Терри Пратчетт 
Ночная стража

Плоский мир – 29

Стража – 6

Терри Пратчетт

Ночная стража

Услышав крик, Сэм Ваймс вздохнул, но все же закончил бритье.
Затем он надел куртку и вышел навстречу прекрасному утру. Стояла поздняя весна, в деревьях пели птицы, вокруг цветов гудели пчелы. Хотя небо было мрачным, а тучи на горизонте предвещали грозу, воздух все же был теплым и влажным. А за сараем садