он. – Никакого вреда нет, ведь так? Всё ведь выяснили? Немного смущает, должен признать…
Но, он напомнил себе, ошибка хуже греха, не так ли?
Но это попросту смешно, заметила его разумная часть. Он мог сказать что‑нибудь вроде „Видите? Даже я могу ошибаться из‑за минутной невнимательности! Мы должны быть вечно бдительны!“ или он мог сказать „Я сделал это специально, чтобы проверить тебя!“ Эту  уловку знают даже школьные учителя. Я могу придумать с полдюжины способов, как выкрутиться из чего‑то подобного. Но я изворотливый тип. А он – не думаю, что хоть раз в жизни выкручивался.
– Надеюсь, он не сделал какую‑нибудь… глупость, – сказала мисс Дрэйпс, выуживая из рукава мятый носовой платок.
Какую‑нибудь… глупость, подумал Мойст. Это фраза, которую люди используют, когда они думают о ком‑то, прыгнувшем в реку или выпившем за раз все содержимое аптечки. Такого рода глупости.
– Никогда не встречал менее глупого человека, – ответил он.
– Ну, э… если честно, мы всегда насчет него гадали, – сказал один служащий. – Я имею в виду, что он с рассветом уже внутри, и один из уборщиков мне сказал, что он здесь и поздно ночью… Что? Что? Это было больно!
Мисс Дрэйпс, которая ощутимо его стукнула, теперь прошептала ему что‑то ухо. Человек спустил обороты и неловко посмотрел на Мойста.
– Простите, сэр, я заговорил вне очереди, – пробормотал он.
– Мистер Бент – хороший человек, мистер Липовиг, – сказала мисс Дрэйпс. – Он перегружает себя.
– Да и всех вас, как мне кажется, – заметил Мойст.
Эта попытка проявить солидарность с трудящимися массами, похоже, не достигла цели.
– Если не можешь выносить жар, убирайся из котла, вот что я скажу, – произнес старший служащий, и за этим последовало общее согласное бормотание.
– Э, я думаю, убираться надо с кухни, – сказал Мойст. – „Убираться из котла“ – это альтернатива, когда…
– Половина главных кассиров на Равнинах работали в этой комнате, – произнесла мисс Дрэйпс. – И теперь еще и несколько управляющих. И мисс Ли, она заместитель управляющего Коммерческого Банка Апсли в Сто Лате, получила работу из‑за письма, которое написал мистер Бент. Школа Бента , понимаете. Это многое значит. Если у вас есть рекомендация Бента, вы можете вступить в любой банк, лишь щелкнув пальцами.
– А если вы останетесь, то здесь плата лучше, чем где бы то ни было, – вставил какой‑то служащий. – Он сказал Правлению, что если они хотят лучшего, им надо за это платить!
– О, он требовательный, – сказал другой служащий, – но я слышал, что сейчас стремятся к Управляющей Трудовыми Ресурсами в Трубкоценном Банке, и если до этого дойдет, то я не задумываясь выберу мистера Бента. Он, по крайней мере, принимает меня за человека. Я слышал, что она засекает время, сколько люди проводят в туалете!
– Это называют Изучение Времени и Трудовых Движений, – отозвался Мойст. – Слушайте, я уверен, что мистер Бент просто хочет некоторое время побыть один. На кого он кричал, на парня, который сделал ошибку?… Или не сделал, я имею в виду.
– Это был юный Хаммерсмит, – ответила мисс Дрэйпс. – Мы отправили его домой, потому что он немного переволновался. И нет, вообще‑то, мистер Бент кричал не на него. Он, вообще‑то, не кричал на  кого‑нибудь. Он… – она остановилась, пытаясь подобрать слово.
– Нес невнятный бред, – закончил служащий, говоривший раньше вне очереди, чем еще раз закрутил очередность, – и не надо всем так на меня смотреть. Вы все его слышали. И он выглядел так, будто увидел привидение.
Служащие возвращались в счетное отделение поодиночке и парами. Они искали везде, таково было всеобщее соглашение, и сильную поддержку получила теория, что он вышел через Монетный Двор, где было довольно оживленно из‑за проходящих там работ. Мойст в этом сомневался. Банк был старым, в старых зданиях есть всевозможные щели, а мистер Бент работал здесь…
– Сколько он здесь работает? – поинтересовался он вслух.
Общий консенсус заключался в том, что „столько, сколько себя помним“, но мисс Дрэйпс, которая, похоже, по какой‑то причине была хорошо осведомлена по поводу Маволио Бента, высказалась, что он здесь тридцать девять лет, и что он получил работу в тринадцать, просидев на ступенях всю ночь до тех пор, пока на работу не пришел председатель, и впечатлив его своей властью над числами. За двадцать лет он из мальчика на посылках превратился в главного кассира.
– Быстро! – сказал Мойст.
– И никогда не брал выходной по болезни, – заключила мисс Дрэйпс.
– Что ж. Возможно, сейчас он заслужил право на таковой, – ответил Мойст. – Вы знаете, где он живет, мисс Дрэйпс?
– В пансионате Госпожи Торт.
– Правда? Это немного… – Мойст остановился, чтобы выбрать один из нескольких возникших вариантов, – дешево, не так ли?
– Он говорит, что, как холостяку, это ему подходит, – проговорила мисс Дрэйпс, избегая взгляда Мойста.
Мойст чувствовал, как день утекает от него. Но они все смотрели на него. Существовала только одна вещь, которую он мог сделать для поддержания своего имиджа.
– Тогда, думаю, я должен посмотреть, не отправился ли он туда, – сказал Мойст. На их лицах расцвели улыбки облегчения. Он добавил, – Но, думаю, кому‑нибудь из вас стоит пойти со мной. В конце концов, вы его знаете.
Выглядит так, будто я не знаю, подумал он.
– Я захвачу пальто, – выпалила мисс Дрэйпс. Единственной причиной, по которой ее слова вылетели на скорости звука, было то, что она не могла подогнать их еще больше.

Глава 8

Как внизу, так и наверху – Если долго мучиться, что‑нибудь получится – Разум для головоломок – Печальное прошлое мистера Бента – Нечто в гардеробе – Чудесные деньги – Размышления о безумии, авторства Игоря – Горшок вскипает 
Хьюберт задумчиво постучал по одной из труб Хлюпера.
– Игорь? – позвал он.
– Да, мафтер? – сказал Игорь позади него.
Хьюберт подскочил.
– Я думал, ты около своих молничных сот! – выдавил он.
– Я там был, фэр, но теперь я вдефь. Что вы хотели?
– Ты закрепил все клапаны, Игорь. Я не могу ничего менять!
– Да, фэр, – спокойно ответил Игорь. – Могут вовникнуть поравительно фтрафные пофледфтвия, фэр.
– Но я хочу изменить некоторые параметры, Игорь, – сказал Хьюберт, рассеянно снимая с гвоздя дождевой колпак.
– Боюфь, ефть проблема, фэр. Вы профили меня фделать Хлюпер точным, нафколько это вовмовно.
– Ну конечно. Точность жизненно важна.
– Он… крайне точен, фэр, – сказал Игорь, выглядя смущенным. – Вовмовно, флифком  точен, фэр.
От этого „вовмовно“ Хьюберт начал шарить в поисках зонта.
– Как что‑либо может быть слишком точным?
Игорь осмотрелся. Он вдруг стал раздраженным.
– Вы не вовраваете, ефли я немного уменьфу шепелявость?
– Ты можешь это сделать?
– О, равумеетфя… или, в самом деле, разумеется, сэр. Но это черта клана, понимаете. Это ожидаемо, как фтежки. Но я думаю, что вы найдете объяснение и так уже само по себе сложным для понимания.
– Ну, э, спасибо. Продолжай, пожалуйста.
Это было довольно долгое объяснение. Хьюберт слушал внимательно, с открытым ртом. Мимо пронесся термин „культ карго“, за ним последовала короткая диссертация на тему гипотезы, что вся вода, в любом месте, знает, где находится вся остальная вода, кое‑какие интересные факты о кремнии с дефисами и что с ним случается в присутствии сыра, преимущества и риск морфических резонирований в областях с высоким магическим фоном, правда об идентичных близнецах и тот факт, что если фундаментальная оккультная аксиома „Как наверху, так и внизу“ верна, тогда верным будет и „Как внизу, так и наверху“…
Молчание, последовавшее за этим, нарушалось только дзынканьем воды в Хлюпере и шорохом карандаша работавшего с демонической одержимостью бывшего Оулсвика.
– Ты не мог бы, пожалуйста, вернуть шепелявость? Не знаю, почему, но так просто звучит лучше.
– Очень хорофо, фэр.
– Ладно. А теперь, ты в самом деле говоришь о том, что теперь я могу менять экономическую жизнь города , управляя Хлюпером? Он как колдовская кукла, а у меня все иголки?
– Верно, фэр. Очень удачная аналогия.
Хьюберт воззрился на хрустальный шедевр. Свет в подвале все время менялся, в то время как экономическая жизнь города качала себя по трубам, некоторые из них – не толще волоска.
– Это ведь на самом деле экономическая модель, а что же тогда настоящая вещь?
– Они идентичны, фэр.
– Так значит, одним ударом кувалды я могу привести город к окончательному и бесповоротному экономическому краху?
– Да, фэр. Хотите, фтоб я принеф кувалду?
Хюберт посмотрел вверх на стремительную, струящуюся, пенящуюся штуковину, которой был Хлюпер, и его глаза выпучились. Он начал хихикать, однако это очень быстро переросло в смех.
– Ха‑ха! А‑ха‑ха‑ха! А‑ХА‑ХА‑ХА‑ХА!!!!.. Не мог бы ты, пожалуйста, добыть мне стакан воды? ХА‑ХА‑ХА‑ХА!!! Ха‑ха‑ха‑ха‑ха!!.. ХАХА‑ХАХА!!! 
Смех внезапно прекратился.
– Это не может быть правильным, Игорь.
– Правда, фэр?
– Да, в самом деле! Посмотри на нашу старую знакомую Колбу 244а! Видишь? Она пуста!
– В самом деле, фэр?
– В самом деле в самом деле , – ответил Хьюберт. – Колба 244а представляет золото в наших собственных погребах, Игорь. А десять тонн золота не могут просто так встать и уйти! М? ХАХАХАХА!!! Не мог бы ты принести мне стакан воды, о котором я тебя просил? Хахаха‑аха! ХАХА‑ХАХА!!!.. 
Улыбка играла на губах Космо, что было опасной игровой площадкой для чего‑то столь невинного, как улыбка.
– Все они? – спросил он.
– Ну, все служащие счетного отделения, – ответил Досихпор. – Они просто выбежали на улицу. Некоторые из них были в слезах.
– Фактически, паника, – пробормотал Космо. Он посмотрел на портрет Ветинари напротив своего стола и был уверен, что тот ему подмигнул.
– Очевидно, случилась какая‑то проблема с главным кассиром, сэр.
– Мистером Бентом?
– Очевидно, он сделал ошибку, сэр. Говорили, что он что‑то бормотал сам себе, а потом просто выбежал из комнаты. Говорят, что кто‑то из персонала отправились его искать.
– Маволио Бент сделал ошибку? Я так не думаю, – сказал Космо.
– Говорят, он выбежал, сэр.
Космо почти поднял бровь без механической помощи. Оставалось совсем чуть‑чуть.
– Выбежал? Он при этом нес большие и тяжелые мешки? Так обычно поступают.
– Я уверен, что нет, сэр, – отозвался Досихпор.
– Это бы… помогло.
Космо отклонился на спинку стула, стянул черную перчатку в третий раз за этот день и вытянул руку во всю длину. Кольцо в самом деле выглядело впечатляюще, особенно на фоне бледно‑голубого пальца.
– Вы когда‑нибудь видели панику в банке, Стукпостук? – произнес он. – Видели ли вы когда‑нибудь толпы, борющиеся за свои деньги?
– Нет, сэр, – ответил Досихпор, который снова начинал беспокоиться. Жавшие ботинки были, ну, забавными, но палец уж точно не должен быть такого цвета?
– Это ужасное зрелище. Как будто наблюдать за выброшенным на берег китом, которого поедают живьем крабы, – продолжал Космо, поворачивая руку так, чтобы в тенистой V показался свет. – Он может корчиться в агонии, но возможен только один исход. Это ужасная вещь, если сделать ее как следует.
Вот  как думает Ветинари, возликовала его душа. Планы могут рухнуть. Нельзя планировать будущее. Планируют только самонадеянные дураки. Мудрый человек направляет .
– Как руководитель банка, и, конечно, как обеспокоенный горожанин, – мечтательно произнес он, – я сейчас же напишу письмо в „Таймс“!
– Да, сэр, конечно, – сказал Досихпор. – А мне послать за ювелиром, сэр? Я так понимаю, что у них есть такие маленькие кусачки, которые…
– Что‑нибудь получится, главное – помучиться, Стукпостук. Это обостряет мое мышление.
Перчатка вновь наделась.
– Э… – а потом Досихпор сдался. Он старался, как мог, но Космо настаивал на своем собственном разрушении, и все, что мог сделать разумный человек – это накопить как можно больше денег и потом остаться в живых, чтобы их потратить.
– Мне вновь повезло, сэр, – сказал он. Ему бы еще немного времени, но было ясно, что время подходило к концу.
– В самом деле? В чем же?
– То дело, над которым я работал…
– Очень дорогостоящее? Да?
– Я думаю, что могу достать вам трость Ветинари, сэр.
– Ты имеешь в виду его трость‑шпагу ?
– Да, сэр. Насколько я знаю, клинок никогда вынимался на горячую руку.
– Я думал, что она всегда рядом с ним.
– Я не говорил, что это будет легко, сэр. Или дешево. Но после долгой, долгой работы я подготовил почву, – объяснил Досихпор.
– Говорят, что сталь клинка была изготовлена из железа крови тысячи людей…
– Так я слышал, сэр.
– Вы  ее видели?
– Только мельком, сэр.
В первый раз за всю свою карьеру Досихпор обнаружил, что испытывает жалость к Космо. В голосе этого человека было что‑то вроде тоскливого желания. Он не хотел узурпировать Ветинари. В городе было множество людей, которые хотели узурпировать Ветинари. Но Космо хотел быть  Ветинари.
– Какая она была? – голос умолял. Яд, должно быть, добрался до его мозга, подумал Досихпор. Но его разум был довольно ядовитым с самого начала. Может, они подружатся.
– Э‑э… Ну, рукоятка и ножны прямо как у вас, сэр, но немного более потертые. Хотя клинок серый и выглядит…
– Серый?
– Да, сэр. Он выглядит старым и немного выщербленным. Но когда на него попадает свет, тот тут и там появляются маленькие красные и золотые вкрапления. Должен сказать, он выглядит зловеще.
– Вкрапления света – это, конечно же, кровь, – задумчиво сказал Космо, – или, возможно, да, очень возможно, что это заточенные души тех, кто умер для создания чудовищного клинка.
– Я об этом не подумал, сэр, – отозвался Досихпор, который потратил две ночи с новым клинком, некоторым количеством красного железняка, медной щеточкой и кое‑какими химикатами на то, чтобы сделать оружие, которое выглядело так, будто само по себе воткнется вам в горло.
– Можете достать его сегодня ночью?
– Я думаю, да, сэр. Это, конечно, будет опасно.
– И потребует еще больше расходов, как я представляю, – сказал Космо с куда большей проницательностью, чем Досихпор от него ожидал в его теперешнем состоянии.
– Так много подкупов, сэр. Он не будет счастлив, когда выяснит, и я не рискнул бы планировать менее тугие сроки для точной замены.
– Да. Я вижу.
Космо вновь снял перчатку и посмотрел на руку. Теперь на пальце, казалось, появился зеленоватый оттенок, и ему стало интересно, не было ли в составе кольца меди. Но розовые, почти красные прожилки, бегущие по руке, выглядели очень здоровыми.
– Да. Достаньте трость, – пробормотал он, поворачивая руку, чтобы поймать свет ламп. Вот странно, он не чувствовал никакого тепла на пальце, но это не имело значения.
Он так ясно мог видеть будущее. Ботинки, шапочка, кольцо, трость… Несомненно, как только он заполнит сокровенное пространство, занимаемое Ветинари, этот жалкий человек будет чувствовать себя все слабее и все больше сбитым с толку, и он будет путаться и совершать ошибки…
– Позаботьтесь об этом, Стукпостук, – сказал он.
Хэвлок, Лорд Ветинари, сжал переносицу. Это был долгий день и явно будет долгий вечер.
– Я думаю, мне необходима минута отдыха. Давайте покончим с этим, – сказал он.
Драмнотт подошел к длинному столу, на котором в это время дня располагались копии нескольких изданий „Таймс“, поскольку его светлость интересовался отслеживанием того, что, по мнению людей, происходит.
Ветинари вздохнул. Люди все время рассказывали ему разные вещи. Множество людей рассказывало ему разные вещи в последний час. Они рассказывали ему разные вещи по всевозможным причинам: чтобы получить некоторую репутацию, чтобы получить сколько‑то денег, в качестве услуги за услугу, из злого умысла, чтобы нанести ущерб или, что подозрительно, из‑за открыто заявленной заботе об общественной пользе. Что из этого получалось в итоге было не информацией, а тысячеглазым комком маленьких, извивающихся слухов и домыслов, из которых кое‑какая информация могла быть с осторожностью извлечена.
Секретарь положил перед ним газету, аккуратно развернул на нужную страницу и место, которое было занято квадратом, наполненным множеством квадратиков поменьше, в некоторых из них были числа.
– Сегодняшний „Джикан Но Муда“, сэр, – сказал он. Ветинари за несколько секунд пробежался по газете взглядом, а потом передал ее обратно.
Патриций закрыл глаза и еще пару секунд побарабанил пальцами по столешнице.
– Хм… 9 6 3 1 7 4 – Драмнотт быстро принялся записывать, когда потекли и, в конце концов, иссякли цифры, – 8 4 2 3. И я уверен, что они уже использовали это в прошлом месяце. В понедельник, я думаю.
– Семнадцать секунд, сэр, – сказал Стукпостук, его карандаш все еще догонял сказанное.
– Ну, это был тяжелый день, – отозвался Ветинари. – И в чем смысл? Числа легко перехитрить. Они в ответ хитрить не могут. Вот люди, которые составляют кроссворды, действительно загадочные. Кто бы мог подумать, что „писдксы“ – это древнеэфебские вырезанные из кости иглодержатели?
– Ну, вы, сэр, конечно, – ответил Стукпостук, аккуратно выравнивая документы, – и Смотритель Эфебских Древностей в Королевском Музее Искусств, „Головоломщик“ из „Таймс“ и мисс Грэйс Спикер, которая держит зоомагазин в Ступенях Пелликул.
– Мы должны приглядывать за этим зоомагазином, Стукпостук. Женщина с подобным умом довольствуется раздачей собачьей еды? Я так не думаю.
– Действительно, сэр. Я запишу.
– Кстати, я рад слышать, что ваши новые ботинки прекратили скрипеть.
– Спасибо, сэр. Они хорошо разносились.
Ветинари задумчиво вгляделся в документы дня.
– Мистер Бент, мистер Бент, мистер Бент, – произнес он. – Таинственный мистер Бент. Без него Королевский банк окажется в куда больших неприятностях, чем был. А теперь, когда его нет, банк рухнет. Он вертится вокруг Бента. Бьется в такт его пульсу. Старик Роскошь боялся его, я уверен. Он говорил, что думал, что Бент был… – Ветинари остановился.
– Сэр? – спросил Стукпостук.
– Давайте просто примем факт, что он, во всех смыслах, доказал, что является образцовым горожанином, – сказал Ветинари. – Прошлое – опасная страна, не так ли?
– На него нет папки, сэр.
– Он никогда не привлекал к себе внимания. Все, что я точно знаю о нем – это то, что он прибыл сюда ребенком, на повозке, принадлежащей неким путешествующим счетоводам…
– Что, как жестянщики и предсказатели? – спросил Мойст, пока кэб трясся на пути по улочкам, которые становились все уже и темнее.
– Полагаю, можно и так сказать, – отозвалась мисс Дрэйпс с легким оттенком неодобрения. – Они многое делают, знаете ли, объезжают все вокруг вплоть до самых гор, ведут расчеты небольших дел, помогают людям с налогами, все такое. – Она прочистила горло. – Целыми семьями. Должно быть, это чудесная жизнь.
– Каждый день – новый гроссбух, – серьезно кивнув, сказал Мойст, – а по вечерам они пьют пиво и счастливо смеющиеся счетоводы танцуют Польку Двойной Бухгалтерии под звуки аккордеонов…
– Правда? – нервно спросила мисс Дрэйпс.
– Я не знаю. Приятно так думать, – ответил Мойст. – Ну, по крайней мере, это что‑то объясняет. У него, очевидно, было много стремлений. Полагаю, всем, на что он мог надеяться на дороге – это добиться разрешения управлять лошадью.
– Ему было тринадцать, – сказала мисс Дрэйпс и громко высморкалась. – Это так грустно.
Она повернула заплаканное лицо к Мойсту.
– В его прошлом есть что‑то ужасающее , мистер Липопшик. Говорят, однажды в банк пришли какие‑то люди и спросили…
– Приехали, Пансион миссис Торт, – резко натянув поводья, сообщил кучер. – С вас одиннадцать пенсов и не просите меня ждать, потому что глазом не успеешь моргнуть, а уже подставят под лошадь кирпичи и сопрут подковы.
Дверь пансиона открыла самая волосатая женщина, которую когда‑либо видел Мойст, но в районе Улицы Вязов вы учились не принимать в расчет вещи подобного рода. Миссис Торт была известна сговорчивостью с новенькими в городе немертвыми, давая им безопасное и понимающее прибежище, пока они не будут в состоянии встать на ноги, сколько бы их не было.
– Миссис Торт? – сказал он.
– Мама в церкви, – ответила женщина. – Она велела вас ждать, мистер Липовиг.
– У вас здесь проживает мистер Бент, я уверен?
– Банкир? Седьмая комната на втором этаже. Но я не думаю, что он у себя. Он ведь не попал в беду, нет?
Мойст объяснил ситуацию, все это время замечая, как в тени позади женщины приоткрывались двери. В воздухе резко пахло дезинфицирующим средством – миссис Торт верила в то, что чистоте можно доверять больше, чем благочестию и, кроме того, без острого аромата хвои половина постояльцев обезумела бы от запаха другой половины.
А в середине всего этого находилась тихая, невыразительная комната мистера Бента, главного кассира. Женщина, которая представилась Людимллой, очень неохотно их впустила, открыв дверь хозяйским ключом.
– Он всегда был хорошим постояльцем, – сообщила она. – Никогда ни малейших неприятностей.
Один беглый взгляд охватывал сразу все: узкую комнату, узкую кровать, одежду, аккуратно развешанную по стенам, крошечный кувшин и таз, несообразно огромный гардероб. Жизнь накапливает беспорядок, но жизнь мистера Бента – нет. Если, конечно, он не был весь в гардеробе.
– Большинство ваших долговременных постояльцев – неж…
– …Альтернативно живы, – резко перебила Людмилла.
– Да, конечно, так что мне интересно, почему… Мистер Бент решил остановиться здесь.
– Мистер Липовик, на что  вы намекаете? – воскликнула мисс Дрэйпс.
– Вы должны признать, что это довольно неожиданно, – сказал Мойст. И, поскольку она и так уже достаточно сходила с ума, он не добавил „Мне не нужно ни на что намекать. Оно само собой намекается. Высокий. Мрачный. Приходит до рассвета, уходит после заката. Мистер Непоседа на него рычит. Одержимый счетовод. Помешан на деталях. От него на вас находит некоторое ощущение жути. Спит в длинной узкой кровати. Живет у миссис Торт, где зависают вампиры. Не так уж сложно соединить все точки“. 
– Дело ведь не в человеке, который приходил сюда той ночью, ведь нет? – спросила Людмилла.
– Это который?
– Не назвал своего имени. Просто сказал, что он друг. Весь в черном, с черной тростью с серебряным черепом на ней. Мама сказала, вульгарщина. Хотя, – добавила Людмилла, – она это почти про всех говорит. У него была черная карета.
– Ну уж точно не Лорд Ветинари?
– О, нет. Мама целиком и полностью его поддерживает, только думает, что ему стоит вешать больше народу. Нет, мама сказала, что этот был довольно тучным.
– О, правда? – произнес Мойст. – Ну, спасибо, мэм. Возможно, нам пора идти. Кстати, нет ли у вас, случаем, ключа к этому гардеробу?
– Нет никакого ключа. Он повесил на шкаф новый замок много лет назад, но мама не жаловалась, потому что от него никогда не было никаких неприятностей. Это один из тех волшебных, которые продают в Университете, – продолжила Людмилла, пока Мойст изучал замок. Беда с проклятыми волшебными замками была в том, что ключом может быть что угодно  – от слова до прикосновения.
– Довольно странно, что он вешает всю одежду на стены, не так ли? – заметил он, выпрямляясь.
Людмилла посмотрела с неодобрением.
– Мы здесь не употребляем слово „странно“.
– Альтернативно нормально? – предположил Мойст.
– Это сойдет, – в глазах Людмиллы вспыхнул предостерегающий огонек. – Кто может сказать, кто в этом мире по‑настоящему нормален?
Ну, кто‑нибудь, чьи ногти в минуту раздражения заметно не удлиняются, будет явным кандидатом, подумал Мойст.
– Ну, нам стоит вернуться в банк, – сказал он. – Если мистер Бент объявится, прошу, скажите ему, что люди его ищут.
– И он им небезразличен, – быстро вставила мисс Дрэйпс, а потом приложила ладонь ко рту и покраснела.
Я просто хотел сделать деньги, подумал Мойст, ведя дрожащую мисс Дрэйпс назад к месту, где осмеливались появляться экипажи. Я думал, жизнь банкира – это прибыльная скука, подчеркнутая большими сигарами. Вместо этого она обернулась альтернативно нормальной. Единственное по‑настоящему разумное существо здесь – это Игорь, и, может быть, еще репка. И то насчет репки я не уверен.
Он высадил всхлипывающую мисс Дрэйпс у ее жилища в Приветственном Мыле, с обещанием дать ей знать, если пропавший мистер Бент раскроет свое укрытие, и направил кеб дальше в банк. Ночные охранники уже прибыли, но несколько служащих все еще слонялись поблизости, очевидно, не в состоянии примириться с новой реальностью. Мистер Бент был неизменным и постоянным, как колонны.
Космо приезжал его увидеть. Это вряд ли был неслужебный разговор.
А чем это было? Угрозой? Ну, никому не нравится быть избитым. Но, возможно, здесь было нечто более изощренное. Может быть, это было „мы скажем людям, что ты вампир“. На что разумный человек ответил бы „Засунь это туда, где солнце не светит“. Двадцать лет назад это было бы угрозой, но сегодня? В городе было достаточно вампиров, чертовски нервных, носящих Черную Ленту, чтобы показать, что они дали обет, и, в общем и целом, успешно управляющихся со своей, за неимением лучшего слова, жизнью. В большинстве своем люди просто приняли это. День за днем проходили без бед, и ситуация стала рассматриваться как нормальная. Альтернативно нормальная, но все‑таки нормальная.
Ладно, мистер Бент умалчивал о своем прошлом, но едва ли оно касалось темы вил и факелов. Ради всего святого, он сорок лет сидел в банке, занимаясь расчетами.
Но, может быть, он видел это по‑другому. Ты измеряешь здравый смысл линейкой, а другие люди меряют его картошкой.
Он не слышал приближения Глэдис. Он просто обнаружил, что она стоит позади него.
– Я Очень Беспокоилась За Вас, Мистер Липовиг, – прогрохотала она.
– Спасибо, Глэдис, – осторожно отозвался он.
– Я Сделаю Вам Сэндвич. Вам Нравятся Мои Сэндвичи.
– Это очень любезно с твоей стороны, Глэдис, но скоро ко мне наверху за ужином присоединится мисс Добросерд.
Сияние в глазах голема на мгновение притихло, а затем разгорелось ярче.
– Мисс Добросерд.
– Да, она была здесь этим утром.
– Дама.
– Она моя невеста, Глэдис. Я так думаю, она тут довольно долго будет.
– Невеста, – повторила Глэдис. – А, Да. Я Читала Двадцать Маленьких Советов, Чтоб Ваша Свадьба Прошла Как По Маслу.
Ее глаза потускнели. Она повернулась и тяжелой поступью направилась к лестнице.
Мойст чувствовал себя подлецом. Конечно, он и был  подлецом. Но от этого чувствовать себя таковым было не легче. С другой стороны, она… проклятье, он… оно… Вина за Глэдис была на неуместной женской солидарности. Чего он мог надеяться добиться против этого? Адоре Белль стоит что‑то сделать с этим.
Он заметил одного из старших служащих, вежливо топтавшегося неподалеку.
– Да? – спросил Мойст. – Я могу вам чем‑то помочь?
– Что вы хотите, чтобы мы делали, сэр?
– Как тебя зовут?
– Слюн, сэр. Роберт Слюн.
– Почему ты спрашиваешь меня, Боб?
– Потому что председатель только гавкает, сэр. Сейфы нужно запереть. И комнату с учетными книгами тоже. У мистера Бента были все ключи. И – Роберт, сэр, если вы не возражаете.
– Есть какие‑нибудь запасные ключи?
– Они могут быть в кабинете председателя, сэр, – ответил Слюн.
– Послушай… Роберт, я хочу, чтобы ты пошел домой и хорошенько выспался, ладно? А я найду ключи и запру все замки, какие только смогу отыскать. Я уверен, что мистер Бент завтра будет с нами, но если нет, я созову собрание старших служащих. То есть, ха, вы наверняка знаете, как все это работает!
– Ну, да. Конечно. Только… ну… но… – голос служащего стих окончательно.
Но только нет мистера Бента, подумал Мойст. А он передавал дела и полномочия с той же легкостью, с какой устрицы танцуют танго. Что, черт возьми, мы будем делать?
– Здесь люди? Много у банкиров работы, – раздался голос у дверей. – Снова в беде, как я слышу.
Это была Адора Белль, и, конечно же, она имела в виду „Привет! Я рада тебя видеть“.
– Ты выглядишь великолепно, – сказал Мойст.
– Да, я знаю, – отозвалась Адора Белль. – Что происходит? Возница сказал мне, что из банка ушел весь персонал.
Позднее Мойст думал: вот когда все пошло не так. Тебе надо было оседлать скакуна Слухов до того, как он вырвется из загона, чтобы была возможность натянуть поводья. Надо было подумать: как это выглядело, когда все служащие выбегали из банка? Надо было кинуться в редакцию „Таймс“. Надо было прямо тогда и там же вскочить в седло и развернуть все в правильную сторону.
Но Адора Белль действительно выглядела великолепно. Кроме того, все, что произошло – это просто то, что одному члену персонала стало плохо и он покинул здание. Что кто бы то ни было может из этого сделать?
И ответ, конечно же, был таков: все, что им захочется.
Мойст заметил еще кого‑то за своей спиной.
– Мифтер Липовиг, фэр?
Мойст повернулся. Было еще менее весело смотреть на Игоря, когда ты только что смотрел на Адору Белль.
– Игорь, сейчас действительно неподходящее время… – начал было Мойст.
– Я внаю, фто не долвен бы ваходить наверх, фэр, но мифтер Клемм фкавал, фто он вакончил рифунок. Он очень хороф.
– К чему это все было? – спросила Адора Белль. – По‑моему, я почти поняла два слова из всего сказанного.
– О, внизу в сово… в подвале есть человек, который создает мне долларовую банкноту. Фактически, бумажные деньги.
– Правда? Страсть как хотела бы на это взглянуть.
– В самом деле ?
Это воистину было чудесно. Мойст разглядел эскизы с одной и с другой стороны долларовой банкноты. Под сияющим белым освещением Игоря они выглядели сложнее дварфийского контракта и богатыми, как сливовый пудинг.
– Мы сделаем так много денег, – сказал он вслух. – Прекрасная работа, Оулс… Мистер Клемм!
– Я собираюсь все‑таки остаться Оулсвиком, – нервно сказал художник. – В конце концов, значение имеет только Дженкинс.
– Ну, да, – согласился Мойст. – Должно быть, вокруг дюжины Оулсвиков.
Он оглянулся на Хьюберта, который стоял на стремянке и безнадежно заглядывал в трубы.
– Как дела, Хьюберт? – окликнул его Мойст. – Деньги все, как обычно, спешат туда‑сюда, так ведь?
– Что? О, прекрасно. Прекрасно. Прекрасно, – ответил Хьюберт, почти уронив стремянку из‑за спешки, с которой он слезал. Он посмотрел на Адору Белль с выражением неопределенного благоговейного ужаса.
– Это Адора Белль Добросерд, Хьюберт, – сказал Мойст на тот случай, если человек собирался спастись бегством. – Она моя невеста. Она женщина, – добавил он, увидев обеспокоенный взгляд.
Адора Белль протянула руку и сказала:
– Привет, Хьюберт.
Хьюберт уставился на нее.
– Все нормально, можно пожать руки, Хьюберт, – осторожно произнес Мойст. – Хьюберт – экономист. Это как алхимик, только грязи и беспорядка меньше.
– Так вы знаете, как крутятся деньги, так, Хьюберт? – сказала Адора Белль, пожимая безвольную руку.
Хьберту наконец открылся дар речи.
– Я сварил тысячу девяносто семь стыков, – сказал он, – и выдул Закон Сокращающегося Дохода.
– Не думаю, что кто‑либо делал такое прежде, – заметила Адора Белль.
Хьюберт посветлел. Это было просто!
– Мы не делаем ничего неправильного, знаете ли! – заявил он.
– Я уверена, что это так, – ответила Адора Белль, пытаясь вытянуть свою руку.
– Он может отслеживать каждый доллар в городе, знаете ли. Возможности бесконечны! Но, но, но, эм, конечно, мы никаким образом ничего не нарушаем!
– Я очень рада это слышать, Хьюберт, – отозвалась Адора Белль, дергая руку сильнее.
– Конечно, у нас есть первоначальные трудности! Но все проводится с безмерной осторожностью! Ничего не потерялось, потому что мы оставили открытым клапан или что‑то подобное!
– Как увлекательно! – воскликнула Адора Белль, хватая свободной рукой Хьюберта за плечо и вырывая вторую из его хватки.
– Нам пора идти, Хьюберт, – сообщил Мойст. – Продолжай работу в том же духе. Я очень горжусь тобой.
– Гордитесь? – воскликнул Хьюберт. – Мистер Космо говорил, что я безумец, и хотел, чтоб тетушка сдала Хлюпера на переплавку!
– Типичное закоснелое, старомодное мышление, – заявил Мойст. – Сейчас Век Анчоуса. Будущее принадлежит таким людям, как ты, тем, кто может сказать нам, как все работает.
– Правда? – спросил Хьюберт.
– Запомни мои слова, – ответил Мойст, твердо направляя Адору к далекому выходу.
Когда они ушли, Хьюберт понюхал свою ладонь и поежился.
– Милые они люди, правда ведь? – произнес он.
– Да, мафтер.
Хюберт поднял взгляд на сверкающие капающие трубы Хлюпера, честно отражающиеся в своих отливах и направляющие потоки денег по городу. Всего один удар может разнести мир. Это была ужасная ответственность.
К нему присоединился Игорь. Они стояли в тишине, нарушаемой только плеском коммерции.
– Что мне делать , Игорь? – спросил Хьюберт.
– В Фтарой Фтране у наф ефть пофловитфа, – сообщил Игорь.
– Есть что?
– Пофловитфа. Мы говорим: „Ефли не хочефь монфтра, не дергай рычаг“.
– Ты же не думаешь, что я сошел с ума, ведь нет, Игорь?
– Многие великие люди фитались бевумными, мифтер Хьюберт. Даже Доктора Ханфа Форворда навывали фумаффедфим. Но я фпрофу ваф: мог ли бевуметф фовдать револютфионный экфтрактор живых мовгов?
– А Хьюберт вполне… нормален? – поинтересовалась Адора Белль, когда они поднимались по мраморным ступеням к ужину.
– По меркам помешанных людей, которые не выходят на солнечный свет? – уточнил Мойст. – Довольно нормален, я бы сказал.
– Но он вел себя так, будто никогда раньше не видел женщину!
– Он просто не привык к вещам, к которым не прилагается руководство, – объяснил Мойст.
– Ха, – сказала Адора Белль. – Почему только с мужчинами такое случается?
Зарабатывает крохотную плату, работая на големов, подумал Мойст. Примиряется с надписями на стенах и разбитыми окнами из‑за големов. Отправляется в глухую местность, спорит с могущественными людьми. Все ради големов. Но он ничего не сказал, потому что он читал руководство.
Они дошли до административного этажа. Адора Белль принюхалась.
– Чуешь? Ну разве это не прекрасно? – сказала она. – Разве это даже кролика не превратит в плотоядного?
– Овечья голова, – угрюмо отозвался Мойст.
– Только чтобы сделать отвар, – сказала Адора Белль. – Все мягкие студенистые кусочки вынимаются сначала. Не волнуйся. Тебя просто сбивает с толку старая шутка, вот и все.
– Какая старая шутка?
– Ой, да ладно! Мальчик приходит в лавку мясника и говорит: „Мама сказала, можно нам, пожалуйста, овечью голову, только оставьте глаза, потому что она, видать, у нас на всю неделю“. Ты не понял? „Видать“ используется в смысле „хватать“ и еще в смысле, ну „видеть“…
– Я просто думаю, что это немного нечестно по отношению к овце, вот и все.
– Интересно, – произнесла Адора Белль. – Ты ешь милые анонимные части животных, но думаешь, что другие куски есть нечестно? Ты считаешь, что голова отлетает с мыслью „Ну по крайней мере, он не съест меня?“ Строго говоря, чем больше животного мы съедаем, тем счастливей его вид, потому что нам не нужно будет убивать их так много.
Мойст толкнул двойные двери, и воздух вновь наполнился неправильностью.
Не было мистера Непоседы. Обычно он бы ждал в своем ящике для входящих, готовый одарить Мойста щедрым слюнявым приветствием. Но ящик был пуст.
И еще комната казалась больше, потому что Глэдис в ней тоже не было.
На полу лежал маленький голубой ошейник. В воздухе витал запах готовящейся еды.
Мойст бросился бегом по проходу на кухню, где у плиты торжественно стояла голем, смотря на дребезжащую крышку огромного котелка. Грязная пена стекала по нему и капала на плиту.
Заметив Мойста, Глэдис повернулась.
– Я Готовлю Ваш Ужин, Мистер Липовиг.
Темные исчадия ужаса запрыгали в свои параноидальные классики перед внутренним взором Мойста.
– Не могла бы ты, пожалуйста, опустить черпак и отойти от котла? – произнесла Адора Белль, неожиданно появившись около него.
– Я Готовлю Ужин Мистеру Липовигу, – сказала Глэдис с намеком на вызов. Бурлящие пузыри, как показалось Мойсту, стали больше.
– Да, и он выглядит почти готовым, – продолжила Адора Белль. – Так Что Я Бы Хотела Взглянуть На Него, Глэдис.
В ответ последовала тишина.
– Глэдис?
Одним движением голем передала ей черпак и отступила, полтонны живой глины двигалась легко и бесшумно, как дым.
Адора Белль осторожно подняла крышку и погрузила ковш в кипящую массу.
Что‑то поскреблось о ботинок Мойста. Он посмотрел вниз в обеспокоенные рыбьи глаза мистера Непоседы.
Потом он вновь посмотрел на то, что поднималось из котла, и понял, что с тех пор, как он в последний раз вдыхал, прошло по крайней мере тридцать секунд.
Вошла, суетясь, Пегги.
– О, вот ты где, непослушный мальчик! – воскликнула она, подхватывая песика. – Нет, ну вы не поверите, спустился до самого ледника!
Она осмотрелась, смахивая с глаз волосы.
– Ох, Глэдис, я же сказала тебе поставить на холодильную плиту, когда начнет закипать!
Мойст поглядел на поднимающийся ковш, и в потоке облегчений боролись за право быть замеченными разные неуклюжие наблюдения.
Я на этой работе меньше недели. Человек, от которого все по‑настоящему зависит, убежал с криками. Меня уличат, как преступника. Это овечья голова…
И – спасибо за заботу, Эймсбери – на ней были темные очки.

Глава 9

Криббинс борется со своими зубами – Теологический совет – „Вот что я называю развлечением“ – Волшебная игрушка мистера Фасспота – Книги Сэра Джошуа – Врываясь в банковское дело – Полицейские умы – Как насчет золота? – Криббинс разогревается – Возвращение Профессора Флида, к несчастью – Мойст считает свои блага – Оборотень раскрыт – Сплот: бодрит и веселит – Время молиться 
– Боюсь, мне пора закрывать здание, святой отец.
Голос госпожи Хоузер ворвался в сны Криббинса.
– Мы снова откроемся завтра в девять, – добавил он с надеждой.
Криббинс открыл глаза. Тепло и спокойное тиканье часов убаюкало его до состояния чудесной дремоты.
Госпожа Хоузер стояла рядом, не восхитительно обнаженная и розовая, какой она недавно фигурировала во сне, а в прямом коричневом пальто и неподходящей шляпе с перьями.
Внезапно проснувшись, он спешно принялся рыться в кармане в поисках челюстей, не доверяя их заключению во рту во время сна. Он отвернулся из‑за вспышки непривычного смущения, пока боролся с зубами и пытался вставить их, а потом снова боролся с ними, чтобы вставить их так, как надо. Они всегда давали сдачи. В отчаянии он вырвал челюсти наружу и раз‑другой сильно ударил ими по подлокотнику, чтобы сломить их дух, прежде чем запихнуть их в рот еще раз.
– Вшг! – выразился Криббинс и хлопнул себя по щеке.
– О, благодарю вас, мэм, – сказал он, промокая рот платком. – Прошу прощения насчет этого, клянушь, уж я с ними наштрадался.
– Мне не хотелось вас беспокоить, – продолжила госпожа Хоузер, ее испуганное выражение стало исчезать. – Уверена, вам нужен был этот сон.
– Не сон, мэм, размышления, – возразил Криббинс, вставая. – Размышления о падении всего неверного и возвышении праведного. Разве не сказано, что последний станет первым, а первый станет последним?
– Вы знаете, меня это всегда немного беспокоило, – призналась госпожа Хоузер. – Я имею в виду, что случится с людьми, которые не первые, но и не совсем последние тоже? Ну, знаете… Двигаются вперед, стараются, как могут?
Она прошлась к двери таким образом, который, не совсем так ловко, как она предполагала, приглашал его сопроводить ее.
– Воистину загадка, Беренис, – ответил Криббинс, следуя за ней. – Святые писания не упоминают об этом, но у меня нет сомнений…
Его лоб сморщился. Криббинса нечасто тревожили религиозные вопросы, а этот был довольно сложным. Он подошел к нему как прирожденный богослов.
– У меня нет сомнений в том, что они вщё также будут двигатьшя вперед, но, возможно, в противоположном направлении! 
– Назад к Последним? – спросила она с обеспокоенным видом.
– А, милая дама, помните, что они тогда будут Первыми.
– О, да, я об этом не думала таким образом. Это единственный способ, как все может получиться, если, конечно, первоначальные Первые не подождут, пока их догонят Последние.
– Воистину, это было бы чудом, – произнес Криббинс, смотря, как она запирает за ними дверь. После тепла газетной комнаты вечерний воздух был резким, неприветливым и делал перспективу еще одной ночи в ночлежке на Обезьяньей Улице вдвойне непривлекательной. Криббинсу нужно было свое собственное чудо прямо сейчас, и теперь у него было такое чувство, что одно как раз приобретало очертания прямо здесь.
– Я полагаю, вам, святой отец, очень тяжело найти место, где можно остановиться, – сказала госпожа Хоузер. Он не мог рассмотреть выражение ее лица в сумраке.
– О, у меня ешть вера, шештра, – сказал он. – Ешли Ом не явитшя, он пошлет… Арррг!
И в такое время! Пружинка сорвалась! Это была кара!
Но каким бы мучительным это не было, это также могло быть и его благословением. Госпожа Хоузер склонилась над ним с видом женщины, намеренной сделать добро любой ценой. Хотя это было больно, пружина щелкнула его прямо по языку. Голос позади него произнес:
– Извините, я не мог не заметить… Вы, случаем, не Криббинс?
Разъяренный болью во рту, Криббинс повернулся с желанием убить в душе, однако „Преподобный  Криббинс, с вашего позволения“ молвила госпожа Хоузер, и кулаки его разжались.
– Эт’я – пробурчал он.
На него смотрел бледный молодой человек в старомодном одеянии служащего.
– Мое имя – Досихпор, – сообщил он. – И если вы действительно Криббинс, то я знаю богатого человека, который хочет встретиться с вами. Сегодня, может быть, ваш счастливый день.
– Вот, жначит, как? – проворчал Криббинс. – А ешли этого человек жовут Кошмо, то это я  хочу ш ним  вштретитьшя. И это может быть и его щашливым днем. Ну ражве мы не щашливчики!
– Ты, должно быть, пережила минуту ужаса, – сказал Мойст, пока они отдыхали в гостиной с мраморным полом. По крайней мере, Адора Белль отдыхала. Мойст занимался поисками.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – ответила она, когда он открыл буфет.
– Големы были созданы не для того, чтобы быть свободными. Они не знают, как управляться с… разными вещами.
– Они научатся. И она бы не причинила вреда собаке, – возразила Адора Белль, наблюдая за его передвижениями по всей комнате.
– Ты не была уверена. Я слышал, как ты с ней разговаривала. „Положи черпак и медленно повернись“, в этом роде. – Мойст вытащил ящик стола.
– Ты что‑то ищешь?
– Кое‑какие банковские ключи. Где‑то здесь вокруг должен быть один набор.
Адора Белль присоединилась. Или это, или спор о Глэдис. Кроме того, в апартаментах было очень много ящиков и шкафчиков, и было чем заняться, пока готовится ужин.
– А для чего этот  ключ? – спросила она всего после пары секунд. Мойст повернулся. Адора Белль держала серебристый ключ на кольце.
– Нет, их бы было намного больше, – отозвался Мойст. – А все равно, где ты его нашла?
Она указала на большой стол.
– Я просто дотронулась до бока здесь и… О, а на этот раз не вышло…
У Мойста больше минуты ушло на то, чтобы отыскать крючок, который выдвигал наружу маленький ящичек. В закрытом состоянии он без всяких трещин исчезал на поверхности дерева.
– Должно быть, что‑то важное, – сказал он, направляясь к другому столу. – Может, остальные ключи хранятся где‑то еще. Просто попробуй открыть им что угодно. Я здесь на самом деле только ночевал. Не знаю, что в половине этих ящиков.
Он вернулся к письменному столу и просматривал его содержимое, когда услышал позади щелчок, скрип и довольно ровный голос Адоры Белль:
– Ты говорил, Сэр Джошуа принимал и развлекал здесь молодых девушек, так?
– Видимо, да. А что?
– Ну, вот что я  называю развлечением.
Мойст повернулся. Дверь массивного шкафа была широко открытой.
– О, нет, – произнес он. – Для чего все это ?
– Ты шутишь?
– Ну, да, ладно. Но оно все такое… такое черное.
– И кожистое, – добавила Адора Белль. – Возможно, и резиновое тоже.
Они продолжили осмотр открывшегося музея изобретательных эротических приспособлений. Кое‑что из этого, освободившись от заключения, развернулось, выскользнуло или, в паре случаев, отпружинило на пол.
– Это… – Мойст ткнул что‑то, что издало спойнг!..  – Да, это резиновое. Определенно резиновое.
– Но все вот здесь довольно‑таки сильно отделано оборочками, – сказала Адора Белль. – Наверное, у него закончились идеи.
– Или это, или идей для воплощения больше не стало. Думаю, ему было восемьдесят, когда он умер, – сказал Мойст, когда из‑за сейсмического сдвига еще несколько кучек сползли и заскользили вниз.
– Он молодец, – отозвалась Адора Белль. – О, и тут есть еще и пара книжных полок, – продолжила она, исследуя мрак в глубине шкафа. – Прямо здесь, за довольно любопытным седлом и кнутами. Чтение перед сном, я так предполагаю.
– Не думаю, – ответил Мойст, доставая отделанный кожей том и раскрывая его на случайной странице. – Смотри, это дневник нашего старины. Годы и годы. Боги, да тут целые десятилетия! 
– Давай их издадим и разбогатеем, – предложила Адора Белль, толкнув ногой кучу. – С пустыми обложками, конечно.
– Нет, ты не понимаешь. Здесь может быть что‑нибудь про мистера Бента! Есть какая‑то тайна… – Мойст провел пальцем по корешкам. – Посмотрим, ему сорок семь, он пришел сюда, когда ему было около тринадцати, а через пару месяцев за ним пришли какие‑то люди. Старому Росокшу не понравился их вид… А! – он вытащил пару томов. – Вот эти могут нам что‑нибудь рассказать, они приблизительно нужного времени…
– Что это такое, и почему они звенят? – спросила Адора Белль, поднимая пару странных приспособлений.
– А я откуда знаю?
– Ты мужчина.
– Ну, да. И? В смысле, я такими вещами не увлекаюсь.
– Ты знаешь, мне кажется, это как хрен, – задумчиво сказала Адора Белль.
– Пардон?
– Как… Ну, хрен хорош для сэндвича с говядиной, так что ты его сколько‑то кладешь. Но однажды ложки уже не хватает…
– Так сказать, – очарованно добавил Мойст.
– …Так что ты кладешь две, а скоро уже три, и, в конце концов, хрена уже больше, чем говядины, а потом однажды ты поймешь, что говядина выпала, а ты даже этого не заметил.
– Не думаю, что это нужная тебе метафора, – сказал Мойст. – Потому что ты‑то себе сэндвичи с хреном делаешь.
– Ну ладно, но все равно она хорошая, – ответила Адора Белль. Она нагнулась и подобрала что‑то с пола. – Твои ключи, я думаю. Что они здесь делали, мы, если повезет, никогда не узнаем.
Мойст взял их. Кольцо было тяжелым от ключей всех размеров.
– А что мы будем делать со всем этим? – Адора Белль снова подтолкнула ногой кучу вещей. Куча задрожала и что‑то в ее глубине пискнуло.
– Сложим обратно в шкаф? – неуверенно предложил Мойст. У груды невозмутимых безделушек был тяжкий, чужеродный вид, как у какого‑нибудь монстра из бездны, которого бесцеремонно вытащили из его родной темноты на солнечный свет.
– Не думаю, что смогу отважиться на такое, – ответила Адора Белль. – Давай просто оставим дверь открытой, и пусть оно само обратно заползет. Эй!
Это восклицание было обращено мистеру Непоседе, который благоразумно выскочил рысцой из комнаты, неся что‑то в пасти.
– Скажи мне, что это была просто старая резиновая кость, – произнесла Адора Белль. – Пожалуйста?
– Не‑ет, – протянул Мойст, качая головой. – Думаю, это описание определенно неверно. Я думаю, это было… было… это была не старая резиновая кость, вот что это такое было.
– Но послушай, – сказал Хьюберт. – Ты не думаешь, что мы бы узнали, если бы золото украли? Люди о таких вещах говорят! Я вполне уверен, что это вина перекрещивающегося мультиклапана, вот здесь.
Он постучал по тоненькой стеклянной трубе.
– Я не думаю, фто Хлюпер офибаетфя, фэр, – мрачно ответил Игорь.
– Игорь, ты понимаешь, что если Хлюпер прав, то мне придется поверить, что в наших погребах практически нет золота?
– Я уверен, фто Хлюпер не ваблувдаетфя, фэр.
Игорь достал из кармана доллар и подошел к колодцу.
– Будьте так добры, пофмотрите на фтолбик „Потерянных Денег“, фэр? – сказал он и бросил монетку в темные воды. На мгновенье она сверкнула, погружаясь за пределы карманов Человечества.
В одном углу витых трубок Хлюпера всплыл маленький пузырек, покачиваясь из одной стороны в другую, поднимаясь и лопнув на поверхности с глухим „бульк“.
– О боги, – произнес Хьюберт.
Комичная традиция, когда двое сидят за столом, созданным для того, чтобы расположить вокруг себя двадцать человек, заключается в том, что сидят они на разных концах. Мойст и Адора Белль не стали пробовать ее, вместо этого они приютились рядом. С другой стороны стояла Глэдис, с салфеткой, перекинутой через одну руку, ее глаза были двумя тусклыми отблесками.
Череп овцы совсем не поднял Мойсту настроение. Пегги поставила его как центр композиции, обставив вокруг цветами, но крутые темные очки действовали Мойсту на нервы.
– Насколько хорош слух у големов? – спросил он.
– Исключительно хорош, – ответила Адора Белль. – Слушай, не волнуйся, у меня есть план.
– О, отлично.
– Нет, серьезно. Я разберусь с ней завтра.
– Ты не можешь просто… – Мойст поколебался, а затем одними губами произнес, – поменять ей слова в голове?
– Она свободный голем! – резко откликнулась Адора Белль. – Как бы тебе  такое понравилось?
Мойст вспомнил Оулсвика и репку.
– Не очень, – признал он.
– Со свободными големами менять мышление надо убеждением. Думаю, я могу это сделать.
– А завтра не должны прибыть твои золотые големы?
– Я на это надеюсь.
– Это будет занятой день. Я собираюсь запустить бумажные деньги, а ты собираешься провести по улицам золото.
– Мы не могли оставить их под землей. В любом случае, они могут и не быть золотыми. Я завтра утром пойду и увижусь с Флидом.
– Мы пойдем и увидимся с ним. Вместе!
Она потрепала Мойста по руке.
– Не беда. Есть вещи хуже, чем золотые големы.
– Я не могу себе такие представить, – сказал Мойст – фраза, о которой он позже пожалел. – Я бы хотел увести сознание людей от золота…
Он остановился и уставился на овечью голову. Она уставилась на него в ответ в спокойной, загадочной манере. По какой‑то причине Мойсту показалось, что ей следует быть с саксофоном и маленьким черным беретом.
– Уж наверняка они посмотрели в погребах, – сказал он вслух.
– Кто посмотрел? – спросила Адора Белль.
– Вот куда он делся. Единственное, на что можно рассчитывать, так? Основа всего, что ценно?
– Кто делся?
– Мистер Бент в хранилище золота! – воскликнул Мойст, вскакивая так быстро, что его стул перевернулся. – У него есть все ключи!
– Прошу прощения? Это тот человек, который слетел с катушек после простой ошибки?
– Это он. У него есть Прошлое.
– Одно из тех, что с заглавной П?
– Именно. Давай, пошли спустимся туда!
– Я думала, что у нас намечался романтический вечер?
– Он будет! Прямо после того, как я вытащу Бента!
Единственным звуком в подземельях было топ‑топанье ноги Адоры Белль. Это по‑настоящему раздражало Мойста, пока он при свечах в серебряных подсвечниках, украшавших стол в обеденной комнате, возился перед хранилищем золота.
– Я только надеюсь, что Эймсбери не дает бульону остыть, – сказала Адора Белль. Топ‑топ топ‑топ.
– Послушай, – сказал Мойст. – Во‑первых, чтобы открыть такой сейф, нужно обладать именем вроде Пальцы МакГи, а, во‑вторых, эти маленькие отмычки не подходят.
– Ну, давай пойдем и отыщем мистера МакГи. У него, наверное, есть нужные.
Топ‑топ топ‑топ.
– Это никак не поможет, потому что, в‑третьих, такого человека, скорее всего, не существует, и, в‑четвертых, хранилище заперто изнутри, и я уверен, что он оставил ключ в замке, поэтому ни один из этих не вставляется. – Он помахал связкой ключей. – В‑пятых, я пинцетом пытаюсь повернуть ключ с этой стороны, старый трюк, который, как выясняется, не работает!
– Хорошо. Так мы можем вернуться в комнаты? – топ‑топ топ‑топ.
Мойст снова заглянул в маленькое смотровое отверстие в двери. Изнутри оно было заслонено тяжелой пластиной, и он мог разглядеть только тусклое мерцание света по краям. Внутри была лампа. Чего там не было, насколько он знал, так это какой‑либо вентиляции. Было похоже на то, что погреб был возведен до того, как появилось понятие о дыхании. Это была созданная руками человека пещера, построенная для содержания чего – то, что никогда не предполагалось выносить. Золото не задыхалось.
– Я не думаю, что у нас есть выбор, – сказал Мойст, – потому что, в‑шестых, у него кончается воздух. Он даже может быть мертв!
– Если он мертв, можем отложить это на завтра? Здесь внизу ледяной холод. – Топ‑топ топ‑топ.
Мойст посмотрел вверх, на потолок. Он был сделан из древних дубовых балок, скрепленных между собой железными обручами. Мойст знал, каким может быть дуб. Он может быть как сталь, только еще сквернее. Он тупил топоры и отбивал молоты в лицо их владельцам.
– Охранники не могут помочь? – предложила Адора Белль.
– Сомневаюсь, – ответил Мойст. – В любом случае, мне не слишком хочется поощрять идею, что они могут провести ночь, вламываясь в хранилище.
– Но они же в основном из Городской Стражи, ведь так?
– И что? Когда человек удирает к горизонту с таким количеством золота, какое он только в состоянии унести, он не очень беспокоится о том, что у него раньше была за работа. Я преступник. Поверь мне.
Он зашагал к ступеням, вполголоса считая.
– А теперь  ты что делаешь?
– Прикидываю, какая часть банка расположена прямо над золотом, – объяснил Мойст. – Но знаешь, что? Кажется, я уже знаю. Хранилище золота прямо под его столом.
Лампа тускло горела, и маслянистый дым извивался и оседал на мешки, где, свернувшись плотным калачиком, лежал мистер Бент.
Наверху раздались звуки и голоса, приглушенные древним сводом. Один из них сказал:
– Я не могу его сдвинуть. Ладно, Глэдис, давай ты.
– А Это Женственное Поведение? – прогрохотал второй голос.
– О да, это сойдет за перестановку мебели, – произнес голос, который был явно женским.
– Очень Хорошо. Я Подниму Его И Протру Под Ним Пыль.
Раздался гром дерева, столкнувшегося с деревом, и немного пыли упало на кучу золотых слитков.
– Действительно Очень Пыльно. Я Принесу Метлу.
– Вообще‑то, Глэдис, я бы хотел, чтобы теперь ты подняла пол, – сообщил первый голос.
– Под Ним Тоже Может Быть Пыль?
– Я в этом уверен.
– Очень Хорошо.
Последовало несколько толчков, от которых затрещали балки, а потом раскат слов:
– В „Книге Ведения Домашнего Хозяйства Леди Ваггон“  Ничего Не Говорится Об Уборке Пыли Под Полом!
– Глэдис, там, может быть, человек умирает!
– Я Вижу. Это Было Бы Неопрятно. – Балки прогнулись от удара. – Леди Ваггон Говорит, Что От Всех Тел, Найденных Во Время Выходной Вечеринки, Следует Избавляться Во Избежание Скандала.
Еще три удара, и балка разлетелась на кусочки.
– Леди Ваггон Говорит, Что Стражники Непочтительны И Не Вытирают Свою Грязную Обувь.
Еще одна балка треснула. Луч света вонзился сверху. Появилась рука размером с лопату, схватила одну из железных скоб и выдернула ее…
Мойст заглянул во мрак, вокруг него взвились белые клубы.
– Он здесь, внизу! О боги, ну и вонючий же дым…
Адора Белль заглянула через плечо Мойста.
– Он жив?
– Я определенно на это надеюсь. – Мойст протиснулся между балками и спрыгнул на ящики со слитками. Через пару секунд он крикнул вверх:
– Пульс есть. И ключ в замке тоже есть. Можете спуститься по ступеням и помочь мне?
– Э, у нас гости, – обратилась вниз Адора Белль.
Теперь на фоне света вырисовались несколько голов в шлемах. Проклятье! Использовать стражников в не служебное время было очень хорошей идеей, но они имели тенденцию всюду брать с собой свои значки, и они были такими людьми, которые бросятся сразу же делать выводы просто потому, что обнаружили человека, стоящего на развалинах банковского хранилища после окончания рабочего дня. Слова „Послушайте, я могу все объяснить“ так и просились на язык, но Мойст вовремя их удержал. Это, в конце концов, был его банк.
– Ну, что вам  надо? – требовательно вопросил он.
Что было полной неожиданностью для них, но один стражник собрался с мыслями.
– Это ваше банковское хранилище, сэр? – спросил он.
– Я заместитель председателя, ты, идиот! И здесь внизу человеку плохо!
– Он упал, когда вы врывались в хранилище, сэр?
О боги, прирожденного стражника никак не сдвинешь с места. Он просто гнет свое, этим терпеливым скрипучим тоном. Когда ты полицейский, всё вокруг – преступление.
– Офицер… Вы ведь стражник , так?
– Констебль Хэддок, сэр.
– Что ж, констебль, можем мы вытащить моего коллегу на свежий воздух? Он хрипит. Я отопру здесь внизу дверь.
Хэддок кивнул другому стражнику, который поспешил к лестнице.
– Если у вас был ключ, сэр, зачем вы вламывались?
– Чтобы вытащить его, конечно!
– Так как…
– Это все совершенно разумно, – перебил его Мойст. – Как только я выберусь отсюда, мы все вместе посмеемся.
– Я буду этого ждать, сэр, – ответил Хэддок, – потому что я люблю посмеяться.
Разговаривать со Стражей было все равно, что танцевать чечетку на оползне. Если проявить ловкость, то можно устоять, но нельзя управлять и нет никаких тормозов, и ты просто знаешь, что закончится все определенной суматохой.
Это уже не был Констебль Хэддок. Констеблем Хэддоком это перестало быть тогда, когда констебль Хэддок обнаружил, что в карманах Начальника Королевского Монетного Двора находятся бархатный сверток с отмычками и дубинка, и потом это перешло в сержанта Детрита.
Отмычки, как знал Мойст, технически не были нелегальными. Владеть отмычками было в порядке. Владеть ими, стоя в чьем‑то чужом доме, было не в порядке. Владеть ими, находясь в разрушенном банковском хранилище, было настолько далеко от порядка, что можно было увидеть изгиб Вселенной.
Чем дальше, для сержанта Детрита было тем лучше. Однако хватка сержанта начала соскальзывать, когда он столкнулся со свидетельством того, что у Мойста вполне законно были ключи от хранилища, в которое он вломился. Троллю это уже само по себе показалось преступным деянием, и он некоторое время распространялся на тему обвинения „Отнимал Время У Стражи, Вламываясь, Когда Это Было Не Нужно“. Он не понимал внутреннюю потребность в отмычках, у троллей не было слова для мужественности по той же причине, по которой у луж не было слова для обозначения воды. Еще у него была проблема с образом мыслей и действиями почти покойного мистера Бента. Тролли не теряют рассудок, они теряют терпение. Так что Детрит сдался, и тогда это перешло в капитана Моркоу.
Мойст встречался с ним прежде. Моркоу был большим, от него пахло мылом, и его обычным выражением было выражение голубоглазой невинности. Мойст не мог заглянуть за это дружелюбное лицо, просто не мог видеть ничего. Он мог читать большинство людей, но капитан был закрытой книгой в запертом шкафу. И этот человек был всегда любезным, в такой по‑настоящему раздражающей манере, присущей стражникам.
Он вежливо сказал „Добрый вечер“, садясь напротив Мойста в маленьком кабинете, который неожиданно стал комнатой для допроса.
– Могу я начать, сэр, с того, чтобы задать вам вопросы о трех людях внизу в подвале? И о большой стеклянной… штуковине?
– Мистер Хьюберт Кувырком и его помощники, – ответил Мойст. – Они изучают экономическую систему города. Они не замешаны в этом . Если подумать, я в этом тоже не замешан! И фактически, нет никакого этого . Я уже все это объяснял сержанту.
– Сержант Детрит думает, что вы слишком умны, мистер Липвиг, – сказал капитан Моркоу, открывая свой блокнот.
– Ну, да, я полагаю, он так думает о большинстве людей, не так ли?
Выражение лица Моркоу ни на йоту не изменилось.
– Можете объяснить мне, почему внизу стоит голем, который одет в платье и все время приказывает моим людям вытирать ноги? – спросил он.
– Не показавшись сумасшедшим – нет. А какое это имеет ко всему отношение?
– Я не знаю, сэр. Надеюсь выяснить. Кто такая Леди Дейрдра Ваггон?
– Она пишет довольно старомодные книги по этикету и ведению хозяйства для девушек, которым хотелось бы стать такими женщинами, у которых есть время подбирать цветы. Слушайте, это существенно?
– Я не знаю, сэр. Я изо всех сил стараюсь вникнуть в ситуацию. Вы можете мне сказать, почему по зданию бегает маленький песик, владеющий тем, что я назову заводным устройством интимного характера?
– Думаю, это потому, что мой рассудок от меня ускользает, – ответил Мойст. – Послушайте, единственная важная во всем этом вещь – это то, что с мистером Бентом… Произошло скверное потрясение, и он запер себя в хранилище золота. Я должен был быстро его вызволить.
– А, да, хранилище золота, – откликнулся капитан. – Можем мы немного поговорить о золоте?
– А что не так с золотом?
– Я надеялся, что это вы сможете нам сказать, сэр. Я полагаю, вы хотели продать его дварфам?
– Что? Ну, да, я так сказал, но только ради того, чтобы подчеркнуть…
– Подчеркнуть, – торжественно повторил Капитан Моркоу, записывая это.
– Слушайте, я знаю, как все это происходит, – сказал Мойст. – Вы просто заставляете меня говорить в надежде, что я вдруг забуду, где я, и скажу что‑нибудь глупое и разоблачающее, так?
– Спасибо вам за это, сэр, – отозвался Капитан Моркоу, переворачивая еще одну страницу своего блокнота.
– Спасибо мне за что?
– За то, что сказали мне, что знаете, как все это происходит, сэр.
Видишь? – сказал Мойст себе. Вот что происходит, когда слишком расслабляешься. Ты потерял преимущество. Даже стражник может тебя обхитрить. Капитан поднял на него взгляд.
– Я скажу вам, мистер Липовиг, что кое‑что из сказанного вами было подтверждено беспристрастным свидетелем, который никак не может быть соучастником.
– Вы говорили с Глэдис? – спросил Мойст.
– А Глэдис – это?…
– Это та, которая не успокаивается по поводу грязных ботинок.
– Как голем может быть „ею“, сэр?
– А, это я знаю. Правильный ответ такой: как голем может быть „им“?
– Интересный момент, сэр. Тогда это объясняет платье. Просто интересно, какой, по вашему мнению, вес золота может вынести голем?
– Не знаю. Пару тонн, может быть. К чему вы ведете?
– Я не знаю, сэр, – жизнерадостно ответил Моркоу. – Командор Ваймс говорит, что, когда жизнь дает тебе мешанину спагетти, просто тяни, пока не обнаружишь тефтельку. Вообще‑то ваша версия произошедшего согласуется, в той мере, насколько он понимал события в то время, с версией, представленной нам мистером Непоседой.
– Вы говорили с собакой? 
– Ну, он председатель банка, сэр, – ответил капитан.
– Как вы поняли, что… А, у вас есть оборотень, да? – сказал Мойст, ухмыляясь.
– Мы это не подтверждаем, сэр.
– Все знают, что это Нобби Ноббс, знаете ли.
– Правда, сэр? Боги. В любом случае, ваши объяснения за действия этим вечером приняты во внимание.
– Хорошо. Спасибо. – Мойст начал было подниматься.
– Тем не менее, объяснения ваших действий ранее на этой неделе – нет, сэр.
Мойст снова сел.
– Ну и? Я и не должен за них отчитываться, так?
– Это может помочь нам, сэр.
– Чем это вам поможет?
– Это может помочь нам понять, почему в хранилище нет золота, сэр. Маленькая деталь в великой картине мира, но это довольно сложная загадка.
В этот момент где‑то рядом залаял мистер Непоседа…
Космо Роскошь сидел за столом, сложив пальцы домиком перед губами, наблюдая, как Криббинс ест. Немногие люди, у которых был выбор, когда‑либо делали это больше тридцати секунд.
– Хороший суп? – спросил он.
Криббинс, сделав последний долгий булькающий глоток, опустил миску.
– Высший сорт, – ваша светлость, – он достал их кармана серую тряпку и…
Он собирается вытащить свои зубы, прямо сейчас, за столом, подумал Космо. Поразительно. Ах, да, и в них все еще есть кусочки морковки…
– Не колеблитесь, свободно чините свои зубы, – сказал он, когда Криббинс достал из кармана погнутую вилку.
– Я так ш ними$7
Пружины зазвенели, когда он одолел их вилкой и, очевидно, оставшись довольным, с трудом засунул их назад на свои серые десны, потом с чавканьем водрузил зубы на место.
– Так‑то лучше, – объявил он.
– Хорошо, – произнес Космо. – А теперь, ввиду характера ваших заявлений, которые Стукпостук тщательно записал и вы подписали, позвольте спросить вас: почему вы не отправились к Лорду Ветинари?
– Я жнавал людей, избежавших петли, сэр, – ответил Криббинс. – Это не слишком сложно, если подготовиться. Но я никогда не слышал о подобном человеке, который прямо на следующий день получил бы теплое местечко. И правительственную работу тоже. Потом он вдруг штановится банкиром, не меньше. Кто‑то пришматривает за ним, и я не думаю, что это полная сострадания фея. Поэтому если бы я отправился к Ветинари, я бы поштупил немного глупо, верно? Но у него ваш банк, а у вас нет, что весьма прискорбно. Так что я к вашим услугам, шэр.
– За определенную цену, не сомневаюсь.
– Ну, да, кое‑какая плата бы помогла, да.
– Вы уверены , что Липовиг и Спэнглер – это одно и то же лицо?
– Дело в улыбке, сэр. Ее никогда не забудешь. И у него есть этот дар болтать с людьми, он заставляет людей хотеть делать все так, как ему надо. Это как магия, мелкий неблагодарный гаденыш.
Космо уставился на него, а затем сказал:
– Дайте преподобному пятьдесят долларов, Стук… Досихпор, и направьте его в хороший отель. Такой, в котором может быть в наличии горячая ванна.
– Пятьдешят долларов?  – прорычал Криббинс.
– А затем, пожалуйста, продолжайте заниматься тем маленьким приобретением, хорошо?
– Да, сэр. Конечно.
Космо притянул к себе лист бумаги, окунул перо в чернильницу и принялся неистово писать.
– Пятьдешят долларов? – вновь спросил Криббинс, потрясенный столь маленькой расплатой за грехи.
Космо оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на человека так, будто увидел его впервые и не обрадовался этому новшеству.
– Ха, да. На данный момент действительно пятьдесят долларов, преподобный, – успокаивающе произнес Космо. – А утром, если ваша память будет столь же хорошей, мы все посмотрим в богатое и праведное будущее. Позвольте мне вас не задерживать.
Он вернулся к своим бумагам.
Досихпор схватил Криббинса за руку и решительно вытянул того из комнаты. Он увидел, что писал Космо.
ВетинариВетинариВетинари ВетинариВетинариВетианри 
ВетинариВетинариВетинари ВетинариВетинариВетианри 
ВетинариВетинариВетинари ВетинариВетинариВетианри 
ВетинариВетинариВетинари ВетинариВетинариВетианри… 
Пришло время трости‑клинка, подумал он. Забрать ее, передать, схватить деньги и бежать.
В Отделении Посмертных Коммуникаций было тихо. Там и в лучшие времена никогда не было шумно, хотя, когда постепенно затихали звуки университета, всегда можно было услышать слабые, незначительные голоса, просачивающиеся с Того Света.
Беда в том, подумал Хикс, что у слишком многих его предшественников не было никакой жизни за пределами отделения, где социальные навыки не были приоритетными, и даже будучи мертвыми, у них не совершенно не получалось зажить полной жизнью. Так что они околачивались около отделения, не желая покидать это место. Иногда, когда они чувствовали себя полными сил и Труппа Сестричек Долли занималась новой постановкой, Хикс выпускал их красить декорации.
Он вздохнул. Вот в чем была беда работы в ОПК, никогда нельзя быть в полной мере боссом. На обычной работе люди выходили на пенсию, несколько раз забредали на место старой работы, пока там еще был кто‑то, кто их помнил, а затем они скрывались в вечно наполняющемся прошлом. Но здесь прежние работники, похоже, никогда не уходили…
Была такая пословица: „Старые некроманты никогда не умирают“. Когда Хикс рассказывал ее людям, они спрашивали „…и?“, и ему приходилось отвечать: „Я боюсь, это все. Просто „старые некроманты никогда не умирают““.
Хикс как раз убирал все на ночь, когда из своего тенистого угла подал голос Чарли:
– Кто‑то живо пробирается сюда. Ну, я так сказал, живо …
Хикс развернулся. Магический круг светился, и сквозь твердый пол уже поднималась жемчужная остроконечная шляпа.
– Профессор Флид? – произнес Хикс.
– Да, и мы должны поторопиться, молодой человек, – ответила тень Флида, все еще поднимаясь.
– Но я изгнал вас! Я использовал Девятикратное Стирание! Оно изгоняет все на свете.
– Это я его написал, – отозвался Флид с самодовольным видом. – О, не волнуйся, я – единственный, на кого оно не действует. Ха, было бы невероятно глупо с моей стороны придумывать заклинание, действующее на меня самого, а?
Хикс поднял трясущийся палец.
– Вы поставили скрытый портал, да?
– Конечно. Чертовски хороший. Не волнуйся, я опять‑таки единственный, кто знает, где он. – Теперь весь Флид парил над кругом. – И не пытайся его искать – человек твоего ограниченного таланта никогда не отыщет спрятанные руны.
Флид осмотрелся по всей комнате.
– Та прекрасная молодая женщина не здесь? – с надеждой спросил он. – Ну, неважно. Ты должен вытащить меня отсюда, Хикс. Я хочу посмотреть на веселье!
– Веселье? Какое веселье? – переспросил Хикс, человек, планирующий очень, очень тщательно просмотреть заклинание Девятикратного Стирания.
– Я знаю, что за големы идут сюда!
Когда Мойст был ребенком, он каждую ночь молился перед сном. В его семье все были активными верующими Упрощенной Картофельной Церкви, которая избегала крайностей Древней и Традиционной Картофельной Церкви. Ее последователи были скромными, работящими и находчивыми, а из‑за твердой приверженности к масляным лампам и самодельной мебели они сильно выделялись в области, где большинство людей использовало свечи и сидело на овечьих шкурах.
Он ненавидел молиться. Было такое чувство, что он открывал большую черную дыру в пространство, и в любой момент что‑нибудь могло протянуться сквозь нее и схватить его. Это, может быть, было оттого, что стандартная молитва на ночь включала в себя строчку „Если я умру во сне“, от которой в плохие ночи Мойст пытался не засыпать до утра.
Еще ему было велено во время этих часов считать свои блага.
И теперь, лежа в темноте банка, довольно‑таки замерзнув и в многозначительном одиночестве, он попытался какие‑нибудь из них отыскать.
У него были хорошие зубы, и он не страдал от преждевременной потери волос. Вот! Не так уж сложно было найти, правда?
И Стража, в сущности, не арестовала его. Но хранилище, зловеще обтянутое черно‑желтыми веревками, охранялось троллем.
В хранилище нет золота. Ну, даже это было не совсем правдой. Золота было по крайней мере пять фунтов, покрывающих свинцовые слитки. Кто‑то проделал там чрезвычайно хорошую работенку. Это было лучом света, да? По крайней мере, есть сколько‑то  золота. Совсем не то, как если бы его не было вообще , верно?
Он был один, потому что Адора Белль проводила ночь в заключении за нападение на офицера Стражи. Мойст посчитал, что это нечестно. Конечно, в зависимости от того, какой день был у стражника, нет такого действия (за исключением физического нахождения в другом месте), которое не может быть истолковано как нападение, но Адора Белль на самом деле не совсем напала  на Сержанта Детрита, она всего лишь попыталась проткнуть его огромную ступню своей туфлей, в результате сломав каблук и вывихнув лодыжку. Капитан Моркоу сказал, что это было принято во внимание.
Городские часы пробили четыре, и Мойст размышлял о своем будущем, особенно касательно его длины.
Посмотри на это с другой стороны. Ты просто мог быть повешенным, говорил он себе.
Ему надо было спуститься в хранилище в первый же день, приволочив за собой алхимика и юриста. Они что, никогда не ревизировали подземелья? Или это делала кучка старых славных приятелей, которые заглядывали в хранилище других приятелей и быстро его отмечали, чтобы не пропустить завтрак? Нельзя же не доверять слову старого приятеля, а? Особенно, когда не хочешь, чтобы он не доверял твоему.
Может, покойный сэр Джошуа растратил все на экзотические кожаные товары и молодых девушек. Сколько ночей в объятиях прекрасных женщин стоили мешочек золота? Как говорит пословица, хорошая женщина дороже рубинов, а мастерски плохая, наверное, стоит еще больше.
Мойст сел и зажег свечу, и его взгляд упал на дневник сэра Джошуа на прикроватном столике.
Тридцать девять лет назад… Ну, год был тот, а раз уж в данный момент ему больше нечем заняться…
Удача, которая весь день вытекала из его ботинок, вернулась к нему. Даже хотя он не был уверен, что именно он искал, обнаружил он это на шестой по счету открытой наугад странице:
Пара забавно выглядящих людей приходила сегодня в банк, спрашивали мальчишку Бента. Я приказал персоналу отослать их прочь. Он справляется чрезвычайно хорошо. Остается догадываться, что он, должно быть, пережил. 
Довольно большая часть дневника, похоже, была как‑то закодирована, но характер секретных символов предполагал, что Сэр Джошуа тщательно записывал каждое амурное похождение. Приходилось, по крайней мере, восхититься его прямотой. Он понял, чего хотел получить от жизни и поставил ясное намерение получить этого столько, сколько сможет. Мойст должен был снять шляпу перед этим человеком.
А чего он сам хотел? Он никогда не присаживался, чтобы спокойно об этом поразмышлять. Но в основном он хотел, чтобы завтра отличалось от сегодня.
Мойст взглянул на часы. Четверть пятого, и никого поблизости, кроме охранников. У главного входа были стражники. Он и в самом деле не был под арестом, но это было одним из таких маленьких цивилизованных соглашений: он не арестован при условии, что не будет пытаться вести себя как человек, который не арестован.
А, подумал он, натягивая брюки, было еще одно маленькое благо: он присутствовал при том, как мистер Фасспот предлагал лапу и сердце оборотню…
…который к тому времени балансировал на одной из громадных декоративных ваз, как поганки растущих в коридорах банка. Ваза сотрясалась. Также как и Капрал Ноббс, который умирал от смеха, глядя на…
…Мистера Непоседу, который скакал вверх‑вниз, исполненный чудесного оптимистического энтузиазма. Но в пасти он держал свою новую игрушку, которая, как оказалось, мистическим образом завелась, и благодетельная судьба решила, что в середине каждого прыжка от неуравновешенного действия этой игрушки песик будет совершать медленный кувырок в воздухе.
И Мойст подумал: так значит, оборотень женского пола, и носит значок Стражи на ошейнике, и я уже видел раньше этот цвет волос. Ха!
Но его взгляд сразу же вернулся к мистеру Непоседе, который прыгал и кружился с выражением полнейшего счастья на своей маленькой мордочке…
…А потом Капитан Моркоу подхватил его в воздухе, оборотень исчез и шоу закончилось. Но Мойст никогда этого не забудет. В следующий раз, когда он пройдет мимо Сержанта Ангвы, он вполголоса зарычит, хотя это, скорее всего, будет считаться нападением на офицера.
Теперь, полностью одевшись, он прошел в бесконечные коридоры.
Стража поставила в банке много новых охранников на ночь. Капитан Моркоу был умен, стоило отдать ему должное. Они были троллями. Троллей сложно заболтать и убедить в своей точке зрения.
Он чувствовал, как они наблюдали за ним, куда бы он не пошел. У двери, ведущей в подвал, стража не было, но сердце Мойста упало, когда он приблизился к сверкающему свету вокруг Хлюпера и увидел одного у двери к свободе.
Оулсвик лежал на матрасе и храпел с кистью в руке. Мойст ему позавидовал.
Хьюберт с Игорем работали над клубком стеклянного оборудования, который, Мойст был готов поклясться, выглядел все больше с каждым разом, как он сюда спускался.
– Что не так?
– Не так? Ничего. Ничего не так! – ответил Хьюберт. – Все в порядке! Что‑то не так? Почему вы думаете, что что‑то не так? Что вас заставило подумать, что что‑то не так?
Мойст зевнул.
– Есть какой‑нибудь кофе? Чай? – предположил он.
– Для ваф, мифтер Липовиг, – откликнулся Игорь, – я фделаю Фплот.
– Сплот? Настоящий  Сплот?
– Именно так, фэр, – самодовольно ответил Игорь.
– Знаешь, его здесь не купишь.
– Мне это иввефтно, фэр. Фейчаф его в больфей чафти фтарой фтраны тове вапретили, – сообщил Игорь, роясь в мешке.
– Запретили? Его запретили? Да это же просто питье из трав! Моя бабушка его делала!
– Дейфтвительно, он был очень традифионным, – согласился Игорь. – От него на груди волофы рафтут.
– Да, она всегда на это жаловалась.
– Это алкогольный напиток? – нервно поинтересовался Хьюберт.
– Ни в коем случае, – ответил Мойст. – Моя бабушка не притрагивалась к алкоголю, – он задумался на мгновенье и добавил: – Кроме, разве что, лосьона после бритья. Сплот делается из коры деревьев.
– О? Ну, это звучит здорово, – сказал Хьюберт.
Игорь скрылся в свои джунгли оборудования, и послышался звяканье стекла. Мойст присел на заваленную скамью.
– Как дела в твоем мире, Хьюберт? – спросил он. – Вода нормально журчит вокруг, да?
– Замечательно! Замечательно! Все замечательно! Все совершенно в порядке! – Хьюберт побледнел, выудил свой блокнот, бросил взгляд на какую‑то страницу и положил его обратно. – А у вас как?
– У меня? О, великолепно. Разве только в хранилище должно быть десять тонн золота, а их там нет.
Со стороны Игоря раздался такой звук, словно разбилось стекло, а Хьюберт в ужасе уставился на Мойста.
– Ха? Ха‑ха‑ха‑ха? – выразился он. – Ха ха ха ха а ХА‑ХА‑ХА!! ХА ХА ХА!!! ХА ХА… 
Игорь смазанным пятном метнулся к столу и схватил Хьюберта.
– Профтите, мифтер Липовиг, – бросил он через плечо, – это мовет продолватьфя чафами…
Он дважды хлопнул Хьюберта по лицу и вытащил из кармана банку.
– Мифтер Хьюберт? Фколько пальтфев я покавываю?
Хьюберт медленно сосредоточился.
– Тринадцать? – дрожащим голосом произнес он.
Игорь расслабился и сунул банку обратно в карман.
– Как рав вовремя. Прекрафно, фэр!
– Мне так жаль… – начал было Хьюберт.
– Не волнуйся об этом. Я сам примерно так же себя чувствую, – успокоил его Мойст.
– Так… Это золото… У вас есть какое‑нибудь предположение, кто его взял?
– Нет, но это, должно быть, было сделано кем‑то из сотрудников, – ответил Мойст. – А теперь, я подозреваю, Стража собирается повесить это на меня.
– А это будет означать, что вы больше не будете во главе? – спросил Хьюберт.
– Сомневаюсь, что мне позволят управлять банком из Танти.
– О боги, – произнес Хьюберт, поглядев на Игоря. – Эм… А что случится, если оно вернется на место?
Игорь громко закашлялся.
– Думаю, такое маловероятно, а ты нет? – отозвался Мойст.
– Да, но Игорь сказал мне, что, когда в прошлом году сгорела Почта, боги сами даровали вам деньги, чтобы отстроить ее!
– Харрумпф, – сказал Игорь.
– Я сомневаюсь, что такое случается дважды, – ответил Мойст. – И я не думаю, что существует бог банковского дела.
– Какой‑нибудь может взяться за это ради рекламы, – в отчаянии продолжил Хьюберт. – Это может стоить молитвы.
– Харрумпф! – повторил Игорь, на этот раз громче.
Мойст переводил взгляд с одного на другого. Ладно, подумал он, что‑то происходит, и мне не собираются говорить, что именно.
Молить богов о большой куче золота? Когда такое срабатывало? Ну, в прошлом году сработало, это правда, но только потому, что я уже знал, где закопана куча золота. Боги помогали тем, кто сам себе помогал, а, клянусь, я‑то уж разве себе не помогал.
– Думаешь, действительно стоит? – спросил Мойст.
Перед ним появилась маленькая дымящаяся кружка.
– Ваф Фплот, – сказал Игорь. Фраза „Теперь, пожалуйста, выпейте его и уходите“ последовала всеми способами, кроме словесного.
– А ты  считаешь, что мне стоит молиться, Игорь? – спросил Мойст, внимательно глядя ему в лицо.
– Я не могу сказать. Отношение Игорей к молитвам таково, что это просто надежда с ритмом.
Мойст наклонился поближе и прошептал:
– Игорь, говорю как один убервальдский парень другому, твоя шепелявость только что исчезла.
Игорь насупился еще больше.
– Профтите, фэр, у меня много вабот на уме, – сказал он, стрельнув глазами, чтобы указать на взволнованного Хьюберта.
– Виноват, беспокою вас, ребята, – сказал Мойст, одним глотком осушив кружку. – Теперь в любую минуту дхдлкп; квив вдбф; жвжвф;лллжвммк; вбвлм бнксгкгбнме…
Ах да, Сплот, подумал Мойст. В нем были травы и исключительно природные ингредиенты. Но белладонна – это трава, а мышьяк был природным. В нем нет алкоголя, поговаривали люди, потому что алкоголь не мог там выжить. Но чашечка горячего Сплота поднимала людей с кровати и гнала к работе, когда на улице лежало шесть футов снега и колодец был заморожен. Сплот дарил ясную голову и быстрое мышление. Жаль только, что человеческий язык не справлялся.
Мойст раз‑другой моргнул и произнес:
– Агхбо…
Он сказал „до свидания“, даже если это и прозвучало как „днырсвбвдния“, и направился обратно наверх вдоль подземелья, свет Хлюпера толкал его тень впереди него. Тролли подозрительно следили, как он забирался по ступеням, пытаясь заставить ноги не улетать от него. Его мозг жужжал, но ему было нечего делать. Было не за что уцепиться, не из чего искать решения. Через час или около того выйдет пригородный выпуск „Таймс“ и, очень скоро после этого, также поступит и он. Будет наплыв на банк с требованиями о немедленных выплатах, что в лучшем случае ужасающе, и другие банки ему не помогут, не так ли, потому что он не приятель. Позор, Бесславие и мистер Непоседа смотрели ему в лицо, но только один из них его облизывал.
Значит, ему удалось добраться до кабинета. Сплот определенно отвлекал сознание от всех ваших маленьких проблем путем скатывания их в одну большую под названием „удержать всего себя на одной планете“. Мойст принял маленький ритуальный слюнявый поцелуй песика, встал с колен, и смог продержаться на ногах до самого стула.
Ладно… Присесть, это он мог. Но разум пустился вскачь.
Скоро здесь будут люди. Было слишком много вопросов без ответа. Что делать, что делать? Молиться? Мойста не слишком привлекали молитвы, не потому, что он думал, что богов не существует, а потому, что он боялся, что они могут существовать. Ну хорошо, Анойе он принес много пользы, и он на днях заметил ее новый сверкающий храм, передний фасад которого уже был завешан дарственными яйцерезками, ручками метелок, ковшиками, намасливателями пастернака и множеством других ненужных приспособлений, пожертвованными благодарными верующими, которые столкнулись с перспективой жизни с застрявшими ящиками. Анойя справлялась, потому что она специализировалась. Она даже не притворялась, что предлагает рай, вечные истины или какое‑либо спасение. Она просто обеспечивала гладкое выскальзывание и доступ к вилкам. И практически никто не верил в нее, пока он не выбрал ее наугад как одну из тех богов, кого можно благодарить за чудесный внезапный доход. Вспомнит ли она?
Если бы у него золотой застрял в ящике, то может быть. Превратить мусор в золото – наверняка вряд ли. Но все равно, к богам обращаешься, когда все, что тебе осталось – это молиться.
Он прошел в маленькую кухню и снял с крючка половник. Потом он снова вернулся в кабинет и всунул половник в ящик стола, где тот застрял, что было основной функцией всех половников на свете. Возгремите ящиками вашими, вот, что нужно. Ее, видимо, привлекает шум.
– О Анойя, – сказал он, дергая за ручку ящика. – Это я, Мойст фон Липовиг, кающийся грешник. Я не знаю, помнишь ли ты меня? Все мы, каждый из нас – простая утварь, застрявшая в ящике собственного изготовления, и я – хуже всех. Если ты сможешь в своем плотном расписании найти время отцепить меня в час нужды, ты не найдешь во мне недостатка благодарности, воистину так, когда мы поставим статуи богов на крышу нового Почтового Отделения. Мне никогда не нравились вазы на старом. Кстати, статуи, еще и покрытые золотым листом. Заранее благодарю. Аминь.
Он в последний раз дернул ящик. Поварешка выскочила, прозвенела в воздухе, как выпрыгивающий лосось, и разбила вазу в углу.
Мойст решил принять это как добрый знак. В присутствии Анойи предполагалось почуять запах сигаретного дыма, но, поскольку в этой комнате больше десяти минут провела Адора Белль, то не было смысла принюхиваться.
Что дальше? Ну, боги помогают тем, кто сам себе помогает, и всегда было одно последнее дружественное Липовигу действие. Оно воспарило в его сознании: лети. Импровизируй.

Глава 10

Делать со стилем – Председатель тявкает – Гарри Король кое‑что откладывает – Умора начинается – Один поцелуй, без языка – Военный совет – Мойст берет контроль на себя – Немного волшебства, с марками – Возбуждая интерес профессора – Видение Рая 
Импровизируй! Больше ничего не оставалось. Помнишь золотистую цепь? Это другой конец радуги. Выговори себя из положения, из которого не можешь отыскать выход. Сам твори свою удачу. Создай представление. Если упадешь, то пусть они запомнят, как ты превратил это в нырок. Иногда лучший час – последний.
Он подошел к шкафу и вытащил лучший  золотой костюм, тот, который он надевал по особым случаям. Потом он вышел и отыскал Глэдис, которая смотрела из окна.
Ему пришлось довольно громко позвать ее по имени, прежде чем она очень медленно повернулась к нему.
– Они Идут, – сказала она.
– Да, идут, – согласился Мойст. – и мне бы лучше выглядеть наилучшим образом. Не могла бы ты, пожалуйста, погладить эти брюки?
Глэдис без слов взяла у него брюки, прижала их к стене и провела по ним огромной ладонью, после чего протянула их обратно. Складками Мойст мог бы порезаться. Затем она отвернулась обратно к окну.
Мойст присоединился к ней. Перед банком уже собралась толпа, и по мере того, как он смотрел, подтягивались кареты. Вокруг было и приличное количество охраны. Короткая вспышка указала на то, что Отто Шрик из „Таймс“ уже делал снимки. Ах, да, начала формироваться делегация. Люди хотели стать свидетелями событий. Рано или поздно, кто‑нибудь застучит в дверь. Черта с два. Он не может допустить, чтобы это случилось.
Умыться, побриться, избавиться от лишних волосков в носу, почистить зубы. Причесаться, начистить ботинки. Надеть шляпу, спуститься по лестнице, медленно отпереть дверь, так, что щелчок вряд ли услышат снаружи, дождаться, пока шаги не станут громче…
Мойст резко отворил дверь.
– Ну, джентльмены?
Космо Роскошь зашатался, когда его стуку не удалось выйти на связь, но устоял и сделал выпад листком бумаги.
– Срочная проверка, – сказал он. – Эти джентльмены, – тут он указал на некоторое количество достойных на вид людей позади него, – представители основных гильдий и некоторых других банков. Это стандартная процедура, и вы не можете им помешать. Обратите внимание, что мы привели с собой Командора Ваймса из Стражи. Когда мы установим, что в хранилище действительно нет золота, я отдам ему распоряжение арестовать вас по подозрению в воровстве.
Мойст взглянул на командора. Ему не слишком нравился этот человек, и он был уверен, что он сам совсем не нравится командору. Тем не менее, еще больше он был уверен, что Ваймс не собирался с готовностью повиноваться приказам типов вроде Космо Роскоша.
– Я уверен, что командор сделает то, что посчитает нужным, – смиренно произнес Мойст. – Вы знаете дорогу к хранилищу. Я прошу прощения, что там сейчас некоторый беспорядок.
Космо наполовину повернулся, чтобы удостовериться, что толпа слышала все его слова.
– Вы вор, мистер Липовиг. Мошенник и лжец, казнокрад и у вас нет никакого вкуса в одежде.
– Ну знаете, это было немного грубо, – отозвался Мойст, когда процесия проскользнула внутрь. – Я лично считаю, что одеваюсь довольно стильно!
Теперь он был на ступенях один, лицом к лицу со сборищем людей. Они еще не были озлобленной толпой, но это могло быть только вопросом времени.
– Я могу еще кому‑то чем‑нибудь помочь? – спросил он.
– Как насчет наших денег? – подал голос кто‑то.
– А что с ними? – отозвался Мойст.
– В газете говорится, что у вас нет золота, – сообщил собеседник.
Он впихнул Мойсту сыроватый номер „Таймс“. Газета, в целом, была довольно сдержанной. Мойст ожидал плохих заголовков, но статья занимала всего одну колонку на передней странице, и в ней было полно „мы предполагаем, что“, „мы думаем, что“, „Таймс“ сообщили, что» и прочих выражений, используемых журналистами, когда они имеют дело с касающимися больших сумм денег фактами, которые они не вполне понимают и не совсем уверены в том, что рассказанное им – правда.
Он поднял голову и посмотрел в глаза Сахариссе Крипслок.
– Простите, – сказала она. – Но прошлой ночью здесь повсюду были стражники и охрана, и у нас не было много времени. И, честно говоря… приступ мистера Бента сам по себе заслуживает статьи. Все знают, что он управляет банком.
– Председатель управляет банком, – сухо поправил Мойст.
– Нет, Мойст, председатель тявкает, – возразила Сахарисса. – Послушайте, разве вы не подписывали что‑нибудь, когда вступали в должность? Расписку или что‑нибудь подобное?
– Ну, может быть. Была масса бумаг. Я просто подписал там, где мне сказали. Как и мистер Непоседа.
– О боги, юристы над этим повеселятся, – сказала Сахарисса, у нее в руке как по волшебству появился блокнот. – И это не шутка. Он может кончить в долговой тюрьме.
– Конуре, – поправил Мойст. – Он тявкает, помните? И этого не произойдет.
Сахарисса наклонилась, чтобы потрепать мистера Непоседу по маленькой голове и так и застыла в полупоклоне.
– Что  у него в?… – начала было она.
– Сахарисса, мы можем обсудить это позже? Сейчас у меня вправду нет на это времени. Клянусь любыми тремя богами, в которых вы верите, пусть даже вы и журналист, что, когда это закончится, я дам вам такую историю, которая даже способность «Таймс» избегать грубых и непристойных вопросов подвергнет испытанию. Доверьтесь мне.
– Да, но это выглядит, как… – снова сказала она.
– Ах, так вы знаете , что это, и мне не нужно объяснять, – живо откликнулся Мойст.
Он протянул газету назад ее обеспокоенному владельцу.
– Вы – мистер Пикер, не так ли? – сказал он. – У нас на вашем счету, думаю, семь анк‑морпорских долларов?
На мгновенье человек выглядел впечатленным. У Мойста была очень хорошая память на лица.
– Я говорил вам, что нас здесь не волнует золото, – продолжил Мойст.
– Да, но… – произнес человек. – Ну, не слишком‑то похоже на банк, если люди могут забрать из него деньги, так?
– Но это не делает никакой разницы, – ответил Мойст. – Я вам всем говорил.
Они выглядели неуверенными. В теории, они должны были бы массово броситься вверх по ступеням. Мойст знал, что их удерживает. Это была надежда. Тихий голосок внутри, который говорил: ничего этого на самом деле не происходит. Голосок, побуждающий людей трижды выворачивать один и тот же карман в бесплодном поиске потерянных ключей. Это была безумная вера в то, что мир непременно опять начнет работать как надо. Если я по‑настоящему поверю, там будут  ключи. Это голос, который говорил «Такого не может происходить» очень громко , чтобы заглушить подкрадывающийся ужас того, что такое происходило.
У него было около тридцати секунд, пока длилась надежда.
А затем толпа разделилась. Пупси Роскошь не знала, как эффектно появляться. Гарри Король, напротив, знал. Толкущееся, неуверенное скопление разверзлось как море перед пророком‑гидрофобом, открыв канал, который внезапно с каждой стороны оказался обрамлен большими, на вид перенесшими многие напасти людьми со сломанными носами и полезной сеточкой шрамов. По новому проспекту прошествовал Гарри Король, оставляя за собой дым сигары. Мойсту удалось не двинуться с места, пока мистер Король не оказался на расстоянии одного фута от него, и смотреть ему прямо в глаза.
– Сколько денег я положил в ваш банк, мистер Липовиг? – спросил Гарри.
– Э, я думаю, пятьдесят тысяч долларов, мистер Король, – ответил Мойст.
– Да, по‑моему, где‑то примерно так, – согласился мистер Король. – Догадываетесь, что я собираюсь сделать сейчас, мистер Липовиг?
Мойст не стал гадать. Сплот все еще циркулировал по его системе, и ответ зазвенел в его мозгу, как похоронный колокол.
– Вы собираетесь вложить еще, не так ли, мистер Король?
Гарри Король просиял, как будто Мойст был собакой, только что проделавшей новый трюк.
– Точно, мистер Липовиг! Я подумал про себя: Гарри, подумал я. Пятидесяти тысячам долларов, кажется, как‑то одиноко, так что я решил округлить их до шестидесяти тысяч.
По сигналу позади Гарри Короля возникло еще несколько его людей, неся между собой сундуки.
– Большей частью это серебро и золото, мистер Липовиг, – сообщил Гарри. – Но я знаю, что у вас полно смышленых молодых людей, которые все это для вас могут сосчитать.
– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Король, – сказал Мойст, – но в любой момент вернутся аудиторы, и банк окажется в большой, большой беде. Прошу вас! Я не могу принять ваши деньги.
Гарри наклонился ближе к Мойсту, окутывая его дымом сигары с легким душком гниющей капусты.
– Я знаю, что ты что‑то затеваешь, – прошептал он, постукивая пальцем по своему носу. – Эти мерзавцы хотят до тебя добраться, я это вижу! Но я узнаю победителя, когда такового вижу, и я знаю, что у тебя есть что‑то в рукавах, а?
– Только мои руки, мистер Король, только мои руки, – ответил Мойст.
– Так и имей себе их, да подольше, – сказал Гарри, хлопнув его по спине.
Люди гуськом прошли мимо Мойста и сложили свои сундуки на полу.
– Мне не нужна квитанция, – заявил Гарри. – Вы знаете меня, мистер Липовиг. Вы знаете, что можете мне доверять, точно так же, как и я знаю , что могу доверять вам.
Мойст закрыл глаза, всего на секунду. Подумать, что он волновался о том, что закончит этот день повешенным.
– Ваши деньги со мной в безопасности, мистер Король, – сказал он.
– Я знаю, – отозвался Гарри Король. – А когда вы одержите победу, я пришлю юного Уолласа и он немного поболтает с вашей обезьяной насчет того, какой процент я получу за эту малость, хорошо? Честная сделка?
– Безусловно, так, мистер Король.
– Точно, – сказал Гарри. – Теперь я пойду куплю немного земли.
Когда он удалился, из толпы донеслось неуверенное бормотание. Новый вклад потряс людей. Мойста он тоже потряс. Люди гадали о том, что было известно Гарри Королю. Также, как и Мойст. Ужасно, когда в тебя верит кто‑то вроде Гарри Короля.
Теперь толпа выделила делегата, который поинтересовался:
– Слушайте, что происходит? Золото пропало или нет?
– Я не знаю, – ответил Мойст. – Я сегодня туда не заглядывал.
– Вы говорите об этом так, словно это не имеет значения, – подала голос Сахарисса.
– Ну, как я объяснял, – отозвался Мойст, – город все еще здесь. Банк все еще здесь. Я все еще здесь. – Он бросил взгляд в сторону широкой удаляющейся спины Гарри Короля. – На данный момент. Так что не похоже, будто бы нам нужно, чтобы золото загромождало место, ведь так?
В дверях за спиной Мойста появился Космо Роскошь.
– Итак, мистер Липовиг, оказывается, вы ловкачите до самого конца.
– Я прошу прощения? – проговорил Мойст.
Другие члены специальной аудиторской комиссии проталкивались наружу, выглядя удовлетворенными. Их, в конце концов, разбудили очень ранним утром, а те, кого будят очень ранним утром, надеются до завтрака кого‑нибудь убить.
– Вы уже закончили? – спросил Мойст.
– Разумеется, вы должны знать, почему нас сюда притащили, – сказал один из банкиров. – Вы очень хорошо знаете, что прошлой ночью Городская Стража не обнаружила в вашем хранилище золота. Мы подтверждаем это нерадостное положение дел.
– О, ну, вы же знаете, как с этими деньгами, – откликнулся Мойст. – Думаешь, что ты без гроша, а они все это время были в других брюках.
– Нет, мистер Липовиг, шутка над вами, – произнес Космо. – Банк – надувательство. – Он заговорил громче. – Я бы посоветовал всем введенным вами в заблуждение вкладчикам забрать свои деньги, пока они еще могут это сделать!
– Нет!  Отряд, ко мне! – Командор Ваймс пробрался сквозь сбитых с толку банкиров в то же время, как с дюжину офицеров‑троллей тяжело поднялись по ступеням и встали плечом к плечу перед двойными дверями.
– Вы чертов болван, сэр? – поинтересовался Ваймс, встав нос к носу с Космо. – По мне это звучало как подстрекательство к бунту! Этот банк закрыт впредь до особого распоряжения!
– Я управляю банком, командор, – сообщил Космо. – Вы не сможете не впустить меня.
– Проверим? – предложил Ваймс. – Я советую вам направить свою жалобу Его Светлости. Сержант Детрит!
– Дасэр!
– Никто сюда не входит без бумажки, подписанной мной. И мистер Липовиг, вы не покинете город, понятно?
– Да, командор, – Мойст повернулся к Космо. – Знаете, вы выглядите не очень хорошо, – поделился он впечатлением. – У вас не слишком хороший цвет лица.
– Хватит болтовни, Липовиг. – Космо наклонился. С близкого расстояния его лицо выглядело еще хуже, будто лицо восковой куклы, если бы восковые куклы потели. – Встретимся в суде. Это конец пути, мистер Липовиг. Или мне лучше сказать… Мистер Спэнглер?
О, боги, надо было мне что‑нибудь сделать с Криббинсом, подумал Мойст. Я был слишком занят, стараясь сделать деньги…
И появилась Адора Белль, которую вели сквозь толпу пара стражников, служивших еще и костылями. Ваймс спешно спустился по ступеням, как будто он ожидал ее.
Мойст заметил, что фоновый шум города стал нарастать. Толпа тоже это заметила. Где‑то происходило что‑то серьезное, а это маленькое противоборство было просто второстепенным представлением.
– Думаете, вы умный, мистер Липовиг? – спросил Космо.
– Нет, я знаю , что я умный. Я думаю, что я невезучий, – ответил Мойст. Но думал он: наверняка у меня не было так  много клиентов? Я слышу крики!
Оставив позади триумфально восклицающего Космо, он протолкался вниз к Адоре Белль и группке стражников.
– Твои големы, так? – спросил он.
– Каждый голем в городе только что прекратил двигаться, – сообщила Адора Белль. Их взгляды встретились.
– Они идут? – произнес Мойст.
– Да, думаю, идут.
– Кто идут? – подозрительно спросил Ваймс.
– Э‑э, они? – предположил Мойст, указав рукой.
Несколько человек выбежало из‑за угла со стороны Молота и с серыми лицами рванули мимо стоявшей около банка толпы. Но они были только хлопьями пены, отделившимися от волны людей, бегущих от области реки, и людская волна билась о банк, словно он был камнем на пути потока.
Однако, плывя, так сказать, на поверхности моря голов, продвигался круглый, диаметром около десяти футов, кусок полотна, вроде тех, которые используют, чтобы поймать очень мудро выпрыгивающих из горящих зданий людей. Пятеро несущих его человек были доктором Хиксом и четырьмя другими волшебниками, и в этот момент можно было заметить начертанный мелом круг и магические символы. В центре портативного магического круга восседал Профессор Флид, безуспешно колошматя волшебников своим бесплотным посохом. Они прибились к ступеням, в то время как толпа продолжила нестись вперед.
– Я прошу прощения за это, – тяжело дыша, произнес Хикс. – Это единственный способ, каким его можно сюда доставить, и он настаивал, о, как он настаивал…
– Где молодая девушка? – прокричал Флид. При ярком солнечном свете его голос был едва слышен. Адора Белль растолкала стражников.
– Да, Профессор Флид? – отозвалась она.
– Я выяснил вам ответ! Я поговорил с несколькими Хмнианцами!
– Я думала, они все умерли тысячи лет назад!
– Ну, это же в самом деле  отделение некромантии, – заметил Флид. – Хотя, должен признать, они были слегка невнятными даже для меня. Могу я получить поцелуй? Один поцелуй – один ответ?
Адора Белль посмотрела на Мойста. Тот пожал плечами. День совершенно не укладывался у него в голове. Он больше уже не летел, его просто носило ураганом.
– Ладно, – сказал он. – Только без языка.
– Языка? – грустно переспросил Флид, – хотел бы я.
Произошел наибыстрейший из похожих на клевков поцелуев, но призрачный некромант воссиял.
– Прекрасно, – сказал он. – Я чувствую себя, по крайней мере, на сотню лет моложе.
– Вы выполнили перевод? – спросила Адора Белль. В этот момент Мойст почувствовал дрожь под ногами.
– Что? Ах, это, – ответил Флид. – Это те золотые големы, о которых вы говорили…
…и еще одна встряска, достаточная, чтобы вызвать неприятное чувство в кишечнике…
– …Хотя, как оказалось, слово в контексте вообще никак не означает золото. Существует более ста двадцати вещей, которые оно может означать, но в данном случае, связав его с остальным абзацем, оно значит тысячу.
Улица вновь сотряслась.
– Думаю, вы пришли к заключению – четыре тысячи големов, – радостно продолжил Флид. – О, а вот и они!
Они шли по улице во всю ее ширину, от стены к стене, по шестеро в ряд, десяти футов высотой. С них каскадом стекала вода и грязь. Город эхом отзывался на их шаги.
Они не затаптывали людей, но простые рыночные прилавки и повозки разлетались под их тяжелыми ногами в щепки. Продвигаясь вперед, они растягивались, веером расходясь по городу, грохоча по боковым улочкам, направляясь к воротам, которые в Анк‑Морпорке были всегда открыты, потому что нет смысла препятствовать покупателям и клиентам.
И среди них были лошади, возможно, не больше пары десятков во всей спешащей толчее, со встроенными в глину спин седлами, обгоняющие двуногих големов, и не было человека, смотревшего на них и не думавшего: где бы мне достать одну такую?
Один человекообразный голем остановился посреди Саторской Площади, поднял кулак, будто салютуя, упал на одно колено и замер. Лошади остановились возле него, словно ожидая всадников.
Остальные големы продолжили с громовым шумом маршировать, направляясь прочь из города. И когда многостенный Анк‑Морпорский град обрел еще одну стену за воротами, они остановились. Все как один они подняли сжатые в кулак правые руки. Плечом к плечу окружив город, големы… встали на страже. Воцарилась тишина.
На Саторской Площади Командор Ваймс посмотрел сначала на выставленный кулак, а потом на Мойста.
– Я арестован? – кротко поинтересовался Мойст.
Ваймс вздохнул.
– Мистер Липовиг, – процедил он, – нет такого слова, чтобы передать, что  вы.
Большой зал для совещаний на первом этаже дворца был набит битком. Большинству людей приходилось стоять. Каждая гильдия, каждая заинтересованная группа и все, кто просто хотел рассказывать, что они там были… Были там. Толпа вылилась на прилегающие к дворцу земли и за его пределы, на улицы. Дети, несмотря на усилия охраняющих его стражников, карабкались на голема на площади.
В большой стол, заметил Мойст, был намертво воткнут внушительный топор, сила его удара расколола дерево. Топор явно был там уже какое‑то время. Возможно, это было каким‑то предостережением или неким символом. В конце концов, это был военный совет, только без войны.
– Как бы то ни было, мы уже получаем некоторые воинственые дипломатические ноты от других городов, – сообщил Лорд Ветинари, – так что это только вопрос времени.
– Почему? – спросил Аркканцлер Чудакулли из Незримого Университета, которому удалось заполучить место путем выдворения с него прежнего протестующего владельца. – Они же ведь просто стоят!
– Совершенно верно, – согласился Ветинари. – И это называют агрессивной защитой. Это практически объявление войны.
Он печально вздохнул, знак понижающего передачу мозга.
– Могу я напомнить вам знаменитое изречение Генерала Тактикуса: «Те, кто желают войны, готовьтесь к войне»? Наш город окружен стеной существ, каждого из которых, я полагаю, можно остановить только осадным орудием. Мисс Добросерд – он на секунду остановился, чтобы послать Адоре Белль быструю тонкую улыбку, – была так любезна, что привела в Анк‑Морпорк армию, способную завоевать весь мир, хотя я счастлив принять ее уверение, что у нее на самом деле не было такого намерения.
– Так почему бы нам так и не сделать? – спросил Лорд Низз, глава Гильдии Наемных Убийц.
– А, Лорд Низз. Да, я подумал, что кто‑нибудь скажет такое, – откликнулся Ветинари. – Мисс Добросерд? Вы изучали этих големов.
– У меня было полчаса! – запротестовала Адора Белль. – Причем прыгая на одной ноге, могу добавить!
– Тем не менее, вы наш эксперт. И у вас была помощь знаменитого усопшего Профессора Флида.
– Он все время пытался заглянуть мне под платье!
– Прошу вас, мадам?
– У них нет шхем, до которых я могу добраться, – сказала Адора Белль. – Их головы никаким способом нельзя открыть. Насколько мы можем сказать, у них есть одно основное распоряжение – охранять город. И все. Это на самом деле врезано в их глину.
– Однако существует такое явление, как упреждающая защита. Что можно посчитать «охраной». По вашему мнению, атакуют ли они другой город?
– Я так не думаю. На каком городе вы бы хотели, чтоб я их проверила, милорд?
Мойст вздрогнул. Иногда Адора Белль просто ни о чем не заботилась.
– Ни на каком, – ответил Ветинари. – Пока я патриций, у нас не будет очередной злосчастной империи. Мы только что оправились от последней. Профессор Флид, вам удалось дать им хоть какие‑нибудь приказания?
Все повернулись к Флиду и его портативному кругу, который остался около двери по причине абсолютной невозможности протиснуться дальше в комнату.
– Что? Нет! Я уверен, что ухватил суть Хмнианского, но я не смог заставить его сдвинуться ни на шаг! Я перепробовал все возможные команды, но бесполезно. Это чрезвычайно досадно! – он махнул своим посохом доктору Хиксу. – Давайте, парни, принесите пользу! Попробуем еще разок!
– Думаю, может быть, у меня получится с ними поговорить, – произнес Мойст, уставившись на топор, но его голос затерялся в шуме, когда ворчащие студенты постарались протащить переносной магический круг назад через заполненный людьми проход.
Дайте мне только понять, почему, подумал Мойст. Ага… Ага. Это на самом деле… просто. Чересчур просто для комитета.
– Как, председатель, Гильдии Торговцев джентльмены могу, я указать на то что эти штуки представляют собой ценную рабочую силу города… – подал голос мистер Роберт Паркер.
– Никакого рабства в Анк‑Морпорке! – воскликнула Адора Белль, вскинув палец на Ветинари. – Вы всегда так говорили!
Ветинари в ответ на это поднял бровь. Потом задержал ее и вздернул бровь еще выше. Но Адора Белль была непробиваема.
– Мисс Добросерд, вы ведь сами  объясняли, что у них нет шхем. Вы не можете освободить  их. Я постановляю, что они – орудия, и, поскольку они сами расценивают себя как слуг, я буду относиться к ним как к таковым. – Он поднял руки, останавливая общий гул, и продолжил. – Они не будут проданы, и с ними будут заботливо обращаться, как и положено обращаться с орудиями. Они будут работать на благо города и…
– Нет, это будет ужасно плохой идеей, – сквозь толпу, пытаясь пробраться в первые ряды, проталкивался белый халат. Он был покрыт желтым дождевым колпаком.
– А вы являетесь?… – спросил Ветинари.
Фигура сняла желтый колпак, посмотрела по сторонам и окаменела. Из ее рта удалось вырваться стону.
– Вы не Хьюберт Кувырком? – уточнил Ветинари. Лицо Хьюберта осталось застывшей маской ужаса, так что Ветинари более добрым тоном добавил: – Вам нужно какое‑то время для размышления над этим вопросом?
– Я… просто… только что услышал… о… – проговорил Хьюберт. Он оглянулся на сотни лиц и моргнул.
– Мистер Кувырком, денежный алхимик? – подсказал Ветинари. – Это может быть записано где‑нибудь у вас на одежде?
– Думаю, я могу с этим помочь, – сказал Мойст, расчищавший себе локтями путь к лишившемуся дару речи экономисту.
– Хьюберт, – произнес он, положив руку на плечо человека, – все эти люди здесь только потому, что они хотят услышать твою потрясающую теорию, которая демонстрирует нецелесообразность привлечения этих новых големов к работе. Ты же не хочешь их разочаровать, ведь нет? Я знаю, что ты не встречаешь много людей, но все слышали о твоей замечательной работе. Можешь помочь им понять, что ты только что прокричал?
– Мы сгораем от нетерпения, – согласился Лорд Ветинари.
В голове Хьюберта нарастающий страх больших скоплений людей был заглушен непреодолимым порывом поделиться знанием с несведущими, что значило всех, кроме него. Его руки схватились за лацканы халата. Он прочистил горло.
– Ну, проблема в том, что, в качестве рабочей силы големы способны за день выполнить работу ста двадцати тысяч человек.
– Только подумайте, что они могут сделать для города! – воскликнул Мистер Коуслик из Гильдии Ремесленников.
– Ну, да. Для начала, они лишат сто двадцать тысяч людей работы, – ответил Хьюберт, – но это будет только началом. Они не нуждаются в еде, одежде или жилищах. Большинство людей тратят свои деньги на еду, жилища, одежду, развлечения и, не в последнюю очередь, на налоги. На что их будут тратить големы? Спрос на многие вещи упадет и последует дальнейшая безработица. Видите ли, всюду круговорот. Деньги движутся по кругу, тем самым создавая достаток и богатство.
– Похоже, вы хотите сказать, что эти големы могут довести нас до нищеты! – заметил Ветинари.
– Наступят… Тяжелые времена, – отозвался Хьюберт.
– Тогда какой образ действий вы предлагаете, мистер Кувырком?
Хьюберт выглядел озадаченным.
– Я не знаю, сэр. Я не знал, что мне нужно еще и находить решения…
– Любой из других городов напал бы на нас, если бы заполучил этих големов, – сказал Лорд Низз, – и мы, разумеется, не должны думать об их работе, не так ли? Разумеется, немножко завоеваний будет приемлемым?
– Создадим Имперетту, может быть? – кисло отозвался Ветинари. – Используем своих рабов, чтобы создать еще больше рабов? Но хотим ли мы лицом к лицу столкнуться со всем ополчившимся миром? Потому что именно к этому мы в конце концов придем. Лучшее, на что мы сможем надеяться – это на то, что кто‑то из нас выживет. Худшее – что мы можем одержать победу. Победу, упадок и разложение. Таков урок истории, Лорд Низз. Разве мы не достаточно богаты?
Это вызвало очередной ропот.
Мойст, никем не замеченный, проталкивался сквозь волнующуюся толпу, пока не добрался до доктора Хикса и его команды, с боем прорывавшихся к большому голему.
– Можно мне пойти с вами, пожалуйста? – попросил он. – Я хочу кое‑что попробовать.
Хикс кивнул, но, протаскивая по улице переносной круг, он сказал:
– По‑моему, мисс Добросерд перепробовала все. Профессор был очень впечатлен.
– Есть кое‑что, чего она не пробовала. Доверьтесь мне. Кстати о доверии, кто эти парни, которые несут одеяло?
– Мои студенты, – ответил Хикс, стараясь держать круг в уравновешенном состоянии.
– Они хотят  изучать некро… э, посмертные коммуникации? Почему?
– Очевидно, это привлекает девушек, – вздохнул Хикс. Раздались смешки.
– В отделении некромантии? Это каких же девушек они привлекают?
– Нет, это оттого, что, когда они окончат обучение, они обычно носят черные мантии с капюшонами и кольца с черепами. По‑моему, термин, который один из них использовал, был «магнит для цыпочек».
– Но я думал, что волшебникам нельзя жениться?
– Жениться? – удивился Хикс. – О, я сомневаюсь, что они думали об этом !
– В мое время мы никогда о таком не думали! – прокричал Флид, которого по мере продвижения круга сквозь толпу шатало туда‑сюда. – Ты не можешь просто подвзорвать парочку людей Черным Огнем, Хикс? Ты же некромант, во имя семи адов! Тебе не положено быть милым ! Теперь, когда я вижу, что творится, я думаю, что надо было мне проводить в отделении больше времени!
– Можно переговорить с глазу на глаз? – шепнул Мойст Хиксу. – Парни одни справятся, так? Скажите им подтянуться к нам около большого голема.
Он поспешил вперед и совсем не удивился, обнаружив, что Хикс спешит за ним вслед. Он затащил вовсе‑не‑некроманта в укрытие дверного проема и спросил:
– Вы доверяете своим студентам?
– Вы с ума сошли?
– Просто у меня есть маленький план, как спасти положение, недостаток которого в том, что Профессор Флид больше, увы, не будет доступен вам в вашем отделении.
– Под недоступным вы имеете в виду?…
– Увы, вы больше никогда его не увидите, – ответил Мойст. – Могу представить, каким это будет ударом.
Хикс закашлялся.
– О боги. Он не сможет вернуться вообще?
– Я думаю, нет.
– Вы уверены? – осторожно спросил Хикс. – Ни единой возможности?
– Вполне уверен.
– Хм. Ну, конечно, это и впрямь будет ударом.
– Страшным ударом, страшным ударом, – согласился Мойст.
– Я бы не хотел, чтобы он… пострадал, конечно.
– Ни в коем случае, ни в коем случае, – заверил его Мойст, стараясь не смеяться. Мы, люди, хороши в этом закрученном мышлении, не так ли, подумал он.
– И, в конечном счете, его время прошло.
– Дважды, – заметил Мойст, – если поразмыслить.
– Что вы хотите от нас? – спросил Хикс на фоне отдаленных криков призрачного профессора, в пух и прах разносящего студентов.
– Как я понимаю, существует такое явление, как… инзорцизм?
– Это? Нам запрещено это проводить! Такое совершенно против правил университета!
– Ну, черные облачения и кольцо с черепом должны же что‑то значить, так ведь? В смысле, ваши предшественники перевернулись бы в своих темных гробах, если бы подумали, что вы не согласились на мелкое нарушение, которое у меня на уме… – и Мойст объяснил все в одном простом предложении.
Усилившиеся крики и проклятья указывали на то, что портативный круг был почти рядом с ними.
– Ну, доктор? – спросил Мойст.
Многочисленным спектром выражения сменяли одно другое на лице Хикса.
– Ну, я полагаю…
– Да, доктор?
– Ну, это будет все равно, что отправить его в Рай, так?
– Именно!  Я бы не смог лучше это изложить.
– Кто угодно смог бы изложить лучше этого показушника! – резко выкрикнул Флид прямо позади него. – С моих времен отделению действительно позволили идти в гору! Ну, посмотрим, что я смогу с этим поделать!
– Прежде чем вы этим займетесь, профессор, я должен поговорить с големом, – обратился к нему Мойст. – Вы можете мне переводить?
– Могу, но не буду, – отрезал Флид.
– Мисс Диархарт чуть раньше вы старались помочь.
– Она привлекательная . Почему я должен раскрывать вам знания, на получение которого у меня ушло столетие?
– Потому что там позади остались идиоты, которые хотят использовать големов, чтобы начать войну?
– Ну, тогда это снизит количество идиотов.
Перед ними теперь был одинокий голем. Даже в коленопреклоненном состоянии, у этого голема лицо было на уровне глаз Мойста. Истукан повернул голову и безучастно посмотрел на него. Охранники вокруг, напротив, глядели на Мойста с глубоким подозрением.
– Мы собираемся сотворить маленькое волшебство, офицеры, – сообщил им Мойст.
Капрал, бывший среди них главным, выглядел так, словно это не встретило его одобрения.
– Мы должны его охранять, – заметил он, пробежав взглядом по черным мантиям и мерцающему профессору Флиду.
– Это ничего, мы можем работать вокруг вас, – отозвался Мойст. – Оставайтесь, прошу. Я уверен, что большого риска нет.
– Риска? – насторожился капрал.
– Хотя, возможно, лучше бы было, если бы вы не подпускали близко людей, – продолжил Мойст. – Нам бы не хотелось, чтобы что‑нибудь случилось с людьми. Если бы, может, вы могли оттеснить их назад на сотню ярдов или где‑то так?
– Приказано стоять здесь, – ответил капрал, осматривая Мойста с головы до ног. Потом он понизил голос. – Э‑э, а вы не Главный Почтмейстер?
Мойст узнал взгляд и тон. Ну что ж…
– Да, это так, – ответил он.
Стражник еще больше понизил голос.
– Так, э, у вас, случаем, нет какой‑нибудь Синей…
– С этим ничем не могу помочь, – быстро перебил его Мойст, запуская руку в карман, – но так случилось, что у меня есть очень редкая двадцатипенсовая Капустная Зеленая марка с чрезвычайно занятной «опечаткой», которая вызвала некоторый переполох в прошлом году, может, вы помните. Она одна осталась. Очень ценная для коллекции.
В его руке появился маленький конверт. Так же быстро он исчез в кармане капрала.
– Мы не можем допустить, чтобы что‑то произошло с людьми, – сказал он, – так что, думаю, нам лучше оттеснить их на сотню ярдов или где‑то так.
– Отличная мысль, – согласился Мойст.
Через несколько минут Мойст получил площадь в полное распоряжение – стражники довольно быстро сообразили, что чем дальше от опасности они отгонят людей, тем дальше от опасности окажутся и сами.
А теперь, подумал Мойст, Момент Истины. Хотя по возможности он станет Моментом Правдоподобной Лжи, раз большинство людей ею больше довольно.
Хмнианские големы оказались больше и тяжелее тех, что обычно можно было увидеть в городе, но они были красивыми. Разумеется, они такими были – скорее всего, они созданы руками големов. И их создатели дали им то, что выглядело как мускулы, а еще спокойные, печальные лица. В последний час или около того милым городским детишкам вопреки усилиям стражников удалось пририсовать этому голему черные усы.
Лад‑но. Теперь профессор…
– Скажите мне, профессор, вам нравится  быть мертвым? – спросил он.
– Нравится? Как кому‑нибудь может это нравиться, ты, болван? – возмутился Флид.
– Не слишком весело?
– Молодой человек, слово «весело» неприменимо к существованию по ту сторону могилы, – ответил Флид.
– И поэтому вы околачиваетесь вблизи отделения?
– Да! Теперь им, может, и управляют дилетанты, но здесь всегда что‑то новенькое возникает.
– Определенно, – отозвался Мойст. – Тем не менее, мне любопытно, почему кто‑то с вашими… интересами не найдет их более удовлетворенными где‑то, где всегда что‑то исчезает.
– Я не понимаю, что вы имеете в виду.
– Скажите, профессор, вы слышали о Клубе Розовая Киска?
– Нет, не слышал. В нынешние времена кошки обычно не розовые, ведь нет же?
– Правда? Ну, позвольте мне вам рассказать о Клубе Розовая Киска, – предложил Мойст. – Извините нас, Доктор Хикс.
Он замахал рукой прочь Хиксу, который подмигнул и скрылся со студентами в толпе. Мойст приобнял рукой профессора за призрачные плечи. Было неудобно удерживать руку там, где, вообще‑то, никакого плеча, чтобы принять вес, не было, но в таких делах стиль был всем.
Произошло несколько быстрых перешептываний, а потом Флид сказал:
– То есть это… неблагопристойно?
Неблагопристойность, подумал Мойст. Он действительно  стар.
– О, да. Даже, смею сказать, неприлично.
– Они показывают… лодыжки? – спросил Флид со сверкающими глазами.
– Лодыжки, – произнес Мойст. – Да, да, я вполне уверен, что показывают.
О боги, удивился он, он настолько  стар?
– Все время?
– Двадцать четыре часа в сутки. Они никогда не одеваются, – сообщил Мойст. – И иногда они вертятся вокруг шеста вниз головой. Поверьте моему слову, профессор, бесконечность может вам показаться недостаточно долгой.
– И ты просто хочешь перевести несколько слов?
– Маленький словарик команд.
– А потом я могу идти?
– Да!
– И вы даете свое слово?
– Доверьтесь мне. Я просто объясню все Доктору Хиксу. Возможно, потребуется некоторое время, чтобы убедить его.
Мойст прошелся к кучке людей, которые совсем не были некромантами. Ответ посмертного коммуникатора был не таким, каким он ожидал. Поднимался пересмотр мыслей.
– Я думаю, а правильную ли вещь мы сделаем, отпустив его в учреждение танцев с шестом? – с сомнением спросил Хикс.
– Никто его не увидит. И он не может дотрагиваться. Мне говорили, они в том месте очень заботятся о том, чтоб не трогали.
– Да, полагаю, все, что он может делать – это глазеть на молодых девушек.
От студентов донеслось сдавленное хихиканье.
– И что? Им платят за то, чтоб на них глазели, – заметил Мойст. – Они профессиональные гляденьи. Это глядетельное учреждение. Для глядунов. И вы слышали, что происходит во дворце. В любой день может начаться война. Вы им доверяете? Доверьтесь мне.
– Вы эту последнюю фразу повторяете ужасно часто, мистер Липовиг, – заметил Хикс.
– Ну, я вполне заслуживаю доверия. Значит, готовы? Подождите, пока я вас не позову, и тогда вы доставите его к месту, где он найдет свое последнее пристанище.
В толпе были люди с кувалдами. Разбить голема, когда он того не хочет – тяжелая работенка, но Мойст должен был вывести их отсюда как можно скорее.
Это, скорее всего, не сработает. Слишком просто. Но Адора Белль это упустила, также как и Флид. Капрал, который сейчас так отважно не подпускал людей, не упустил бы, потому что все дело было в приказах, но его никто не спрашивал. Просто надо было немного пораскинуть мозгами.
– Ну же, молодой человек, – позвал его Флид, все на том же месте, где его оставили носильщики. – Давайте уже разберемся с этим, хорошо?
Мойст сделал глубокий вдох.
– Объясните мне, как сказать «Доверяйте мне и только мне. Постройтесь в ряды по четыре и пройдите на десять миль в пупстороннем направлении от города. Идите медленно», – попросил он.
– Хи, хи. А вы хитрый, мистер Липстик! – сказал Флид, в его мыслях были одни лодыжки. – Но это, знаете ли, не сработает. Мы пробовали подобные вещи.
– Я могу быть очень убедительным.
– Не сработает, говорю я вам. Я не нашел ни одного слова, на которое они бы реагировали.
– Ну, профессор, дело ведь не в том, что говорить, а в том, как говорить, не так ли? Рано или поздно все сводится к стилю.
– Ха! Ты дурак, парень!
– По‑моему, у нас был договор, профессор? И я бы хотел некоторые количество других выражений, – он оглянулся на лошадей‑големов, неподвижных, как статуи. – И одно из них – это эквивалент «Но!», и теперь, когда я об этом подумал, мне еще нужно будет и «Тпру». Или хотите отправиться обратно в место, где никогда не слышали о танцах у шеста?

Глава 11

Ход големов – Истинная ценность – За работой: служители высшей истины – Снова в беду – Прекрасная бабочка – Безумие Ветинари – Мистер Бент приходит в себя – Таинственные условия 
В зале совещаний атмосфера накалялась. Это для лорда Ветинари не было проблемой. Он был ярым приверженцем того, чтобы были услышаны тысячи голосов, потому что это означало, что все, что ему на самом деле оставалось – это слушать  только те голоса, которые говорили что‑то полезное, причем в данном случае применяется классическое среди государственных деятелей определение «полезного» как «близкое к моей точке зрения». По его опыту это число обычно было меньше десяти. Люди, которые требовали тысячу голосов и так далее, на самом деле имели в виду, что они хотели, чтобы услышали их собственный голос, а остальные 999 проигнорировали, и для этой цели боги придумали комитет. Ветинари был чрезвычайно хорош в комитетах, особенно когда Драмнотт вел протоколы. Чем Железная Дева была для глупых тиранов, тем комитет был для лорда Ветинари, причем он был всего слегка дороже, намного чище, значительно эффективнее и, самое лучшее, – в Железную Деву людей нужно было заставлять лезть насильно .
Он уже собирался определить на Комитете по Големам десять самых шумных людей, которых можно запереть в отдаленном кабинете, когда появился Темный Служащий, видимо, из тени, и прошептал что‑то на ухо Стукпостуку. Секретарь наклонился к своему начальнику.
– А, судя по всему, големы исчезли, – жизнерадостно произнес Ветинари, когда исполнительный Стукпостук отступил назад.
– Исчезли? – воскликнула Адора Белль, пытаясь подобраться к окну и заглянуть в него. – Что значит «исчезли»?
– Их здесь больше нет, – сказал Ветинари. – Мистер Липовиг, судя по всему, увел их. Они в полном порядке покидают окрестности города.
– Но он не может так делать! – Лорд Низз был в ярости. – Мы еще не решили, что с ними делать!
– А вот он, как бы то ни было, решил, – просиял Ветинари.
– Ему не должно быть позволено покидать город! Он ограбил банк! Командор Ваймс, исполните свой долг и арестуйте его! – это восклицание принадлежало Космо.
Более трезвомыслящий человек от взгляда Ваймса обратился бы в лед.
– Сомневаюсь, что он отправился далеко, сэр , – сказал он. – Что вы желаете, чтобы я сделал, Ваша Светлость?
– Ну, у находчивого мистера Липовига, вероятно, есть цель, – ответил Ветинари. – так что, возможно, нам стоит пойти и выяснить, в чем она заключается?
Толпа рванула к дверям, где застряла и стала бороться сама с собой.
Когда она все‑таки вылилась на улицу, Ветинари заложил руки за голову и, закрыв глаза, отклонился назад.
– Люблю демократию. Могу слушать ее весь день напролет. Приготовьте экипаж, хорошо, Стукпостук?
– Этим уже в данный момент занимаются, сэр.
– Это вы подбили его на это? 
Ветинари открыл глаза.
– Мисс Добросерд, всегда приятно вас видеть, – пробормотал он, отмахиваясь от дыма. – Я думал, что вы ушли. Представьте себе мое удовольствие от факта, что это не так.
– Ну, так это вы? – повторила Адора Белль. После очередной ее затяжки сигарета заметно укоротилась. Она курила так, словно это было каким‑то военным приемом.
– Мисс Добросерд, я уверен, что для меня невозможно побудить Мойста фон Липовига к чему‑то, что может быть опаснее занятий, которые он себе находит по собственной свободной воле. Пока вы отсутствовали, он принялся ради забавы забираться на высокие здания, взламывать все замки в Почтовом Отделении и вступил в братство Экстремального Чихания, которое откровенно безумно. Ему необходим опьяняющий дух опасности, чтобы сделать свою жизнь стоящей того, чтобы быть прожитой.
– Он никогда ничего подобного не делает, когда я здесь!
– Действительно. Могу я пригласить вас проехать со мной?
– Что вы имели в виду, когда вот так сказали «действительно»? – подозрительно спросила Адора Белль.
Ветинари поднял бровь.
– К данному моменту, если я верно научился судить о том, как мыслит ваш жених, мы, должно быть, увидим огромную дыру…
Нам понадобится камень, подумал Мойст, пока големы копали. Много камня. Могут ли они сделать известковый раствор? Конечно, могут. Они как Ланкрский армейский нож с кучей инструментов.
То, как они копали, было пугающим даже на этой обессиленной, безнадежной почве. В воздух взметалась грязь. В полумиле от места Старая Волшебная Башня, ориентир на дороге в Сто Лат, задумчиво возвышалась над пустынной, покрытой чахлым кустарником местностью, что было необычным на интенсивно возделываемых равнинах. Когда‑то здесь применялось много магии. Растения тут росли искривленными, или вообще никак не росли. Совы, охотившиеся на руинах, сперва убеждались, что их еда пришла с некоторого расстояния. Это было идеальным местом. Оно никому не было нужно. Это была пустошь, и нельзя допускать, чтобы пустошь пропадала впустую.
Какое оружие, думал он, когда его голем‑конь кругами обходил копающих. Они могут разрушить город за день. Какой страшной силой эти големы станут не в тех руках.
Слава богам, что они в моих…
Толпа соблюдала дистанцию, но зато она становилась все больше и больше. Город вывернулся наизнанку посмотреть. Быть истинным жителем Анк‑Морпорка значило никогда не пропустить представление. Что касается мистера Непоседы, то он, стоя на лошадиной голове, очевидно, переживал свой звездный час. Не было ничего, что маленькой собачке нравилось бы больше, чем стоять на возвышении, откуда можно неистово лаять на людей… Нет, вообще‑то, было, и председателю удалось зажать свою игрушку между глиняным ухом и лапой, и он сменял лай на рычание всякий раз, когда Мойст предпринимал осторожную попытку ее схватить.
– Мистер Липовиг!
Он обернулся, чтобы увидеть спешащую к нему и размахивающую своим блокнотом Сахариссу. Как ей это удавалось? – с интересом подумал он, наблюдая, как она стремглав пробежала мимо рядов копающих големов, вокруг нее отовсюду ливнем сыпалась грязь. Она оказалась здесь даже раньше Стражи.
– Я гляжу, у вас конь‑голем, – прокричала она, добравшись до него. – Выглядит красиво.
– Это как будто ехать верхом на цветочном горшке, которым не можешь управлять, – Мойсту пришлось кричать, чтобы его было слышно среди всего шума. – И седло бы неплохо немного чем‑нибудь обить. Но все равно они хороши, да? Заметили, как они все время увертываются, прямо как настоящие?
– А почему големы себя зарывают?
– Я им приказал!
– Но они же неимоверно ценные!
– Да. Так что нам стоит держать их в сохранности, верно?
– Но они принадлежат городу!
– Они занимали много места, вы так не думаете? В любом случае, я их себе не присваиваю!
– Они могли бы делать для города замечательные вещи, разве нет?
А люди все прибывали, привлекаемые человеком в золотом костюме, которого они ценили на вес золота.
– Вроде как вовлечь его в войну или создать армию нищих? Мой путь лучше!
– Я уверена, вы нам скажете, в чем он заключается! – прокричала Сахарисса.
– Я хочу основать на них валюту! Я хочу превратить их в деньги! Золото, которое само себя охраняет! Его нельзя подделать!
– Вы хотите перевести нас на големный стандарт?
– Конечно! Посмотрите на них! Какова их ценность? – закричал Мойст, когда его конь очень убедительно встал на дыбы. – Они могут строить каналы и запруживать потоки, сравнивать с землей горы и создавать дороги! И если нам это потребуется, они это и сделают! А если не потребуется, то они, просто ничего не делая, помогут нам стать богатыми! Доллар станет таким прочным, что от него будут рикошетить тролли!
Конь, потрясающе ухватив суть связей с общественностью, вновь поднялся на дыбы, когда Мойст указал на рабочие массы.
– Вот  достоинство! Вот  ценность! Что такое ценность золотой монеты по сравнению со сноровкой руки, которая ее держит? – он еще раз прокрутил эту фразу в голове и добавил: – Хороший из этого подзаголовок для первой страницы получится, вы так не думаете? И Липовиг пишется через Г!
Сахарисса засмеялась.
– Первая страница и так уже переполнена! Что произойдет с этими штуковинами?
– Останутся здесь, пока все спокойно и рассудительно не решат, что делать дальше!
– А от чего именно они защищают город прямо сейчас?
– От глупости!
– И последнее, Мойст. Вы – единственный, кто знает секрет големов, да?
– Каким‑то необъяснимым образом, кажется, это так!
– Почему так вышло?
– Наверное, я просто очень убедительный человек! – это опять вызвало смех.
– Кому просто посчастливилось давать приказы огромной неодолимой армией? Какие вы собираетесь предъявить требования?
– Никаких! Хотя нет, если подумать, чашку кофе было бы отлично. Я вообще не завтракал!
За этим последовало еще больше смеха из толпы.
– И вы думаете, горожане должны быть счастливы, что в седле, образно говоря, оказались вы?
– Еще как! Доверьтесь мне! – воскликнул Мойст, спешиваясь и стаскивая сопротивляющегося мистера Непоседу с его высокого места.
– Ну, вам, конечно, виднее, мистер Липовиг, – за этим последовал взрыв аплодисментов. – Вы не расскажете нам, что случилось с золотом из банка, нет?
– Он его носит! – ко всеобщему веселью, прокричал какой‑то остряк из толпы.
– Мисс Крипслок, ваш цинизм, как всегда, ранит мое сердце! – заявил Мойст. – Я собирался сегодня докопаться до сути всего этого, но «человек предполагает» и все такое. Я просто даже на столе не могу прибраться!
Даже это вызвало смех, а это было не слишком смешно.
– Мистер Липовиг? Я хочу, чтобы вы прошли со мной… – Командор Ваймс протолкался сквозь толпу, за ним материализовались другие стражники.
– Я арестован?
– Да, черт возьми! Вы все‑таки вышли из города!
– Я думаю, что он может успешно поспорить, командор, что город пришел вместе с ним. 
Все головы повернулись. Толпа расчистила путь перед Лордом Ветинари, так всегда случается перед людьми, которые известны своими темницами в подвалах. И мимо него прохромала Адора Белль, бросилась Мойсту на шею и принялась колотить его по груди с криками «Как ты до них достучался? Как ты смог заставить их понять? Скажи мне, или я больше никогда за тебя не выйду!»
– Каковы ваши намерения, мистер Липовиг? – спросил Ветинари.
– Я планировал передать их Голем‑Трасту, сэр, – ответил Мойст, как можно мягче удерживая Адору Белль.
– Правда?
– Но не коней, сэр. Готов поспорить, они быстрее любого существа из плоти и крови. Их девятнадцать, и, если вы примете мой совет, сэр, вы дадите одного королю дварфов, потому что, как я представляю, он сейчас немного зол. Что делать с остальными – решать вам. Но я бы хотел попросить полдюжины для Почтовой Службы. Между тем, остальные големы будут в безопасности под землей. Я хочу, чтобы они стали основой валюты, потому что…
– Да, я нечаянно все услышал, – перебил его Ветинари. – Хорошая работа, мистер Липовиг. Я вижу, вы размышляли над этим. Вы действительно преподнесли нам разумный путь вперед. Я также много раздумывал над этой ситуацией, и все, что мне остается, – это…
– О, нет нужды в благодарности…
– …приказать арестовать этого человека, командор. Будьте так добры, прикуйте его наручниками к крепкому стражнику и проводите в мой экипаж.
– Что?  – опешил Мойст.
– Что? – закричала Адора Белль.
– Руководители Королевского Банка упорно обвиняют вас и председателя в хищении золота, мистер Липовиг, – Ветинари наклонился и поднял мистера Непоседу за загривок. Песик тихонько покачивался туда‑сюда в хватке Патриция, с широко раскрытыми от ужаса глазами, его игрушка сконфуженно дрожала у него в пасти.
– Вы не можете серьезно его в чем‑то обвинять, – запротестовал Мойст.
– Увы, он председатель, мистер Липовиг. Его отпечатки стоят на документах.
– Как вы можете так поступать с Мойстом после того, что только что произошло? – возмутилась Адора Белль. – Разве он только что не спас положение?
– Возможно, хотя я не уверен, для кого он это положение спас. Закон должен быть соблюден, мисс Добросерд. Даже тираны должны ему подчиняться, – он остановился с задумчивым видом, а затем продолжил: – Нет, я говорю неправду, тираны, разумеется, не  должны подчиняться закону, но они должны помнить о нюансах. По крайней мере, я так делаю.
– Но он не брал… – начала Адора Белль.
– В девять часов завтра, в Большом Зале, – сказал Ветинари. – Я приглашаю всех заинтересованных присутствовать там. Мы доберемся до сути этого вопроса. – Он повысил голос. – Здесь есть кто‑нибудь из руководителей Королевского Банка? А, мистер Роскошь. Вы хорошо себя чувствуете?
Космо Роскошь нетвердой походкой проделывал себе путь сквозь толпу, поддерживаемый с одной стороны молодым человеком в коричневых одеждах.
– Вы арестовали его? – спросил Космо.
– Неоспоримый факт в том, что мистер Липовиг от лица мистера Непоседы действительно формально взял на себя ответственность за золото.
– Уж конечно, он взял, – сказал Космо, сверля Мойста взглядом.
– Но в данных обстоятельствах я чувствую, что должен рассмотреть все аспекты этой ситуации.
– В этом я с вами соглашусь, – произнес Космо.
– И с этой целью я скажу своим служащим сегодня вечером прийти в банк и просмотреть его записи, – продолжил Ветинари.
– Я не могу согласиться с вашей просьбой, – заявил Космо.
– К счастью, это была не просьба, – Ветинари обхватил мистера Фасспота одной рукой и продолжил. – Видите ли, со мной председатель. Командор Ваймс, проведите мистера Липовига к моему экипажу, пожалуйста. Проследите за тем, чтобы мисс Диархарт в целости и сохранности доставили до дома, ладно? Утром мы со всем разберемся.
Ветинари перевел взгляд на башню пыли, которая теперь окутывала усердных големов, и добавил:
– У нас у всех был очень тяжелый день.
В переулок позади Клуба Розовая Киска настойчивая, ритмичная музыка приглушенно, но проникала. Темные фигуры таились…
– Доктор Хикс, сэр?
Глава Отделения Посмертных Коммуникаций прервал рисование сложной руны среди гораздо менее сложных обыденных граффити и поглядел на обеспокоенное лицо студента.
– Да, Барнсфорт?
– А это точно легально  по правилам университета, сэр?
– Конечно нет! Подумай, что может случиться, если такое попадет не в те руки! Подними фонарь повыше, Козли, у нас мало света.
– А это значит в чьи руки, сэр?
– Ну, технически, по существу, в наши. Но все совершенно нормально, если Совет не узнает. А они, конечно, не узнают. У них есть дела получше, чем что‑то там узнавать.
– Так выходит, технически это действительно  запрещено?
– Значит так, – сказал Хикс, нарисовав символ, вспыхнувший на мгновение голубым, – кто из нас, если прямо об этом задуматься, может сказать, что есть правильно и что неправильно?
– Совет Университета, сэр? – предположил Барнсфорт.
Хикс бросил мел и выпрямился.
– Так, послушайте меня, вы четверо! Мы собираемся инзорцировать Флида, ясно? К его бесконечному удовольствию и значительному благу отделения, поверьте мне! Это сложный ритуал, но, если вы мне поможете, то к концу семестра станете Докторами Посмертных Коммуникаций, понятно? Всем пятерки автоматом и, конечно, кольцо с черепом! А поскольку вам пока что удалось сдать только треть теста на всех, я бы сказал, что это хорошая сделка, а вы нет, Барнсфорт?
Студент моргнул от убедительности вопроса, но ему на помощь пришел природный талант. Он кашлянул удивительно академическим образом и сказал:
– Думаю, я понимаю вас, сэр. То, что мы собираемся сделать, лежит за пределами мирских представлений о правильном и неправильном, не так ли? Мы служим высшей истине.
– Молодец, Барнсфорт, далеко пойдете. Все поняли? Высшая истина. Хорошо! Теперь давайте сцедим старого хрыча и уберемся отсюда прежде, чем нас кто‑нибудь поймает!
Сложно не замечать стражника‑тролля в карете. Он просто выделяется. Возможно, это была маленькая шутка Ваймса. Сержант Детрит сидел возле Мойста, эффективно вжимая того в свое место. Лорд Ветинари и Стукпостук сидели напротив, Его Светлость – скрестив ладони на серебряном набалдашнике трости и положив на них подбородок. Он пристально смотрел на Мойста.
Ходил слух, что клинок в трости был сделан из железа, добытого из крови тысячи человек. Это кажется чушью, подумал Мойст, когда после небольшой дополнительной работы можно добыть достаточно, чтобы сделать плужный лемех. Кто такое вообще придумывает?
Но в случае с Ветинари это казалось возможным, разве только слегка неопрятным.
– Послушайте, если вы позволите Космо… – начал было Мойст.
– Pas devant le gendarme,  – произнес Лорд Ветинари.
– Эт’ значит перед мной не грить, – услужливо подсказал Детрит.
– Тогда можем мы поговорить об ангелах? – спросил Мойст после некоторого молчания.
– Нет, не можем. Мистер Липовиг, вы, судя по всему, единственный человек, способный командовать величайшей армией со времен Империи. Вы считаете, что это хорошая идея?
– Я не хотел! Я просто понял, как это сделать!
– Вы знаете, мистер Липовиг, если вас сейчас убить, то это решит невероятно большое количество проблем.
– Я не планировал это! Ну… не совсем вот так.
– А мы не планировали Империю. Это просто стало плохой привычкой. Итак, мистер Липовиг, теперь, когда у вас есть ваши големы, что еще вы планируете с ними сделать?
– Поставить по одному на питание каждой клик‑башни. Запряженные ослами колеса никогда как надо не работали. Другие города не смогут на это возражать. Это будет во благо всему челов… всем разумным существам, и ослы, как я думаю, тоже не будут возражать.
– Это, возможно, займет пару сотен. А остальные?
– Я намерен превратить их в золото, сэр. И я думаю, что это решит все наши проблемы.
Ветинари насмешливо поднял бровь.
– Все  наши проблемы?
Боль вновь пробивалась, но это каким‑то образом обнадеживало. Он становился Ветинари, определенно. Боль – это хорошо. Это хорошая  боль. Она его концентрировала, она помогала ему думать.
Прямо сейчас Космо думал, что Пупси действительно надо было задушить при рождении, что, как утверждал семейный фольклор, он пытался совершить. В ней раздражало все. Она была эгоистичной, заносчивой, жадной, самовлюбленной, жестокой, упрямой и у нее не было никакого такта и даже легкого намека на самоанализ.
В семье все это не рассматривалось как недостатки – едва ли разбогатеешь, если будешь постоянно думать о том, правильно ли то, что ты делаешь, или нет. Но Пупси считала, что она красивая и действовала ему на нервы. У нее были хорошие волосы, это правда, но эти высокие каблуки! Она выглядела как шарик на веревочке! Единственной причиной, по которой она обладала хоть какой‑то фигурой, были чудеса корсетов. И, хотя он слышал, что у толстых девушек чудесный характер, у нее просто было его много, и весь он был Росокшным.
С другой стороны, она была его ровесницей и, по крайней мере, у нее были амбиции и замечательный талант ненавидеть. Она не была ленивой, как все остальные. Те тратили свои жизни, скрутившись вокруг денег. У них не было проницательности. Пупси была кем‑то, с кем он мог говорить. Она смотрела на вещи с более мягкой, женской позиции.
– Надо было тебе убить Бента, – сказала она. – Я уверена, что он что‑то знает. Давай подвесим его за лодыжки с одного из мостов. Вот как обычно поступал Дедуля. Почему ты все еще носишь эту перчатку?
– Он верно служил банку, – отозвался Космо, не обратив внимания на последнее замечание.
– Ну? И причем тут это? У тебя что‑то не так с рукой?
– Моя рука в порядке, – ответил Космо, когда еще одна красная роза боли расцвела в этой руке до самого плеча. Я так близок, подумал он. Так близок! Ветинари думает, что поймал меня, но это я поймал его! О, да! И тем не менее… возможно, настало время прибраться.
– Я пошлю Клюкву повидать мистера Бента сегодня вечером, – сказал он. – Теперь, когда у меня есть Криббинс, этот человек больше не принесет пользы.
– Хорошо. А потом Липосбиг отправится в тюрьму и мы получим обратно наш банк. Ты знаешь, ты не очень хорошо выглядишь. Ты очень бледный.
– Бледный, как Ветинари? – уточнил Космо, указывая на картину.
– Что? О чем ты говоришь? Не будь глупым, – сказала Пупси. – И еще здесь странный запах. Что‑то умерло?
– Мои мысли ясны, как никогда. Завтра, я тебя уверяю, для Ветинари наступит последний день в качестве Патриция.
– Опять ты глупости несешь. И очень потеешь, хочу добавить. – сказала Пупси. – Честно, у тебя с подбородка капает. Соберись!
– Я думаю, что гусеница, когда начинает превращаться в прекрасную бабочку, чувствует, будто умирает, – мечтательно произнес Космо.
– Что? Что? Кто знает? И какое это имеет ко всему отношение? – спросила Пупси. – И в любом случае это не так происходит, потому что, слушай, это очень интересно: гусеница умирает, это да, и вся такой кашицей становится, а потом ее частичка, вроде почек или чего‑то такого, вдруг просыпается и ест бульон из гусеницы, и вот это  то, что выходит в виде бабочки. Это чудо природы. А ты  просто немножко простудился. Не будь большим ребенком. У меня свидание. Увидимся утром.
Она метнулась из комнаты, оставив Космо в одиночестве, за исключением общества читающего в углу Клюквы.
Космо пришло в голову, что он по‑настоящему знал очень мало об этом человеке. Став Ветинари, он, конечно, скоро будет знать все обо всех.
– Ты был в Школе Наемных Убийц, не так ли, Клюква? – спросил он.
Клюква достал из верхнего кармана маленькую серебряную закладку, аккуратно положил ее на страницу и закрыл книгу.
– Да, сэр. Мальчик на пособии.
– А, да. Я помню их, все время бегали вокруг. Их обычно всегда задирали.
– Да, сэр. Некоторые из нас выжили.
– Я никогда тебя не задирал, не так ли?
– Нет, сэр. Я бы запомнил.
– Это хорошо. Это хорошо. Какое твое первое имя, Клюква?
– Не знаю, сэр. Подкидыш.
– Как грустно. Твоя жизнь, должно быть, была очень тяжелой.
– Да, сэр.
– Мир иногда бывает таким жестоким.
– Да, сэр.
– Не будешь ли ты так любезен убить сегодня вечером мистера Бента?
– Я сделал мысленную пометку, сэр. Я возьму коллегу и предприму эту задачу за час до рассвета. Большинство из постояльцев Миссис Торт в это время будут отсутствовать, и туман будет самым густым. К счастью, миссис Торт сегодня вечером останется у своей старой подруги миссис Хармс‑Битл в Приветственном Мыле. Я проверил ранее, со временем предугадав вашу просьбу.
– Ты настоящий мастер своего дела, Клюква. Я выражаю тебе свое уважение.
– Спасибо, сэр.
– Ты где‑нибудь видел Досихпора?
– Нет, сэр.
– Интересно, куда он пропал? В любом случае, сейчас иди и поужинай. Я не буду сегодня больше есть.
– Завтра я изменюсь, – сказал он вслух, когда дверь за Клюквой закрылась.
Он протянул руку и вытащил меч. Это была прекрасная вещь.
На картине напротив Лорд Ветинари поднял бровь и сказал:
– Завтра ты станешь прекрасной бабочкой.
Космо улыбнулся. Он был почти у цели. Ветинари окончательно сошел с ума.
Мистер Бент открыл глаза и посмотрел в потолок.
Через пару секунд это не вдохновляющее зрелище сменилось огромным носом, который окружало остальное обеспокоенное лицо.
– Вы очнулись!
Мистер Бент моргнул, перефокусировал взгляд и посмотрел на мисс Дрэйпс, представляющую собой тень на фоне света лампы.
– С вами произошел немножко забавный случай и вам стало плохо, – сказала она медленным, осторожным тоном, которым обычно разговаривают с душевнобольными, стариками и опасно вооруженными.
– Забавный случай? Я сделал что‑то забавное?
Он поднял голову с подушки и принюхался.
– На вас ожерелье из чеснока, мисс Дрэйпс? – спросил он.
– Это… предосторожность, – ответила мисс Дрэйпс с виноватым видом. – Против… простуды… Да, простуды. Осторожность никогда лишней не бывает. А вы как себя чувствуете?
Мистер Бент поколебался. Он не был уверен в том, как он себя чувствовал. Он не был уверен в том, кем он был. Внутри него, казалось, была дыра. Внутри него не было его самого.
– Что происходило, мисс Дрэйпс?
– О, вам не стоит обо всем этом беспокоиться, – ответила мисс Дрэйпс, но с легким оживлением.
– Я уверен, что стоит, мисс Дрэйпс.
– Врач сказал, что вам нельзя волноваться, мистер Бент.
– Насколько я помню, я никогда в жизни не был взволнован, мисс Дрэйпс.
Женщина кивнула. Увы, в это утверждение было легко поверить.
– Ну, вы помните мистера Липовига? Говорят, он украл все золото из хранилища!.. – и вся история развернулась. Во многих местах в ней были догадки и домыслы, как новые, так и не из первых рук, и, поскольку мисс Дрэйпс была постоянным читателем «Вестника Танти», стилем и языком рассказ напоминал то, как обсуждаются истории о леденящих душу убийствах.
Что ее потрясло, так это то, как мистер Бент просто лежал все это время. Раз или два он просил ее опустить подробности, но выражение его лица ни разу не изменилось. Она попыталась добавить волнения, она явно всюду выделяла восклицательные знаки, но он даже не пошевелился.
– …А теперь он заперт в Танти, – завершила мисс Дрэйпс. – Говорят, его повесят. Думаю, быть повешенным гораздо хуже, чем когда собираются повесить.
– Но они не могут найти золото… – прошептал Маволио Бент, откидываясь на подушку.
– Вот именно! Некоторые говорят, что оно было похищено зловещими недоброжелателями! – сообщила мисс Дрэйпс. – Говорят, обвинения против него выдвинул мистер Роскошь.
– Я проклятый человек, мисс Дрэйпс, осужденный и проклятый, – произнес мистер Бент, уставившись в стену.
– Вы, мистер Бент? Нельзя так говорить! Вы, никогда не совершивший ни одной ошибки?
– Но я совершал грехи. О, еще как! Я поклонялся ложным идолам!
– Ну, иногда нельзя понять, где настоящие, – отозвалась мисс Дрэйпс, хлопая его по руке и гадая, не надо ли его кого‑нибудь позвать. – Послушайте, если вам нужно отпущение грехов, то, насколько я знаю, Иониане на этой неделе прощают два по цене одного…
– Оно поймало меня, – прошептал он. – О боги, мисс Дрэйпс. Что‑то поднимается изнутри и хочет вырваться наружу!
– Да вы не волнуйтесь, у нас тут ведро есть, – успокоила его мисс Дрэйпс.
– Нет! Вы должны уйти сейчас же! Это будет ужасно!
– Никуда я не пойду, мистер Бент, – заявила мисс Дрэйпс, всем видом выражая решимость. – Вы просто плохо себя чувствуете, вот и все.
– Ха! – произнес мистер Бент. – Ха… ха… хаха… – смех взбирался по его горлу, как нечто из склепа.
Его тощее тело стало несгибаемым и изогнулось дугой, будто в попытке подняться с матраса. Мисс Дрэйпс бросилась было к кровати, но слишком поздно. Рука человека, дрожа, поднялась и направила палец на гардероб.
– А вот и мы! – прокричал Бент.
Замок щелкнул. Дверь распахнулась.
В шкафу была стопка гроссбухов и что‑то… покрытое завесой. Мистер Бент открыл глаза и посмотрел в глаза мисс Дрэйпс.
– Я принес это с собой, – сказал он, будто разговаривая сам с собой. – Я так это ненавидел и принес с собой. Почему? Кто управляет цирком?
Мисс Дрэйпс ничего не ответила. Все, что она знала – так это то, что пройдет через это до самого конца. В конце концов, она провела ночь в спальне мужчины, и Леди Дейрдре Ваггон было много что сказать по этому поводу. Технически она теперь была Падшей Женщиной, что казалось несправедливым, если учесть, что, еще более технически, она ею не была.
Она смотрела, как мистер Бент… переменился. У него хватило приличия при этом повернуться к ней спиной, но она все равно закрыла глаза. Потом вспомнила, что она же теперь Падшая, так что смысла особого не было, ведь так?
И снова их открыла.
– Мисс Дрэйпс? – как во сне произнес мистер Бент.
– Да, мистер Бент? – стуча зубами, отозвалась она.
– Нам нужно найти… Пекарню.
В комнату вошли Клюква и его помощник и остановились как вкопанные. Это было не плану.
– И, возможно, лестницу, – добавил мистер Бент. Он вытащил ленту розовой резины и поклонился.

Глава 12

Никакой помощи сверху – Стукпостук докладывает – Возможный розыгрыш – Мистер Непоседа выходит на сцену – Странные вещи витают в воздухе – Возвращение мистера Бента – «Берегитесь, у него ромашка!» – Большой момент Пупси – Космо нужна рука помощи 
В камере Мойста была чистая солома, и он был вполне уверен, что никто не плевал в месиво, где плавало нечто, что, если бы вас заставили его как‑то назвать, пришлось бы признать мясом. Каким‑то образом сюда проникла новость о том, что это Мойст был причиной, по которой Беллистер здесь больше не работал. Даже его коллеги‑тюремщики ненавидели этого мучающего всех ублюдка, так что Мойсту без единой просьбы положили добавки, почистили обувь и любезно оставили утром выпуск «Таймс».
Движущиеся големы оттеснили беды банка на пятую страницу. Големы заполнили всю первую страницу, а на многих внутренних разворотах было много «гласа народа» – это значило, что люди на улице, не знающие ничего, рассказывали другим людям, что они знали, – и длинных статей, написанных людьми, которые тоже ничего не знали, но могли это очень элегантно выразить в 250 словах.
Он как раз изучал кроссворд, когда кто‑то очень вежливо постучался в дверь темницы. Это был надсмотрщик, выразивший надежду, что мистер Липовиг получил удовольствие от своего короткого пребывания у них, хотел бы проводить его к карете и с нетерпением ожидал его присутствия вновь, если в дальнейшем возникнут еще какие‑либо сомнения в его честности. Между тем, он будет очень благодарен, если мистер Липвиг соблаговолит надеть эти легковесные кандалы, просто для виду, а когда их с него снимут, что, конечно же, произойдет, как только докажут, что на его репутации нет ни единого пятнышка, не мог бы он напомнить главному офицеру, что они собственность тюрьмы, большое спасибо.
Вокруг тюрьмы была толпа, хотя она держалась подальше от голема, который, стоя на одном колене с выкинутым в воздух кулаком, ждал за воротами. Он объявился прошлой ночью, и, если мистера Липовига не затруднит заставить его сдвинуться, сказал тюремщик, все будут в высшей степени благодарны. Мойст старался выглядеть так, будто бы он на это и рассчитывал. Он сказал Черным Усам дожидаться дальнейших приказов. Он не ожидал такого.
Вообще‑то голем топал за каретой весь путь до дворца. Вдоль дороги стояло много стражников, и, казалось, на каждой крыше таилось по фигуре в темных одеждах. Похоже, Ветинари не допускал ни одного шанса, позволяющего Мойсту сбежать. На заднем дворе было еще большей стражей – больше, чем было эффективно, сказал бы Мойст, потому что быстро соображающему человеку порой легче убежать от двадцати человек, чем от пяти. Но кто‑то Делал Заявление. Не имело значения, каким оно было, пока выглядело впечатляющим.
Его вывели через темные проходы на неожиданный свет Большого Зала, где было яблоку негде упасть. Раздались редкие аплодисменты, один или два приветственных выкрика и громкая последовательность неодобрительных «фу» от Пупси, которая сидела рядом со своим братом в первом ряду большого скопления кресел. Мойста подвели к маленькому возвышению, которое должно было послужить скамьей подсудимого, откуда он мог видеть предводителей гильдий, высших волшебников, важных жрецов и Сильных Мира Сего, или, по крайне мере, Больших и Шумных Мира Сего. Среди них были ухмыляющийся ему Гарри Король, и облако дыма, говорившее о присутствии Адоры Белль, и – ах да, новая Верховная Жрица Анойи, ее корона из погнутых ложек так и сверкала, церемониальный половник чопорно сжат в руках, лицо стало неподвижным от хладнокровия и важности. Девочка, ты мне должна, подумал Мойст, потому что год назад тебе приходилось по вечерам работать в баре, чтобы хватало на жизнь, а Анойя была просто одной из полудюжины полубогинь, деливших между собой алтарь, который, стоит признать, был твоих кухонным столом со скатертью. Что такое одно чудо по сравнению с этим?
Послышалось быстрое движение материи, и внезапно на своем месте оказался Лорд Ветинари и рядом с ним Стукпостук. Когда Патриций оглядел зал, шум обсуждений прекратился.
– Благодарю вас за присутствие, леди и джентльмены, – сказал он. – Давайте начнем, вы не возражаете? Это не зал суда, это зал расследования, куда я всех собрал, чтобы изучить обстоятельства, связанные с исчезновением десяти тонн золотых слитков из Королевского Банка Анк‑Морпорка. Под сомнение поставлено доброе имя банка, так что мы рассмотрим все вопросы, имеющие к этому отношение…
– Куда бы они не завели?
– Именно так, мистер Космо Роскошь. Куда  бы они не завели.
– Вы гарантируете это? – настаивал Космо.
– Думаю, что я уже сделал это, мистер Роскошь. Можем ли мы продолжить? Я назначил глубоко сведущего в данных вопросах мистера Криввса из компании Моркомб, Криввс и Ханиплэйс Юридическим Консультантом Расследования. Он изучит, допросит и подвергнет перекрестному допросу все так, как сочтет нужным. Я думаю, всем известно, что мистер Криввс внушает абсолютное уважение юридическим специалистам Анк‑Морпорка.
Мистер Криввс поклонился Ветинари и обвел пристальным взглядом всех остальных присутствующих в зале. На рядах Роскошей он задержался надолго.
– Первое, касательно золота, – сказал Ветинари. – Я представляю вам Стукпостука, моего секретаря и главного служащего, который накануне ночью вместе с командой моих старших служащих прибыл в банк…
– Я здесь в качестве подсудимого? – спросил Мойст.
Ветинари бросил на него беглый взгляд и посмотрел на бумаги перед собой.
– У меня здесь есть ваша подпись на расписке в получении неких десяти тонн золота, – сказал он. – Вы оспариваете ее подлинность?
– Нет, но я думал, что это только формальность!
– Десять тонн золота – формальность, так? А вламывались ли вы позже в хранилище?
– Ну, технически да. Я не мог отпереть его, потому что мистер Бент потерял внутри сознание и оставил ключ в замке.
– Ах да, мистер Бент, главный кассир. Он здесь с нами сегодня присутствует?
Быстрый осмотр показал, что помещение было безбентовым.
– Насколько мне известно, он был в состоянии некоторого недомогания, но без каких‑либо серьезных повреждений, – заметил Лорд Ветинари. – Командор Ваймс, прошу вас, пошлите нескольких людей к месту его проживания, хорошо? Я бы хотел, чтобы он присоединился к нам.
Он повернулся обратно к Мойсту.
– Нет, мистер Липовиг, вы не под судом, пока что. В общем‑то, прежде чем привлекать кого‑либо к суду, этому действию не помешает иметь некоторые ясные причины. Так действие будет считаться более обоснованным. Однако я должен указать на то, что вы приняли формальную ответственность за золото, которое, мы должны признать, на тот момент было несомненно золотом и несомненно в хранилище. Для того чтобы иметь исчерпывающее понимание положения банка на тот момент, я попросил моего секретаря проверить дела и документы банка, что он и его команда прошлой ночью и сделали…
– Если я на самом деле не подсудимый, то можно мне избавиться от этих кандалов? Они весьма настраивают дело против меня, – попросил Мойст.
– Да, очень хорошо. Охрана, позаботьтесь об этом. А теперь, мистер Драмнотт, окажите милость?
Меня собираются вывесить на просушку, подумал Мойст, когда Стукпостук начал говорить. Во что играет Ветинари?
Пока Стукпостук вел нудную литанию счетоводства, Мойст разглядывал скопление народа. Прямо перед ним большой черной массой находилось семейство Роскошей. Отсюда они были похожи на стервятников. Судя по тому, как серьезно бубнил Стукпостук, это не займет много времени. Роскоши хотели подставить его, а Ветинари хо… Ах да, и потом в какой‑нибудь тихой комнатке настанет момент для фразы «Мистер Липовиг, если вас не затруднит сказать мне, как вы управляли этими големами…»
Суета около дверей стала желанной сменой обстановки. Сержант Колон с чуть отстающим от него неразлучным напарником Нобби Ноббсом практически плыл сквозь толпу. Ваймс с идущей за ним в кильватере Сахариссой принялся расчищать себе дорогу к ним. Произошла быстрая беседа, и по толпе пробежалась рябь шокированного волнения.
Мойст уловил слово «Убийство!»
Ветинари встал и плашмя опустил свою трость на стол, прекратив тем самым шум, словно пунктуация богов.
– Что произошло, Командор? – спросил он.
– Тела, сэр. В комнате мистера Бента!
– Он был убит?
– Нетсэр! – Ваймс спешно и кратко посовещался с сержантом. – Тело предварительно опознано как Профессор Клюква, сэр, не настоящий профессор, он отвратительный нанятый убийца. Мы думали, что он покинул город. Похоже, что второй – это Грудноклетк Джек, который был до смерти забит… – произошло еще одно короткое совещание шепотом, но командор Ваймс имел свойство повышать голос, когда был зол, – …чем?  На втором этаже? Не неси чушь! А Клюкву чем прикончили? А? Ты правда имеешь в виду то, что, как мне послышалось, ты сказал?
Он выпрямился.
– Просите, сэр. Мне придется пойти и посмотреть самому. Я думаю, кто‑то нас разыгрывает.
– А бедный Бент? – поинтересовался Ветинари.
– Нет никаких его следов, сэр.
– Благодарю вас, командор, – Ветинари махнул рукой. – Прошу вас, поторапливайтесь назад, когда узнаете больше. Мы не можем допустить розыгрышей. Спасибо, Стукпостук. Я так понимаю, что вы не обнаружили ничего неблагоприятного, за исключением отсутствия золота. Я уверен, для всех нас это утешение. Слово вам, мистер Криввс.
Юрист поднялся с духом собственного достоинства и нафталиновых шариков.
– Скажите, мистер Липовиг, какая у вас была работа до вашего прибытия в Анк‑Морпорк?
Лад‑но, подумал Мойст, глядя на Ветинари, я понял. Если я справлюсь и скажу правильные вещи, то могу выжить. За определенную цену. Что ж, спасибо, но нет. Все, чего я хотел – это сделать немного денег.
– Ваша работа, мистер Липовиг? – повторил Криввс.
Мойст просмотрел ряды зрителей и увидел лицо Криббинса. Тот подмигнул.
– Хм‑м‑м? – протянул Мойст.
– Я спросил вас, какой была ваша работа до прибытия в этот город!
В этот момент Мойст услышал печально знакомое жужжание, и со своего возвышенного места он первым увидел, как из‑за занавесей в дальнем конце зала появился председатель Королевского Банка со своей замечательной новой игрушкой, крепко зажатой в пасти. От каких‑то выходок ее колебаний мистера Непоседу задом наперед двигало по сияющему мрамору.
Зрители вытягивали шеи, когда, виляя хвостом, маленький песик проехал позади стула Ветинари и исчез за занавесями противоположной стороны.
Я в мире, где такое просто случилось, подумал Мойст. Ничего не имеет значения. Это было проникновением в суть невероятного раскрепощения.
– Мистер Липовиг, я задал вам вопрос, – прорычал Криввс.
– О, простите. Я был мошенником… – и он взлетел! Вот оно! Это лучше, чем свисать с какого‑нибудь старого здания! Посмотри на выражение лица Космо! Посмотри на Криббинса! У них все было запланировано, а теперь вырвалось из их рук. Они все были в руке у него, и он летел!
Кривс помедлил.
– Под «мошенником» вы подразумеваете…
– Злоупотребление доверием. Иногда подделки. Честно говоря, мне бы хотелось думать, что я был скорее плутом.
Мойст увидел взгляды, которыми обменялись Космо и Криббинс, и возликовал внутри. Нет, такого не должно было случиться, не так ли? А теперь вам придется бежать, чтобы не отставать…
У мистера Кривса определенно были проблемы в этой области.
– Могу ли я прояснить? Вы жили за счет нарушения закона?
– В основном я использовал в своих интересах жадность других людей, мистер Криввс. Думаю, в этом была еще и доля обучения.
Мистер Криввс изумленно потряс головой, отчего у него из уха с острым ощущением соответствия моменту выпала уховертка.
– Обучения? – повторил он.
– Да. Многие люди узнали, что никто не продает настоящий бриллиант за десятую долю его реальной цены.
– А потом вы получили одну из самых высоких государственных должностей? – спросил мистер Криввс, перекрикивая смех. Это было облегчением. Люди слишком долгое время сдерживали дыхание.
– Мне пришлось. Либо это, либо быть повешенным. – Ответил Мойст и добавил: – Опять.
Мистер Криввс выглядел встревоженным и посмотрел на Ветинари.
– Вы уверены, что хотите, чтобы я продолжал, милорд?
– О да, – отозвался Ветинари. – До смерти, мистер Криввс.
– Э‑э… Вы уже были повешены раньше? – обратился мистер Криввс к Мойсту.
– О, да. Я бы не хотел, чтобы это стало привычкой.
Это вновь вызвало смех.
Мистер Криввс опять повернулся к Ветинари, который слабо улыбался.
– Это правда, милорд?
– Разумеется, – спокойно ответил Ветинари. – Мистер Липовиг был повешен в прошлом году под именем Альберта Спэнглера, но, оказывается, у него очень крепкая шея, что выяснилось, когда его клали в гроб. Вы, мистер Кривс, возможно, знакомы со старинным принципом Quia Ego Sic Dico?  Человек, переживший повешение, мог быть избран богами для иной судьбы, которая еще не свершилась? И поскольку судьба была благосклонна к нему, я, следовательно, принял решение потребовать его честное слово и вверить ему руководство возрождением Почтовой Службы – задание, которое уже забрало жизни четырех моих служащих. Если он преуспеет, замечательно. Если нет, город сэкономит на стоимости еще одного повешения. Это было жестокой шуткой, которая, я счастлив признать, обратилась всеобщим благом. Не думаю, что кто‑либо из присутствующих здесь поспорит с тем, что Почта теперь стала настоящим сокровищем города? Леопард действительно может сменить шкуру!
Мистер Криввс машинально кивнул, опомнился, сел и потеребил свои записи. Он потерял место, на котором остановился.
– А теперь мы подошли к, э‑э, вопросу банка…
– Миссис Роскошь, дама, которую многие из нас имели честь знать, недавно в тайне сообщила мне, что умирает, – быстро вмешался Лорд Ветинари. – Она попросила у меня совета касательно будущего банка, поскольку ее очевидные наследники были, повторяя ее слова, «отвратительными, как кучка хорьков, с которыми надеешься не встречаться…»
Все тридцать один адвокат Роскошей одновременно встали и заговорили, тем самым суммарные издержки их клиентов составили 119.28 анк‑морпорских долларов.
Мистер Криввс кинул на них испепеляющий взгляд.
Мистер Криввс, несмотря на то, что было сказано, на самом деле не внушал уважение юристам Анк‑Морпорка. Он внушал им страх. Смерть ничуть не преуменьшила его энциклопедическую память, хитрость, талант к закрученным умозаключениям и ядовитую въедливость его взгляда. Не стойте у меня на пути сегодня, советовал он адвокатам. Не стойте у меня на пути, потому что если вы это сделаете, я вырву из вас кости и самый их мозг. Помните все эти тома в кожаных переплетах, которые у вас стоят на полках позади стола, чтобы впечатлять клиентов? Я читал их все, и половину из них написал. Не испытывайте мое терпение. Я в плохом настроении.
Один за другим, они сели.
– Я могу продолжать? – произнес Ветинари. – Насколько я знаю, миссис Роскошь позднее побеседовала с мистером Липовигом и посчитала, что он станет превосходным управляющим в лучших традициях семьи Роскошей и идеальным попечителем для пса мистера Непоседы, который, по законам банка, является его председателем.
Космо медленно поднялся на ноги и прошел в центр зала.
– Я решительно возражаю против намека на то, что этот мерзавец соответствует лучшим традициям моей… – начал говорить он.
Мистер Криввс как на пружине вскочил на ноги. Но как бы быстр он не был, Мойст оказался быстрее.
– Я возражаю! – воскликнул он.
– Как ты смеешь возражать, – выплюнул Космо, – когда ты признался  в том, что ты самонадеянный преступник?
– Я возражаю на заявление Лорда Ветинари о том, что я имею какое‑либо отношение к славным традициям семейства Роскошей, – сказал Мойст, глядя в глаза, из которых, казалось, сейчас текли горькие зеленые слезы. – К примеру, я никогда не был пиратом или никогда не торговал рабами…
Произошло великое восстание адвокатов.
Мистер Криввс яростно посмотрел на них. Произошло великое усаживание.
– Они признают это, – продолжил Мойст. – Это в официальной истории банка!
– Это правда, мистер Криввс, – добавил Ветинари. – Я читал ее. Явно подходит под Violenti non fit injuria .
Жужжащий звук раздался снова. Мистер Непоседа возвращался в обратном направлении. Мойст заставил себя не смотреть.
– О, это действительно низко! – прорычал Космо. – Чья история могла избежать злодеяний такого рода?
Мойст поднял руку.
– У‑у, у‑у, я знаю! – воскликнул он. – Моя могла. Худшее, что я когда‑либо делал, – это грабил людей, которые думали, что грабили меня, но я никогда не прибегал к насилию и все вернул. Ладно, я ограбил пару банков, ну, одурачил, вообще‑то, но только потому, что они допустили, чтобы это было так легко…
– Вернул? – повторил Криввс, ожидая какого‑нибудь ответа от Ветинари. Но Патриций смотрел над головами людей в толпе, почти все из которых были поглощены перемещением мистера Непоседы, и только поднял палец в знак подтверждения или пренебрежения.
– Да, как вы можете припомнить, я понял ошибочность моего пути в прошлом году, когда боги… – сказал Мойст.
– Ограбил пару банков? – повторил Космо. – Ветинари, мы должны поверить в то, что вы сознательно отдали управление самого главного банка в городе известному грабителю банков?
Многочисленные ряды Роскошей, объединенные защитой денег, поднялись. Ветинари продолжал смотреть в потолок.
Мойст поднял взгляд. Какой‑то белый диск скользил по воздуху около потолка. Описав круг, он снизился и ударил Космо между глаз. Еще один пронесся над рукой Мойста и влетел в недра Роскошей.
– А надо было ему оставить банк в руках неизвестных грабителей банков? – прокричал голос, когда на каждый нарядный черный костюм параллельно приземлилось по порции сладкого крема. – А вот и мы!
Вторая волна тортов была уже в воздухе, кружа вокруг по траекториям, кидающим их в отбивающихся Роскошей. А затем из толпы, под крики и стоны тех, кто временно оказывался на ее пути, выбралась фигура. Так происходило оттого, что те, кому удавалось не допустить, чтобы их ноги оказались отдавленными огромными ботинками, отпрыгивали как раз вовремя, чтобы их подкосило лестницей, которую нес новоприбывший. Он невинно поворачивался, чтобы посмотреть, какие увечья вызвал, и вращающаяся лестница сбивала с ног каждого, кто не успевал убраться подальше. Однако в этом была определенная система: пока Мойст смотрел, клоун отступил от лестницы, оставив четырех людей в ловушке между ее перекладинами таким образом, что любая попытка выбраться принесла бы страшную боль остальным трем и, в случае одного стражника, серьезные ухудшения перспектив супружества.
С красным носом и изношенной шапкой, он выпрыгнул на арену широченными скачкообразными шагами, его огромные башмаки шлепали по полу с каждым знакомым шагом.
– Мистер Бент? – воскликнул Мойст. – Это вы?
– Мой чудный славный друг мистер Липовиг! – прокричал клоун. – Вы думаете, что цирком управляет инспектор манежа, не так ли? Только с позволения клоунов, мистер Липовиг! Только с позволения клоунов!
Бент размахнулся и метнул торт в Лорда Ветинари.
Но Мойст был уже в прыжке до того, как торт начал свой путь. Его мозг несколько запоздал и доставил свои мысли все разом, сообщив ему то, что ноги, очевидно, осознали самостоятельно: что достоинство и высокое положение сильного мира сего очень редко может пережить лицо в сладком креме, что картинка покрытого кремом Ветинари на передовице «Таймс» пошатнет политические силы города и больше всего то, что в пост‑ветинаритическом мире он, Мойст, не увидит завтрашний день, что было его вечным предметом желаний.
Как в беззвучном сне он проплыл к надвигающейся немезиде, со скоростью улитки вытягивая пальцы, в то время как торт вращался на свою встречу с историей.
Он попал Мойсту в лицо.
Ветинари не пошевелился. Крем взлетел в воздух, и четыре сотни зачарованных глаз следили за тем, как капля вещества направилась к Патрицию, поймавшему ее поднятой рукой. Легкий шлепок, послышавшийся тогда, когда она приземлилась на его ладонь, был единственным звуком в зале.
Ветинари изучил захваченный крем. Он окунул в него палец и попробовал каплю на вкус. Когда зал затаил свое общее дыхание, он задумчиво направил взгляд вверх, а потом спокойно произнес:
– Я уверен, что это ананас.
Раздался гром аплодисментов. Он не мог не раздаться: даже если вы ненавидели Ветинари, вы должны были восхититься расчетом времени.
А теперь он спустился по ступеням, приближаясь к застывшему в ужасе клоуну.
– Моим  цирком клоуны не управляют, сэр, – произнес он, схватив человека за большой красный нос и оттянув его во всю длину резинки. – Это понятно?
Клоун вытащил похожий на луковицу гудок и печально прогудел.
– Хорошо. Я рад, что вы согласны. А теперь, прошу вас, я хотел бы поговорить с мистером Бентом.
На этот раз раздалось два гудка.
– О нет, он здесь, – возразил Ветинари. – Вытащим его наружу для мальчиков и девочек? Что есть 15,3 процента от 59.66? 
– Вы, оставьте его в покое! Просто оставьте его в покое!
Помятая толпа разделилась вновь, на сей раз для взъерошенной мисс Дрэйпс, разъяренной и негодующей, как наседка. Она прижимала что‑то тяжелое к своей тощей груди, и Мойст понял, что это было грудой счетоводных книг.
– Вот в чем все дело! – триумфально провозгласила она, широко разведя руки. – Это не его вина! Они использовали его!
Она обвинительно выставила палец на капающие ряды Роскошей. Если бы богине войны было позволено носить приличную блузку и обладать быстро выбивающимися из тугого пучка волосами, то она могла бы сравниться с мисс Дрэйпс. – Это они! Они продали золото много лет назад!
Ее речь вызвала всеобщий восторженный гул со всех сторон, не содержавших Роскошей.
– Наступит тишина! – прокричал Ветинари.
Поднялись адвокаты. Мистер Криввс бросил испепеляющий взгляд. Адвокаты опустились.
И Мойст как раз вовремя стер с глаз ананасовый крем.
– Берегитесь! У него ромашка! – крикнул он, а потом подумал: я только что крикнул «Берегитесь! У него ромашка!», и по‑моему, я навеки запомню, как это смущает.
Лорд Ветинари взглянул на невероятно крупный цветок в петлице клоуна. Крошечная капля воды блеснула в почти незаметном выпускном отверстии.
– Да, – отозвался он. – Я знаю. Теперь, сэр, я в самом деле верю, что вы мистер Бент. Я узнал походку, видите ли. Если вы им не являетесь, то все, что вам требуется сделать – это надавить. А все, что мне требуется сделать – отпустить. Я повторяю: я хотел бы услышать мистера Бента.
Иногда у богов нет правильного чувства событий, подумал Мойст. Должен был раздаться гром, грохот налетающей на скалу волны, напряженный аккорд, какое‑то божественное подтверждение тому, что вот он, момент ист…
– 9.12798, ‑ произнес клоун.
Ветинари улыбнулся и похлопал его по плечу.
– С возвращением, – сказал он и осмотрелся в поисках Доктора Белолика из Гильдии Шутов.
– Доктор, прошу вас, позаботьтесь о мистере Бенте? Думаю, ему нужно быть среди своих.
– Это будет большой честью, милорд. Семь тортов в воздухе одновременно и лестничная связка четырех человек? Кем бы вы ни были, брат, предлагаю вам приветственное шуточное рукопожатие…
– Без меня он никуда не пойдет, – угрюмо сообщила мисс Дрэйпс, когда белолицый клоун выступил вперед.
– Разумеется, кто может представить себе, как он бы такое сделал, – произнес Лорд Ветинари. – И прошу вас проявить учтивость к молодой даме мистера Бента, доктор, – добавил он к удивлению и удовольствию мисс Дрэйпс, которая каждый день оставалась «дамой», но с «молодой» неохотно распрощалась много лет назад.
– И, пожалуйста, кто‑нибудь, освободите людей от этой лестницы? Думаю, понадобится пила, – продолжал Ветинари. – Драмнотт, соберите эти новые интригующие книги, которыми молодая дама мистера Бента нас так любезно снабдила. И, думаю, мистеру Роскошу нужен медицинский уход…
– Мне… не… нужен! – Космо, с которого капал крем, пытался держаться в устойчивом положении. Ему удалось поднять негодующий, но совершающий волнообразные движения палец на упавшие книги.
– Эти книги, – объявил он, – собственность банка!
– Мистер Роскошь, нам всем ясно, что вы больны… – заговорил Ветинари.
– Да, тебе бы хотелось, чтобы все в это поверили, ты… Самозванец! – воскликнул Космо, заметно шатаясь. В его голове толпа разразилась одобрительными возгласами.
– Королевский Банк Анк‑Морпорка, – сказал Ветинари, не сводя глаз с Космо, – гордится своими переплетенными красной кожей гроссбухами, на которых непременно золотой фольгой вытиснена печать города. Стукпостук?
– Эти в дешевых картонных обложках, сэр. Их можно где угодно купить. Содержание внутри, как бы то ни было, написано безошибочным тонким каллиграфическим почерком мистера Бента.
– Вы уверены?
– О да. У него замечательное писание от руки.
– Подделка, – проговорил Космо так, будто его язык был толщиной в дюйм, – Все подделка. Украдено!
Мойст посмотрел на наблюдающих людей и увидел общее выражение лиц. Что бы вы о нем ни думали, нехорошо смотреть, как человек разваливается на части прямо на месте. Пара стражников осторожно пододвигалась к нему.
– Я в жизни ничего не украла! – воскликнула мисс Дрэйпс, взнузданная до того, что могла отправляться на состязания. – Они были в его гардеро…
Она поколебалась и решила, что скорее будет алой и распутной, чем серой.
– Мне плевать, что там думает Леди Дейрдра Ваггон! И внутрь этих книг я тоже заглядывала! Ваш отец взял золото и продал его, и заставил его скрыть это в числах! И я еще и половины не сказала!
– Пр’красная баб’чка, – невнятно промямлил Космо, моргая на Ветинари. – Ты б’льше не я. Пр’шел милю в тв’их туфлях!
Мойст тоже стал потихоньку двигаться в его направлении. У Космо был вид кого‑то, кто может в любой момент взорваться, или рухнуть, или просто повеситься Мойсту на шею, бормоча что‑то вроде: «Ты м’й л’чший друг, этточно, мы с т'бой пртив всео мира, друг».
Лицо человека заливал зеленоватый пот.
– Думаю, вам нужно прилечь, мистер Роскошь, – добродушно произнес Мойст. Космо попытался сосредоточиться на нем.
– Эт ‘орошая боль, – поделился истекающий потом человек. – Есть ш’почка, есть меч из… – и со стальным шелестом серый со зловещим красным отблеском клинок направился Мойсту между глаз. Клинок не колебался. Позади него Космо дрожал и извивался, но меч оставался неподвижным и непоколебимым.
Приближающиеся стражники немного замедлились. У их работы была пенсия.
– Никто не двигайтесь с места, пожалуйста? Думаю, я могу с этим разобраться, – сказал Мойст, глядя вдоль клинка. Настало время для деликатности…
– О, это так глупо, – заявила Пупси, важно выдвигаясь вперед и клацая каблуками. – Нам нечего стыдиться. Это наше золото, не так ли? Кому какая разница, что он там понаписал в своих книгах?
Фаланги адвокатов Роскошей очень осторожно поднялись на ноги, пока двое, нанятых Пупси, быстро начали ей что‑то шептать. Она их проигнорировала. Теперь все смотрели на нее, а не на ее брата. Все уделили внимание ей .
– Вы не могли бы, пожалуйста, помолчать, мисс Роскошь? – попросил Мойст. Покой клинка его тревожил. Какая‑то часть Космо действительно функционировала очень хорошо.
– О да, я полагаю, вам хотелось бы , чтобы я заткнулась, и я не собираюсь! – ликующе отозвалась Пупси. Как Мойст, столкнувшийся с открытым блокнотом, она триумфально бросилась вперед, ни о чем не заботясь:
– Мы не можем украсть то, что уже принадлежит нам, ведь так? Так и что с того, если Отец нашел несчастному золоту лучшее применение? Оно там просто лежало! Честно, почему вы все такие тупоголовые? Все так делают. Это не кража. То есть золото все еще существует, да? В кольцах и вещах. Это не то, как если бы кто‑то собирался его выбросить. Кому какая разница, где оно?
Мойст сдержал порыв посмотреть на других банкиров в зале. Все так делают, а? Пупси в этом году получит не много Страшдественских открыток. А ее брат смотрел на нее в ужасе. Остальная часть клана, та, которая не была поглощена очищением себя от крема, умудрялись создать впечатление, что они никогда раньше не видели Пупси. Кто эта безумная женщина? – говорили их лица. Кто ее впустил? О чем она говорит?
– Я думаю, ваш брат очень болен, мисс, – сказал Мойст.
Пупси пренебрежительно тряхнула своими, стоит признать, прекрасными локонами.
– Не волнуйтесь о нем, он просто глупо себя ведет, – сказала она. – Он так делает только для того, чтобы привлечь внимание. Глупые мальчишеские штучки насчет желания стать Ветинари, как будто кто‑то в здравом уме…
– Он сочится зеленым, – сообщил Мойст, но ничто не пробилось сквозь барьер болтовни. Он вгляделся в опустошенное лицо Космо, и все стало ясным. Бородка. Шапочка. Меч‑трость, да, по чьему‑то безвкусному представлению о том, как должно выглядеть железо из крови тысячи людей. А что там насчет убийства человека, который изготавливал кольца? Что в этой зловонной перчатке…
Это мой мир. Я знаю, как это делать.
– Я прошу прощения! Вы – Лорд Ветинари, правда? – спросил он.
На мгновение Космо выпрямился и наружу проступила искра властности.
– Действительно! Да, действительно, – сказал он, поднимая бровь. Потом она осела, и его тучное лицо осело вместе с ней.
– Есть кольцо. Кольцо Ветин’ри, – пробормотал он. – ‘Но на с’мом деле мое. Хорошая  боль…
Меч тоже упал.
Мойст схватил левую руку Космо и сорвал перчатку. Она стянулась с чмокающим звуком и запахом, который был невообразимо ужасным и оседающим в носу. Ближайшего охранника вырвало. Так много расцветок, подумал Мойст. Так много… Извивающихся штучек…
И там, все еще видимый в гноящейся массе, был несомненный тусклый блеск стигия.
Мойст схватил Космо за другую руку.
– Я думаю, вам стоит выйти наружу, милорд, теперь вы Патриций, – громко сказал он. – Вы должны встретиться с людьми…
И вновь какой‑то внутренний Космо ненадежно собрался с силами в достаточной мере, чтобы пускающий слюни рот пробормотал:
– Да, это очень важно… – прежде, чем вернуться к: – Чувствую плохо. Палец странный…
– От солнечного света ему будет лучше, – сказал Мойст, мягко потянув его за собой. – Доверьтесь мне.

Глава 13

Глэдис делает это для себя – К дому веселья – История мистера Бента – Целесообразность клоунов как сиделок поставлена под вопрос – Оулсвику является ангел – Золотой секрет (не совсем магия драконов) – Возвращение зубов – Ветинари смотрит вперед – Банк Торжествующий – Маленький дар Хлюпера – Как испортить идеальный день 
В первый день своей оставшейся жизни Мойст фон Липовиг проснулся, что было прекрасно, учитывая, что в каждый отдельный день определенное число людей этого не делали, но проснулся он один, что было менее приятным.
Было шесть утра, и туман казался приклеенным к окнам, такой густой, что в нем должны были быть гренки. Но Мойсту нравились эти минуты, до того, как собирались воедино фрагменты вчерашнего дня.
Подождите, это же не апартаменты, ведь так? Это была его комната в Почте, обладающая всеми роскошью и комфортом, которые обычно присущи выражению: «результат гражданской службы».
Кусочек вчерашнего дня встал на место. Ах да, Ветинари приказал закрыть банк до тех пор, пока его служащие на сей раз не посмотрят на все.  Мойст пожелал им удачи с особенным шкафом покойного Сэра Джошуа…
Не было мистера Фасспота, что было досадно. Ранне‑утреннюю слюнявость не ценишь, пока она не исчезнет. И Глэдис тоже не было, и это беспокоило.
Она не появилась, и пока он одевался, и на его столе не было копии «Таймс». И костюм тоже нужно было погладить.
Наконец он обнаружил ее толкающую тележку с почтой в сортировочной комнате. Голубое платье исчезло и сменилось серым, которое, по зарождающимся стандартам големской дамской моды, выглядело довольно нарядно.
– Доброе утро, Глэдис, – рискнул Мойст. – Есть возможность погладить брюки?
– В Раздевалке Почтальонов Всегда Есть Горячий Утюг, Мистер Липовиг.
– О? А. Точно. А, э… «Таймс»?
– Четыре Копии Доставляют В Кабинет Мистера Гроута Каждое Утро, Мистер Липовиг, – укоризненно заметила Глэдис.
– Полагаю, сэндвич совершенно вне…
– Мне Правда Нужно Заняться Делами, Мистер Липовиг, – еще раз укоризненно произнесла голем.
– Знаешь, Глэдис, не могу избавиться от ощущения, что в тебе что‑то изменилось, – сказал Мойст.
– Да! Я Делаю Это Для Себя, – сообщила Глэдис, ее глаза сверкали.
– Что именно?
– Я Еще Это Не Выяснила, Но Я Прочла Только Десять Страниц Книги.
– А. Ты читала новую книгу? Но, готов поспорить на вагон золота, не авторства Леди Дейрдры Ваггон.
– Нет, Потому Что Она Не Имеет Представления О Современном Мышлении. Я Пренебрежительно Смеюсь.
– Да, полагаю, она и впрямь не имеет, – задумчиво произнес Мойст. – И, думаю, эту книгу дала тебе мисс Добросерд?
– Да. Она Озаглавлена «Почему Мужчины Попадают Под Твой Каблук» авторства Релевенции Глум, – важно сообщила Глэдис.
А начинали мы с самых благих намерений, подумал Мойст: разыскать их, выкопать их, освободить их. Но мы не знаем, что делаем, или зачем это делаем.
– Глэдис, дело в том, что книги… ну, дело в том… Я имею в виду, только потому, что что‑то написано, тебе не обязательно… То есть это не значит, что… Я хочу сказать, что каждая книга…
Он замолчал. Они верили в слова. Слова дают им жизнь. Я не могу ей сказать, что мы просто раскидываемся словами как жонглеры, изменяем из значения так, как нам удобно…
Он похлопал Глэдис по плечу.
– Ну, прочитай их все и принимай собственные решения, м?
– Это Было Почти Неуместное Прикосновение, мистер Липовиг.
Мойст засмеялся было, но прекратил, заметив ее могильно‑серьезное выражение.
– Эм, я думаю, только для госпожи Глум, – сказал он и пошел ухватить себе «Таймс», пока их все не растащили.
Для редактора это, должно быть, было еще одним горько‑радостным днем. Ведь первая страница может быть только одна. В конце концов, он втиснул туда все: строчку «Я уверен, что это ананас», плюс картинка с истекающими кремом Роскошами на заднем плане, и, о да, здесь была и речь Пупси, в подробностях. Это было чудесно. И она продолжала и продолжала. С ее точки зрения все было совершенно ясно: она была права, а все остальные – глупыми. Она была настолько влюблена в собственный голос, что стражникам пришлось написать на листке бумаги их официальное предостережение и выставить его перед ней, прежде чем увести ее, все еще не замолкающую, прочь…
И кто‑то снял картинку, как на кольцо Космо попал солнечный свет. В больнице сказали, что это была почти идеальная хирургическая операция, которая, возможно, спасла Космо жизнь, добавляли они, и как только Мойст знал, что делать, удивлялись они, когда вся полнота существенных медицинских познаний Мойста заключалась в том, что на пальце не должно расти зеленых грибов…
Газету выдернули у него из рук.
– Что ты сделал с профессором Флидом? – требовательно спросила Адора Белль. – Я знаю, что ты что‑то сделал. Не ври.
– Ничего я не делал! – запротестовал Мойст и проверил формулировку. Да, технически правда.
– Я, знаешь ли, была в Отделении Посмертных Коммуникаций!
– И что там сказали?
– Я не знаю! Там кальмар загораживал дверь! Но ты что‑то сделал, я знаю! Он рассказал тебе секрет, как разобраться с големами, не так ли?
– Нет. – Абсолютная правда. Адора Белль поколебалась.
– Не рассказал?
– Нет. Дал мне кое‑какой дополнительный словарный запас, но это не секрет.
– Со мной это сработает?
– Нет. – На данный момент – правда.
– Они принимают приказы только от мужчины? Готова поспорить, что дело в этом!
– Я так не думаю. – Достаточно правдиво.
– Так есть секрет?
– Это не совсем секрет. Флид нам сказал. Он просто не знал, что это секрет. – Правда.
– Это слово?
– Нет. – Правда.
– Слушай, почему бы тебе просто мне не сказать? Ты же знаешь, что можешь мне доверять!
– Ну, да. Конечно. Но могу ли я тебе доверить, если кто‑нибудь приставит тебе нож к горлу?
– С чего бы им так делать?
Мойст вздохнул.
– Потому что ты будешь знать, как управлять самой большой армией, которая когда‑либо существовала! Ты снаружи по сторонам смотрела? Не видела всех стражников? Они появились сразу после разбора дела!
– Каких еще стражников?
– Тех троллей, заново мостящих улицу? Ты часто видишь, чтоб такое происходило? Ряд кебов, не заинтересованных в пассажирах? Батальон нищих попрошаек? А в каретном дворе позади куча бездельников, которые шатаются вокруг и заглядывают в окна. Вот этих  стражников. По‑моему, это называется пасти, и я – скот…
Раздался стук в дверь. Мойст узнал его: он пытался предупредить, не беспокоя.
– Входи, Стэнли, – сказал он. Дверь открылась.
– Это я, сэр, – сообщил Стэнли, который шел по жизни с осторожностью человека, читающего переведенную с другого языка инструкцию.
– Да, Стэнли.
– Глава Отделения Марок, сэр, – добавил Стэнли.
– Да, Стэнли?
– В каретном дворе Лорд Ветинари, сэр, изучает новый автоматический погрузочный механизм. Он говорит, что незачем спешить, сэр.
– Он говорит, что незачем спешить, – сказал Мойст Адоре Белль.
– Значит, нам лучше поторопиться?
– Именно.
– Удивительно напоминает виселицу, – заметил Лорд Ветинари, позади него с грохотом въезжали и выезжали кареты.
– Это позволит погружать в скорую карету мешки с почтой без замедления, – сказал Мойст. – Это значит, что письма, идущие из маленьких удаленных отделений смогут отправляться скоростным путем без задержек кареты. Это может сэкономить несколько минут при больших партиях.
– И, конечно, если я позволю вам приобрести некоторых из големов‑лошадей, кареты смогут путешествовать на скорости ста миль в час, как мне говорили, и мне любопытно, могут ли эти горящие глаза видеть даже в этом мраке.
– Возможно, сэр. Но вообще‑то у меня уже есть все  лошади‑големы, – сказал Мойст.
Ветинари наградил его холодным взглядом и произнес:
– Ха! И у вас также есть все ваши уши. О каком валютном курсе мы говорим?
– Послушайте, все не так, как если бы я хотел быть Властелином Големов… – начал было говорить Мойст.
– По дороге, пожалуйста. Прошу, пройдите со мной в мой экипаж, – попросил Ветинари.
– Куда мы едем?
– Практически рукой подать. Мы едем увидеться с мистером Бентом.
Клоун, отворивший маленькую скользящую дверцу в неприступных вратах Гильдии Шутов, переводил взгляд с Ветинари на Мойста и на Адору Белль и не был особенно рад никому из них.
– Мы пришли увидеть Доктора Белолика, – сообщил Ветинари. – Я требую, чтобы вы впустили нас с минимумом веселья.
Дверца резко задвинулась обратно. Послышался некоторый быстрый шепот и лязгающие звуки, и половинка двойных дверей ненамного открылась, так, что войти можно было только по одному. Мойст шагнул вперед, но Ветинари удержал его за плечо и указал тростью.
– Это Гильдия Шутов, – сказал он. – Ждите… забав.
На двери стояло ведро. Ветинари вздохнул и толкнул его тростью. С другой стороны раздался звон и всплеск.
– Не знаю, почему они так упрямо продолжают это делать, в самом деле не знаю, – продолжил Ветинари, проскальзывая внутрь. – Это не смешно и может кому‑нибудь навредить. И помните о креме.
В темноте за дверью послышался стон.
– Мистер Бент, если верить Доктору Белолику, родился Чарли Бенито, – сказал Ветинари, прокладывая себе путь сквозь шатер, который занимал четырехугольный двор гильдии. – И он родился клоуном.
Дюжины клоунов приостановили свои ежедневные тренировки и наблюдали, как они проходили мимо. Торты оставались неброшенными, штаны не наполнялись побелкой, невидимые собаки замерли в середине процесса пускания струи.
– Родился  клоуном? – переспросил Мойст.
– Именно, Мистер Липовиг. Великим клоуном, из семьи клоунов. Вы его вчера видели. Грим Чарли Бенито передавался веками.
– Я думал, что он сошел с ума!
– Доктор Белолик, напротив, считает, что он пришел в себя. Полагаю, у юного Бента было ужасное детство. Никто не говорил ему, что он клоун, пока ему не исполнилось тринадцать. А его мать по каким‑то своим причинам препятствовала всякой клоунскости в нем.
– Когда‑то ей, наверное, нравились клоуны, – заметила Адора Белль. Она посмотрела по сторонам. Все клоуны торопливо отвернулись.
– Она любила клоунов, – отозвался Ветинари. – Или, лучше сказать, одного клоуна. И одну ночь.
– О. Понятно, – сказал Мойст. – А потом цирк уехал?
– Как обычно и бывает, увы. После чего, я подозреваю, она охладела к мужчинам с красными носами.
– Откуда вы все это узнали? – спросил Мойст.
– Кое‑что из этого – обоснованные предположения, но мисс Дрэйпс многое из него вытащила за последнюю пару дней. Она – дама определенной проницательности и решительности.
В дальнем конце большого шатра была еще одна дверь, у которой их ждал глава гильдии.
Он был белым с головы до ног – белая шляпа, белые ботинки, белый костюм и белое лицо – и на этом лице, очерченная красным гримом, искажающая настоящие черты, была улыбка, холодная и гордая, словно у герцога ада.
Доктор Белолик кивнул Ветинари.
– Милорд…
– Доктор Белолик, – отозвался Патриций. – А как пациент?
– О, если бы он только он пришел к нам в юности, – вздохнул Белолик, – каким бы он стал клоуном! О, кстати, мы обычно не допускаем посетителей‑женщин в здании гильдии, но в данных особых обстоятельствах мы закроем глаза на это правило.
– О, я так рада, – произнесла Адора Белль, каждый слог был вытравлен кислотой.
– Просто, что бы там ни говорила группа Шутки Для Женщин, женщины просто не смешные.
– Какое ужасное несчастье, – согласилась Адора Белль.
– Скорее, интересная дихотомия, поскольку не смешны и клоуны, – заметил Ветинари.
– Я всегда так думала, – поддержала Адора Белль.
– Они трагичны, – продолжал Ветинари, – и мы смеемся над их трагедией, как смеемся над своей. Нарисованный оскал косится на нас из темноты, высмеивая нашу безумную веру в порядок, логику, положение в обществе, реальность реальности. Маска знает, что мы скользим на банановой кожуре, которая ведет только к открытому люку гибели, и все, на что мы можем надеяться – это одобрение толпы.
– Куда вписываются пищащие звери из шариков? – спросил Мойст.
– Понятия не имею. Но насколько я понимаю, когда предполагаемые убийцы проникли внутрь, мистер Бент задушил одного весьма правдоподобным забавным розовым слоном, сделанным из шариков.
– Только представьте себе звук, – весело сказала Адора Белль.
– Да! Какой номер! И это без всякой подготовки! А работа с лестницей? Чистое боевое клоунство! Превосходно! – воскликнул Белолик. – Мы теперь все знаем, Хэвлок. После того, как умерла его мать, за ним пришел его отец и, конечно, забрал его в цирк. Любому клоуну было видно, что у мальчика смешное в крови. Эти ступни! Надо было отправить его к нам! Мальчик такого возраста, могло быть много проделок. Но нет, его запихнули в старые одежды его деда и вытолкнули на арену цирка в каком‑то крошечном городке, и, ну, вот тогда клоунское дело и потеряло своего короля.
– Почему? Что случилось? – спросил Мойст.
– А как вы думаете? Над ним засмеялись.
Лил дождь, и мокрые ветки хлестали его, когда он бежал сквозь лес, побелка все еще капала с его мешковатых штанов. Сами штаны прыгали вверх‑вниз на своих эластичных подтяжках, время от времени ударяя его под подбородком.
А вот башмаки были хорошими. Это были замечательные башмаки. Это были единственные башмаки, которые ему за всю жизнь подошли.
Но его мать воспитала его как следует. Одежда должна быть уважаемого серого цвета, веселье было непристойным, а грим – грехом.
Что ж, наказание пришло достаточно быстро!
На рассвете он нашел амбар. Он соскреб засохший крем, затвердевшую побелку и умылся в луже. О, это лицо! Толстый нос, огромный рот, белая нарисованная слеза – оно будет являться ему в кошмарах, он знал это.
По крайней мере, у него все еще остались свои подштанники и рубашка, которые прикрывали все важные части. Он уже собирался выбросить все остальное, когда его остановил внутренний голос. Его мать мертва, и он не смог помешать судебным приставам забрать все, даже медное кольцо, которое Мать каждый день чистила. Он больше никогда не увидит своего отца… Он должен был оставить что‑нибудь , что‑то, чтобы он мог помнить, кем и почему он был, и откуда пришел, и даже почему он оставил это. Амбар предоставил ему дырявый мешок, что вполне подошло. Ненавистный костюм был засунут внутрь.
Позже в тот же день он наткнулся на вереницу телег, расположившихся под деревьями, но это были не кричаще‑пестрые повозки цирка. Может быть, они были религиозными, подумал он, а Мать одобряла религии поспокойнее, при условии, что боги не были иностранными.
Они дали ему тушеного кролика. А когда он заглянул через плечо человека, тихо сидевшего за складным столиком, он увидел книгу, полную чисел, все они были записаны. Ему нравились числа. Они всегда имели смысл в мире, в котором этого смысла не было. А потом он очень вежливо спросил человека, что за число стояло внизу, и ответ был:
– Это то, что мы называем итогом, – и он возразил:
– Нет, это не итог, это на три фартинга меньше итога.
– Откуда ты знаешь? – спросил человек, и он объяснил:
– Я вижу, что это так, – и человек удивился:
– Но ведь ты только мельком взглянул на это! – и он откликнулся:
– Ну да, а разве не так делается?
А потом открыли много других книг, и вокруг собрались люди и давали ему решать задачи, которые все были такими, такими простыми…
Это приносило все веселье, какое не мог дать цирк, причем оно не касалось сладкого крема, никогда.
Он открыл глаза и различил смутные фигуры.
– Меня арестуют?
Мойст взглянул на Ветинари, тот неопределенно махнул рукой.
– Необязательно, – осторожно ответил Мойст. – Мы знаем про золото.
– Сэр Джошуа сказал, что он бы все рассказал о моей… семье.
– Да, мы знаем.
– Люди бы стали смеяться. Я не смог бы это выдержать. А потом я, мне кажется… знаете, думаю, я убедил себя в том, что золото было только сном? Это объясняло то, что, если я никогда не буду его искать, оно все еще будет там. – Он замолчал, как будто разнообразные мысли стояли в очереди на пользование ртом. – Доктор Белолик любезно показал мне историю лица Чарли Бенито… – еще одна пауза. – Слышал, я с изрядной меткостью кидал торты с кремом. Наверное, мои предки бы гордились.
– Как вы сейчас? – спросил Мойст.
– О, вполне хорошо себя чувствую, – ответил Бент. – кем бы это «себя» не было.
– Хорошо. Тогда я бы хотел завтра видеть вас на работе, мистер Бент.
– Вы не можете требовать от него вернуться так скоро! – возмутилась мисс Дрэйпс.
Мойст повернулся к Белолику и Ветинари.
– Вы не могли бы, пожалуйста, нас оставить, джентльмены?
У главного клоуна сделался оскорбленный вид, который был еще хуже от перманентной счастливой улыбки, но дверь за ними захлопнулась.
– Послушайте, мистер Бент, – торопливо начал Мойст. – Мы в беде…
– Вы знаете, я верил в золото, – произнес Бент. – Не знал, где оно, но я верил.
– Хорошо. И оно, возможно, все еще существует в шкатулке для драгоценностей Пупси, – отозвался Мойст. – Однако я хочу завтра снова открыть банк, но люди Ветинари просматривали внутри каждый листочек, а вы догадываетесь, какой беспорядок они после себя оставляют. И я хочу завтра запустить банкноты, ну, знаете? Деньги, которым не нужно золото? И банку не нужно золото. Мы это знаем. Он годами работал с хранилищем, полным мусора! Но банку нужны вы, мистер Бент. У Роскошей серьезные неприятности, Космо где‑то заперт, персонал слоняется по всему месту, и завтра, мистер Бент, банк откроется, и вы должны быть там. Прошу вас? О, и председатель великодушно гавкнул согласием на повышение вашего жалования до шестидесяти пяти долларов в месяц. Я знаю, что вы не тот человек, на кого можно повлиять деньгами, но повышение, возможно, стоит рассмотреть человеку, намеревающемуся, э, сменить домашние условия?
Это был не выстрел в темноте. Это был выстрел на свету, ярком ослепительном свету. Мисс Дрэйпс определенно была женщиной с планами, и они наверняка были лучшими, чем остаток жизни, проведенный в узкой комнатке на Улице Вязов.
– Это, конечно, ваш выбор, – добавил он, вставая. – С ним хорошо обходятся, мисс Дрэйпс?
– Только потому что я здесь, – живо ответила она. – Этим утром приходили три клоуна с длинной веревкой и маленьким слоном, и хотели выдернуть один из его бедных зубов! А потом, едва я их выпроводила, заявились еще два и стали белить комнату, весьма скверно, на мой взгляд! Я их выставила их отсюда тотчас же, скажу я вам!
– Прекрасная работа, мисс Дрэйпс!
Ветинари ждал снаружи у здания, с открытой дверью экипажа.
– Поедете со мной, – сказал он.
– Вообще‑то тут два шага до…
– Забирайтесь , мистер Липовиг. Прокатимся немного.
– Я полагаю, вы думаете, что наши отношения – это игра, – продолжил Ветинари, когда экипаж тронулся. – Вы верите, что все грехи будут прощены. Так что позвольте мне дать вам это.
Он поднял черную трость с набалдашником‑серебряным черепом и потянул за рукоять.
– Эта любопытная вещь принадлежала Космо Роскошу, – сказал он, когда выскользнул клинок.
– Я знаю. Это разве не копия вашей? – поинтересовался Мойст.
– Ну в самом деле! – откликнулся Ветинари. – Я что, правитель из сорта «клинка, сделанного из крови тысячи человек»? Следующей, полагаю, будет корона из черепов. Уверен, Космо ее уже заказал.
– Так это копия слуха? – снаружи распахнулись какие‑то ворота.
– Действительно, – сказал Ветинари. – Копия того, чего не существует. Можно только надеяться, что она во всех смыслах не подлинная.
Дверь экипажа открылась, и Мойст вышел в сады дворца. У них был обычный для таких мест вид – аккуратный, чистый, много гравия, остроконечных деревьев и никаких овощей.
– Почему мы здесь? – спросила Адора Белль. – Это из‑за големов, не так ли?
– Мисс Добросерд, что наши местные големы думают об этой новой армии?
– Они им не нравятся. Они думают, что от них будут неприятности. У них нет шхем, которые можно изменить. Они хуже зомби.
– Благодарю вас. Дальнейший вопрос: будут ли они убивать?
– Исторически изготовители големов научились не делать големов, которые убивают…
– Это значит «нет»?
– Я не знаю!
– Уже прогресс. Возможно ли отдать им приказ, который не может быть отменен другим человеком?
– Ну, э… Да. Если никто больше не знает секрета.
– Который заключается в?… – Ветинари снова повернулся к Мойсту и обнажил меч.
– Должно быть, дело в том, как я отдаю приказы, сэр, – отозвался Мойст, во второй раз глядя на клинок вдоль всей длины. Он и в самом деле мерцал.
Он ожидал, что это произодет, вот только происходило это совершенно неправильным образом.
Ветинари передал ему клинок и сказал:
– Мисс Добросерд, я бы очень хотел, чтобы вы не уезжали из города на долгое время. Из‑за такого этот человек начинает искать опасностей. Раскройте нам секрет, мистер Липовиг.
– Думаю, это может быть слишком опасным, сэр.
– Мистер Липовиг, мне что, нужен значок , на котором написано «тиран»?
– Могу я заключить сделку?
– Конечно. Я благоразумный человек.
– И вы ее выполните?
– Нет. Но я предложу другую сделку. Почта может оставить шесть големов‑лошадей. Остальные воины‑големы будут считаться подопечными Голем‑Траста, однако использование четырехсот из них с целью улучшения работы системы щелк‑башен, я уверен, будет встречено с международным одобрением. Мы заменим золото големами в качестве основы валюты, о чем вы так красноречиво просили. Вы двое сделали международную ситуацию очень… интересной…
– Извините, а почему это я держу этот меч? – спросил Мойст.
– …и вы скажете нам секрет, и, что самое лучшее, вы будете жить, – закончил Ветинари. – И кто вам сделает более щедрое предложение?
– О, ну ладно, – сказал Мойст. – Я знал, что это обязательно произойдет. Големы слушаются меня, пото…
– …Потому что вы одеты в золотой костюм, и, следовательно, в их глазах являетесь Хмнианским жрецом, – перебил Ветинари. – Потому что для того, чтобы приказ осуществился, нужный человек должен сказать нужные слова нужному адресату. А я всегда был в некоторой степени ученым. Дело в размышлениях. Прошу, не продолжайте стоять вот так с открытым ртом.
– Так вы уже знали?
– Это была не совсем магия драконов.
– А почему вы мне дали этот ужасный меч?
– Он в самом деле  безвкусен, правда? – отозвался Ветинари, забирая клинок из его рук. – Легко представить, что он принадлежал кому‑то с именем вроде Могучий Кракс. Мне просто было интересно, станете ли вы более ужасающим, если будете его держать. Вы действительно не жестокий человек, не так ли…
– Это было необязательно! – воскликнул Мойст. Адора Белль ухмылялась.
– Мистер Липовиг, мистер Липовиг, мистер Липовиг, вы так никогда и не научитесь? – вздохнул Ветинари, пряча клинок. – Один из моих предшественников имел обычновение кидать людей на растерзание диким черепахам. Это была не быстрая смерть. Он считал, что это смешно. Простите меня, если мои развлечения немного более интеллектуальные, ладно? А теперь, дайте подумать, в чем был еще один вопрос? Ах да, я с прискорбием сообщаю вам, что человек по имени Оулсвик Клемм умер.
Что‑то было в том, как оно это сказал…
– Его призвал ангел?
– Очень похоже на то, мистер Липовиг. Но если вам потребуются другие эскизы, я уверен, что смогу найти во дворце кого‑то способного вам помочь.
– Так было предначертано, я уверен, – ответил Мойст. – Я рад осознавать, что он отправился в лучшее место.
– Не такое сырое – точно. Теперь ступайте. Мой экипаж в вашем распоряжении. Вам нужно открывать банк! Мир продолжает вращаться, и этим утром он вращается на моем столе. Пойдемте, мистер Непоседа.
– Позвольте мне внести предложение, которое может помочь? – сказал Мойст, когда Ветинари отвернулся.
– Какое?
– Ну, почему бы вам не рассказать всем другим правительствам на Равнинах о золотом секрете? Значит, тогда никто из них не сможет использовать их как солдат. Это снимет напряжение.
– Хм‑м‑м, интересно. А вы бы согласились с этим, мисс Добросерд?
– Да! Мы не хотим армий големов! Это очень хорошая идея!
Ветинари наклонился и дал мистеру Непоседесобачье печенье. Когда он выпрямился, его выражение почти незаметно изменилось.
– Прошлой ночью, – сказал он, – Какой‑то предатель переслал золотой секрет правителям каждого значительного города на Равнине с помощью щелк‑послания, источник которого, как оказалось, невозможно вычислить. Это не были не вы, нет, мистер Липовиг?
– Я? Нет!
– Но ведь вы это предложили, разве нет? Некоторые бы, между прочим, назвали это предательством.
– Я только всего лишь упомянул об этом, – ответил Мойст. – Вы не сможете свалить это на меня! И в любом случае, это хорошая идея, – добавил он, стараясь избегать взгляда Адоры Белль. – Если ты первым не подумаешь о не использовании пятидесятифутовых големов‑убийц, то это сделает кто‑нибудь другой!
Впервые в жизни он услышал ее хихиканье.
– На сей раз вы отыскали сорокофутовых големов‑убийц, мисс Добросерд? – спросил Ветинари с таким строгим видом, будто бы собирался добавить: «Ну, надеюсь, ты принесла, чтобы хватило на всех!»
– Нет, сэр, – ответила Адора Белль, стараясь выглядеть серьезной и не преуспевая в этом, – их там не было.
– Ну, не беда. Уверен, один изобретательный человек для вас одного со временем придумает. Когда найдете их, не колеблясь воздержитесь от того, чтобы приводить их домой. Между тем, этот злосчастный поступок совершен, – Ветинари покачал головой с тем, что, Мойст был уверен, было неподдельно напускным раздражением и продолжил: – Армия, подчиняющаяся любому обладателю золотого костюма, рупора и Хмнианских слов «Выройте яму и закопайтесь» превратит войну в довольно развлекательный фарс. Можете быть уверены, я созову комитет по расследованию. Он будет работать без передышки, за исключением установленных законом перерывов на чай с печеньем, пока не отыщет преступника. Я, конечно, проявлю личный интерес.
Конечно, вы проявите, подумал Мойст. И я знаю, что множество людей слышало, как я кричал Хмнианские команды, но я ставлю на человека, который считает войну ужасающей пустой тратой клиентов. Человека, являющегося лучшим мошенником, чем когда‑либо стану я, который думает, что комитеты и собрания – это что‑то вроде мусорной корзины для бумаг, который может каждый день превращать шипение в сосиску…
Мойст и Адора Белль посмотрели друг на друга. Их взгляды согласились: это он. Конечно, это он. Низз и все остальные из них будут знать, что это он. Даже штуковины, живущие на влажных стенах, будут знать, что это он. И никто никогда это не докажет.
– Можете нам довериться, – сказал Мойст.
– Да. Я знаю, – откликнулся Ветинари. – Пойдемте, мистер Непоседа. Может быть, будет пирожное.
Мойсту не хотелось еще раз ехать в карете. В данный момент кареты несли с собой некоторые неприятные ассоциации.
– Он выиграл, ведь так? – произнесла Адора Белль, когда вокруг них заклубился туман.
– Ну, он кормил с руки председателя.
– А ему разрешено это делать?
– Думаю, это попадает под правило Quia Ego Sic Dico .
– Да, что это значит?
– «Потому что я так сказал», по‑моему.
– Это не слишком‑то похоже на правило!
– Вообще‑то, это единственное правило, которое ему нужно. В общем и целом он мог…
– Вы мне должны пять штук, миштер Спэнглер!
Фигура возникла из мрака и одним движением оказалось позади Адоры Белль.
– Никаких фокусов, мишш, на основании этого ножа, – пригрозил Криббинс, и Мойст услышал резкий вдох Адоры Белль. – Твой приятель их мне обещал за то, что я на тебя настучал, а раз ты шам на шебя настучал, а его отправил в дурдом, то, я так считаю, теперь ты мне должен, так?
Рука Мойста медленно нащупала карман, но там не было помощи. Его маленьких помощников конфисковали – в Танти не любили, чтобы вы приносили с собой дубинки и отмычки, предполагалось, что вы будете покупать их у тюремщиков, как все остальные.
– Убери нож и мы сможем поговорить, – сказал он.
– О да, поговорить! Поговорить ты любишь! У тебя волшебный язык, о да! Я тебя видел! Ты им болтаешь и оштаешься таким золотцем! Ты говоришь им, что ограбишь их, а они смеются! Как тебе это шходит с рук, а?
Криббинс в ярости чавкал и плевался. Разозленные люди делают ошибки, но это не сильно успокаивает, если они при этом держат нож в паре дюймов от почек твоей девушки. Она побледнела, и Мойст надеялся, что она поняла, что сейчас не время топать ногой. И главное, ему приходилось заставлять себя перестать заглядывать за плечо Криббинса, потому что он был уверен, что там что‑то постепенно надвигалось.
– Сейчас не время для поспешных опрометчивых действий, – громко сказал он. Тень в тумане, казалось, замедлилась.
– Криббинс, вот почему тебе никогда этого не удавалось, – продолжил Мойст. – То есть, ты думаешь, что деньги у меня с собой?
– Тут вокруг много мешт, где мы можем шпокойненько тебя подождать, а?
Глупый, подумал Мойст. Глупый, но опасный. И еще одна мысль сказала ему: здесь интеллект против интеллекта. А оружие, которым он не умеет пользоваться, принадлежит тебе. Подтолкни его.
– Просто отступись, и мы забудем, что видели тебя, – сказал он. – Это самое лучшее предложение, которое ты получишь.
– Хочешь выговориться из этого, ты, вкрадчивый подонок? Я не со…
Раздался громкий звон, и Криббинс издал звук. Это был звук того, кто пытался закричать, вот только даже крик был слишком болезненным. Мойст схватил Адору Белль, в то время как человек, сжав руками рот, согнулся пополам. Раздалось диньканье, и на щеке Криббинса появилась кровь, отчего тот захныкал и сжался в комок. Даже тогда послышалось еще несколько звяканий: челюсти мертвеца, после долгих лет плохого обращения, наконец‑то дали покой призраку, прилагающему упорные и непрекращающиеся усилия забрать ненавистного Криббинса с собой. Позже доктор сказал, что одна пружина добралась даже до пазухи.
Из тумана выбежали Капитан Моркоу и Нобби Ноббс и уставились на человека, дернувшегося с очередным динь .
– Простите, сэр, в темноте вас потеряли, – сказал Моркоу. – Что с ним произошло?
Мойст крепко обнял Адору Белль.
– У него десны взорвались, – ответил он.
– Как такое могло случиться, сэр?
– Понятия не имею, капитан. Почему бы не сделать доброе дело и не доставить его в больницу?
– Хотите выдвинуть против него обвинения, мистер Липвиг? – спросил Моркоу, поднимая постанывающего Скриббинса с некоторой осторожностью.
– Я бы больше бренди хотел, – ответил Мойст. Он подумал, что, может быть, Анойя просто ждала подходящего момента. Лучше бы мне сходить в ее храм и повесить большой, большой половник. Быть неблагодарным – возможно, не слишком хорошая идея…
Секретарь Стукпостук на цыпочках прокрался в кабинет Ветинари в своих подбитых бархатом ботинках.
– Доброе утро, – обратился к нему Его Светлость, отворачиваясь от окна. – У тумана этим утром приятный оттенок желтого. – Есть какие‑нибудь новости о Досихпоре?
– Его ищет Стража в Квирме, сэр, – ответил Стукпостук, кладя перед ним городской выпуск «Таймс».
– Почему?
– Он купил билет в Квирм.
– Но он купит еще один до Генуи у кучера. Он убежит так далеко, как только сможет. Пошлите короткие щелчки нашему человеку там, хорошо?
– Надеюсь, вы правы, сэр.
– Правда? Я надеюсь, что я ошибаюсь. Мне это будет полезно. А. Ахаха.
– Сэр?
– Вижу, «Таймс» снова сделали переднюю страницу в цвете. Лицевая и оборотная стороны однодолларовой банкноты.
– Да, сэр. Очень точные.
– И в натуральный размер, – добавил Ветинари, продолжая улыбаться. – Вижу, тут сказано, что это для ознакомления людей с тем, как она выглядит. Даже сейчас, Стукпостук, даже сейчас честные горожане аккуратно вырезают обе половинки этой банкноты и склеивают их.
– Мне переговорить с редактором, сэр?
– Не нужно. Будет занимательнее, если позволить вещам идти своим чередом.
Ветинари отклонился назад и, закрыв глаза, со вздохом продолжил:
– Очень хорошо, Стукпостук, теперь я чувствую в себе достаточно сил, чтобы услышать, как выглядит политическая карикатура.
Послышалось шуршание бумаги, пока Стукпостук искал нужную страницу.
– Ну, очень правдоподобное изображение мистера Непоседы. – Под стулом Ветинари пес, услышав свое имя, открыл глаза. Так же сделал и его хозяин, с большей поспешностью.
– У него, разумеется, нет ничего в пасти?
– Нет, сэр, – спокойно ответил Стукпостук. – Это же Анк‑Морпоркская «Таймс», сэр.
Ветинари снова расслабился.
– Продолжайте.
– Он на поводке, сэр, и выглядит необычно свирепо. Вы держите поводок, сэр. Перед ним, и нервно забившись в угол, группа очень толстых кошек. Они в цилиндрах, сэр.
– Как всякие кошки, да.
– И на них слово «Банки», – добавил Стукпостук.
– Действительно очень проницательно!
– Тогда как вы, сэр, машете на них горсткой бумажных денег, а в речевом пузыре сказано…
– Не говорите мне. «ЭТО на вкус НЕ ананас»?
– Прекрасно, сэр. Кстати, так случилось, что председатели остальных городских банков хотят вас видеть, когда вам будет удобно.
– Хорошо. Тогда сегодня днем.
Ветинари встал и подошел к окну. Туман рассеивался, но его медленно плывущие облака все еще скрывали город.
– Мистер Липовиг очень… популярный  молодой человек, не так ли, Сткпостук? – произнес Ветинари, глядя во мрак.
– О да, сэр, – ответил секретарь, складывая газету. – Чрезвычайно.
– И очень уверен в себе, я полагаю.
– Я бы тоже так сказал.
– И верный?
– Он бросился за вас под торт, сэр.
– Значит, быстро тактически мыслит.
– О да.
– Помня при этом, что его собственное будущее тоже зависело от торта.
– Он, определенно, тонко чувствует политические веяния, в этом нет сомнений, – отозвался Стукпостук, подбирая стопку документов.
– И, как вы говорите, популярен, – продолжил Ветинари, все еще мрачным очертанием выделяясь на фоне тумана.
Драмнотт подождал. Не только Мойст тонко чувствовал политические веяния.
– Ценное приобретение для города, действительно, – через некоторое время сказал Ветинари. – И мы не должны терять его даром. Хотя, очевидно, ему нужно пробыть в Королевском банке достаточно долго, чтобы подчинить его к своему удовлетворению, – задумчиво говорил он.
Стукпостук ничего не сказал, но сложил некоторые из документов в более подобающий порядок. Внезапно ему попалось одно имя, и он переложил документ наверх.
– Конечно, после этого он опять станет беспокойным и станет представлять собой опасность для других и в равной степени для себя…
Стукпостук улыбнулся своим документам. Его рука взметнулась…
– Между прочим, без всякого повода, сколько лет мистеру Кризеру?
– Главе налоговых сборов? Ему за семьдесят, сэр, – сказал Стукпостук, открывая папку, которую он только что выбрал. – Да, здесь говорится, семьдесят четыре.
– Мы недавно размышляли о его методах, не так ли?
– Действительно так, сэр. На прошлой неделе.
– Человек, не обладающий гибким складом ума, я думаю. Немного неуверенно себя чувствует в современном мире. Держать кого‑нибудь вверх ногами над ведром и хорошенько трясти – это не путь вперед. Я не буду винить его, если он решит уйти на почетную и заслуженную пенсию.
– Да, сэр. Когда бы вам хотелось, чтобы он это решил, сэр? – спросил Стукпостук.
– Незачем спешить, – ответил Ветинари. – Незачем спешить.
– У вас не было мыслей по поводу его преемника? Эта не та работа, которая создает много друзей, – сказал Стукпостук. – Для нее потребуется человек особого сорта.
– Я поразмышляю над этим, – отозвался Ветинари. – Имя, несомненно, представится.
Банковские служащие рано пришли на работу, проталкиваясь сквозь толпу на улице, потому что а) это было еще одним актом замечательного уличного театра, которым являлся Анк‑Морпорк и б) будут большие неприятности, если пропали их деньги. Однако там не было и следа мистера Бента или мисс Дрэйпс.
Мойст был в Монетном Дворе. Люди мистера Спулса, ну, они сделали все, что было в их силах. Это извиняющаяся фраза, обычно означающая, что результат вышел всего на шаг выше посредственного, но в их  силах оказалось прыгнуть выше превосходого.
– Я уверен, мы сможем их усовершенствовать, – сказал Спулс, когда Мойст торжествующе смотрел на банкноты.
– Они идеальны, мистер Спулс!
– Им до этого далеко. Но очень любезно с вашей стороны так говорить. Мы пока что сделали семьдесят тысяч.
– Этого и близко не достаточно!
– При всем уважении, мы здесь не газету печатаем. Но мы совершенствуемся. Вы говорили о купюрах других достоинств?…
– О, да. Для начала два, десять и пять долларов. И пятерка и десятка будут говорить.
И близко не достаточно, подумал он, пока сквозь его руки протекали цвета денег. Люди в очередь за этим будут выстраиваться. Им не захочется грязных тяжелых монет, только не когда они увидят это! Поддержанные големами! Что такое монета по сравнению с рукой, которая ее держит? Вот достоинство! Вот ценность! Хм, да, на двухдолларовой банкноте это тоже будет хорошо смотреться, надо это запомнить.
– Деньги… Будут говорить? – осторожно спросил мистер Спулс.
– Бесы, – объяснил Мойст. – Они всего лишь вид умного заклинания. Им даже необязательно иметь форму. Будем их печатать на банкнотах более высокого достоинства.
– Вы думаете, университет на это согласится? – произнес Спулс.
– Да, потому что я собираюсь поместить голову Чудакулли на пятидолларовую банкноту. Я пойду и поговорю с Думмингом Тупсом. Это похоже на задание для нерационально прикладной магии, какое я только видел.
– И что деньги будут говорить?
– Все, чего мы от них захотим. «Тебе и впрямь нужна эта покупка?», может быть, или «Почему бы не оставить меня на черный день?» Возможности бесконечны!
– Со мной они обычно прощаются, – сказал печатник к ритуальному веселью.
– Ну, возможно, сможем сделать так, что они вам еще и воздушный поцелуй будут слать, – отозвался Мойст. Он повернулся к людям Отсеков, которые сияли и лучились недавно обретенной важностью. – А теперь, не мог бы кто‑нибудь из вас, джентльмены, помочь мне отнести эту кучу в банк…
Стрелки часов догоняли друг друга к вершине часа, когда прибыл Мойст, и все еще не было признаков мистера Бента.
– Эти часы точные? – спросил Мойст, когда стрелки начали расслабляющую прогулку к получасу.
– О да, сэр, – ответил служащий за прилавком. – Мистер Бент подводит их дважды в день.
– Может быть, но его здесь не было больше, чем…
Двери распахнулись, и вот он появился. Мойст почему‑то ожидал клоунский наряд, но это был начищенный, наблищенный, с‑одеждой‑отутюженный мистер Бент в опрятном пиджаке, брюках в светлую полосочку и…
… с красным носом. И он вел под руку Мисс Дрэйпс.
Персонал, слишком шокированный, чтобы как‑то отреагировать, воззрился на это все.
– Леди и джентльмены, – сказал Бент, его голос эхом откликнулся в неожиданной тишине, – Я должен принести вам столько извинений. Я сделал много ошибок. Действительно, вся моя жизнь была ошибкой. Я верил, что истинная ценность хранится в кусках металла. В сущности, многое из того, во что я верил, ничего не стоит, но мистер Липовиг верил в меня и поэтому я сегодня здесь. Давайте делать деньги, основанные не на выходке геологии, а на мастерстве руки и разума. А теперь… – он остановился, потому что мисс Дрэйпс сжала его руку.
– О, да, как я мог забыть? – продолжил Бент. – Во что я теперь верю всем сердцем, так это в то, что Мисс Дрэйпс выйдет за меня замуж в Часовне Веселья в Гильдии Шутов в субботу, церемонию будет проводить Преподобный Брат «Чокнут» Хоппли. Вы все, конечно, приглашены…
– …Но осмотрительнее выбирайте одежду, потому что это побелочная свадьба, – жеманно, по крайней мере, она думала, что жеманно, добавила мисс Дрэйпс.
– И мне остается только… – Бент попытался продолжить, но до работников дошло, что именно услышали их уши, и они окружили пару: женщин притягивало к скоро‑уже‑не‑мисс‑Дрэйпс легендарной высокой гравитацией обручального кольца, тогда как мужчины, начав с хлопанья мистера Бента по спине, дошли до немыслимого, что включало в себя поднимание его с пола и таскание на своих плечах по всему помещению.
В конечном счете это уже Мойсту пришлось сложить ладони и прокричать:
– Посмотрите на время, леди и джентльмены! Наши клиенты ждут,  леди и джентльмены! Давайте не будем стоять на пути у деланья денег! Мы не должны быть преградой экономическому потоку!
…И ему стало интересно, чем сейчас занимался Хьюберт…
С высунутым от сосредоточенности языком, Игорь убрал тонкую трубу с булькающих внутренностей Хлюпера.
Несколько пузырьков зигзагами взвились к вершине центрального гидроэлемента и с хлюпаньем лопнули на поверхности.
Хьюберт глубоко и облегченно вздохнул.
– Хорошая работа, Игорь, осталось всего одна… Игорь?
– Я вдефь, фэр, – откликнулся Игорь, делая шаг откуда‑то из‑за спины Хюберта.
– Похоже, что работает, Игорь. Старый добрый кремний с дефисами! Но ты уверен, что он после этого все еще будет работать как изготовитель экономических моделей?
– Да, фэр. Я уверен в новом наборе клапанов. Город будет влиять на Хлюпер, ефли вам захочетфя, но не наоборот.
– Даже так, ужасно, если Хлюпер окажется не в тех руках. Я вот гадаю, не лучше ли нам передать Хлюпер правительству. Ты как думаешь?
Игорь немного над этим поразмыслил. Судя по его опыту, главнейшим определением выражения «не в те руки» и было «правительству».
– Я думаю, вам нужно вофпольвоватьфя флучаем рафчитать немного больфе, фэр, – доброжелательно сказал он.
– Да, полагаю, я переборщил, – сказал Хьюберт. – Эм… Насчет мистера Липовига…
– Да?
Хьюберт выглядел как человек, борющийся со своей совестью и получивший коленкой в глаз.
– Я хочу вернуть золото в хранилище. Это положит конец всей этой беде.
– Но оно было украдено много лет навад, фэр, – терпеливо объяснил Игорь. – Это была не вафа вина.
– Нет, но они обвиняли мистера Липовига, а он всегда был очень добр к нам.
– Я думаю, он отделалфя от этого, фэр.
– Но мы могли бы  вернуть его, – настаивал Хьюберт. – Оно вернется оттуда, куда бы его не забрали, так ведь?
Игорь почесал голову, отчего раздался глухой металлический звук. Он следил за событиями с большим вниманием, чем использовал Хьюберт, и, насколько он понимал, пропавшее золото Роскоши потратили много лет назад. Мистер Липовиг был в беде, но Игорю казалось, что беда настигала мистера Липовига также, как большая волна настигает флотилию уток. В конечном итоге никакой волны нет, но уток все еще полно.
– Мовет быть, – признал он.
– Так что это будет хорошим поступком, да? – продолжал настаивать Хьюберт. – И он был к нам очень добр. Мы должны ему эту маленькую услугу.
– Я не думаю…
– Это приказ, Игорь!
Игорь воссиял. Наконец‑то! Вся эта вежливость начинала действовать ему на нервы. Чего ждал любой Игорь, так это безумных приказов. Вот для чего любой Игорь был рожден (и, в какой‑то степени, сделан). Выкрикнутый приказ совершить что‑то сомнительной морали и с непредсказуемым исходом? Чудефно!
Конечно, гром и молния больше бы соответствовали моменту. Вместо этого не было ничего, кроме бульканья Хлюпера и тихих стеклянных звуков, от которых Игорю постоянно казалось, что он на фабрике по изготовлению «музыки ветра». Но порой просто приходится импровизировать.
Он наполнил маленькую колбу Золотого Запаса до отметки в десять тонн, минуту‑другую повозился с рядом блестящих клапанов, а затем отступил.
– Когда я поверну это колефо, мафтер, Хлюпер внефет в хранилифе аналог волота и ватем вакроет фоединение.
– Очень хорошо, Игорь.
– Э, вы не могли бы фто‑нибудь прокричать, фэр, нет? – подсказал он.
– Что, например?
– О, ну не внаю… мовет: «Они называли… Простите, навывали… профтите… Меня бевумтфем, но это им покажет!!»
– Это не совсем я.
– Нет? – задумался Игорь. – Мовет, тогда фмех?
– А это поможет?
– Да, фэр, – ответил Игорь. – Это поможет мне.
– О, ну ладно, раз ты думаешь, что это поможет, – согласился Хьюберт. Он глотнул из кувшина, которым только что пользовался Игорь и прочистил горло.
– Хах, – сказал он. – Э‑э, хахахх ха ХА‑ХА ХА‑ХА‑ХА… 
Какой замечательный талант пропадает, подумал Игорь и повернул колесо.
Хлюп!
Даже отсюда, из подвалов, можно было услышать шум деятельности в банковском холле.
Мойст шел, согнувшись под весом ящика банкнот, к раздражению Адоры Белль.
– Почему ты не положишь их в сейф?
– Потому что они все заполнены монетами. В любом случае, нам придется пока что держать их здесь, пока не уладим все.
– По правде ведь просто все дело в успехе и торжестве, так? Твоя победа над золотом.
– Немного, да.
– Ты снова вышел сухим из воды.
– Я бы не совсем так сказал. Глэдис обратилась с просьбой стать моим секретарем…
– Вот тебе совет: не давай ей сидеть у себя на коленях.
– Я серьезно говорю! Она беспощадна! Теперь она, наверное, хочет мою работу! Она верит во все, что читает!
– Ну вот тебе тогда и ответ. Боги милосердные, она меньшая из твоих проблем!
– Каждая проблема – это возможность, – чопорно заявил Мойст.
– Ну, если ты еще раз потревожишь Ветинари, тебе представится выпадающая‑раз‑в‑жизни возможность никогда больше не покупать еще одну шляпу.
– Нет, по‑моему, ему нравится небольшое противодействие.
– И ты имеешь хоть какое‑нибудь представление, насколько небольшое?
– Нет. От этого я и получаю удовольствие. С последнего рубежа открывается отличный вид.
Мойст открыл хранилище и положил ящик на полку. Она выглядела немного потерянной и одинокой, но он мог распознать удары пресса, в то время как люди мистера Спулса усердно работали, чтобы обеспечить ей компанию.
Адора Белль облокотилась о дверной косяк, внимательно за ним наблюдая.
– Мне говорят, что, пока меня не было, ты делал всевозможные рискованные вещи. Это правда?
– Мне нравится заигрывать с опасностью. Это всегда было частью моей жизни.
– Но ты таким не занимаешься, когда я рядом, – заметила Адора Белль. – Значит, от меня достаточно волнений, так?
Она приблизилась. Этому, конечно, очень помогали и каблуки, но Шпилька могла двигаться, как змея, старающаяся выступать плавной, скользящей походкой, и строгие, обтягивающие и якобы скромные платья, которые она носила, оставляли все воображению, что гораздо  разжигающей, чем не оставлять ничего. Предположения и размышления всегда интереснее фактов.
– О чем ты прямо сейчас думаешь? – спросила она. Затем бросила сигаретный окурок и пригвоздила его каблуком.
– О копилках, – тотчас ответил Мойст.
– Копилках?
– Да, в форме банка и Монетного Двора. Чтобы учить детишек бережливости. Деньги можно опускать в прорезь, где Дурной Пенни…
– Ты правда  думаешь о копилках?
– Э‑э, нет. Я снова заигрываю с опасностью.
– Так‑то лучше!
– Хотя ты должна признать, что идея весьма остроум…
Адора Белль схватила Мойста за плечи.
– Мойст фон Липовиг, если ты сейчас же не дашь мне горячий долгий страстный поцелуй… Ай! Здесь внизу есть блохи?
Было похоже на ливень с градом. Воздух в хранилище превратился в золотую дымку. Она была бы красивой, если бы не была такой сильной и тяжелой. Там, куда попадала, пыль остро обжигала.
Мойст схватил Адору Белль за руку и вытащил ее наружу, в то время как несметные крупицы превратились в поток. Снаружи он снял свою шляпу, которая была уже такой тяжелой, что представляла опасность для ушей, и высыпал маленькое золотое состояние на пол. Хранилище уже наполовину наполнилось.
– О нет, – простонал он. – Прямо  когда все шло так хорошо…

Эпилог

Белизна, прохлада, запах крахмала.
– Доброе утро, милорд.
Космо открыл глаза. На него сверху вниз смотрело женское лицо, окруженное белым чепчиком.
А, так это сработало. Он знал, что сработает.
– Не хотели бы вы встать? – спросила женщина, отступая. Позади нее была пара плотно сложенных мужчин, тоже в белом. Все было так, как должно было быть.
Он посмотрел на место, где должен был быть целый палец, и увидел обрубок, перевязанный бинтами. Он не вполне мог припомнить, как это случилось, но это было хорошо. В конце концов, чтобы измениться, кроме как получить, нужно еще что‑то и отдать. Это хорошо. Так значит, это больница. Это хорошо.
– Это ведь больница, да? – спросил он, садясь на кровати.
– Прекрасно, милорд. Вы, собственно говоря, в палате лорда Ветинари.
Это хорошо, подумал Космо. Я когда‑то сделал вклад в палату со смотрителями. Это было очень предусмотрительно с моей стороны.
– Эти люди – телохранители? – спросил он, кивнув в сторону мужчин.
– Ну, они здесь для того, чтобы проследить, чтобы вам не было причинено никакого вреда, – ответила сиделка, – так что, думаю, это так.
В длинной палате были и другие пациенты, все белых одеждах, некоторые из них сидели и играли в настольные игры, какие‑то стояли у окна и смотрели из него. Они стояли в одинаковых позах, с руками, сложенными за спиной. Космо некоторое время за ними понаблюдал.
Потом он посмотрел на маленький стол, где два человека сидели друг напротив друга, видимо, по очереди измеряя друг другу лоб. Ему пришлось некоторое время быть очень внимательным, прежде чем он понял, что происходит. Но Лорд Ветинари был не тем человеком, который делает поспешные выводы.
– Извините, сестра, – позвал Космо, когда та пробегала мимо. Он поманил ее поближе, и двое крепких людей тоже подтянулись ближе, настороженно за ним следя.
– Я знаю, что эти люди не вполне в здравом уме, – сказал он. – Они думают, что они – Лорд Ветинари, я прав? Это палата для подобных людей, да? У тех двоих соревнование по подниманию брови!
– Вы совершенно правы, – ответила сиделка. – Прекрасно, милорд.
– А их не озадачивает, когда они друг друга видят?
– Да нет, милорд. Каждый из них думает, что это он – настоящий.
– Так значит, они не знают, что настоящий – я?
Один из охранников наклонился вперед.
– Нет, милорд, мы это держим в большом секрете, – объяснил он, подмигнув коллеге.
Космо кивнул.
– Очень хорошо. Это чудесное место, где можно остановиться, пока я поправляюсь. Идеальное место, чтобы быть инкогнито. Кому придет в голову искать меня среди этих бедных, несчастных безумцев?
– Именно в этом и состоит план, сэр.
– Знаете, какая‑нибудь искусственная панорама города оживила бы существование тех бедняг у окна, – сказал он.
– А, сразу видно, что вы настоящий, сэр, – отозвался человек.
Космо просиял. А две недели спустя, когда он выиграл соревнование по поднятию брови, он был счастливее, чем когда‑либо в жизни.
Клуб Розовая Киска был битком набит людьми – кроме седьмого места (первый ряд, центр).
Рекорд продолжительности нахождения на седьмом месте для кого бы то ни было составлял девять секунд. Озадаченная администрация несколько раз меняла подкладку и пружины. Это ничего не изменило. С другой стороны, все остальное шло настолько необъяснимо замечательно, что в этом заведении, казалось, была хорошая атмосфера, особенно среди танцовщиц, которые теперь, когда кто‑то придумал валюту, которую можно заткнуть за подвязки, работали особенно усердно. Местечко было счастливым, заключили управляющие. Это стоило сидения, особенно принимая во внимание то, что случалось, если они пытались унести эту проклятую вещь прочь…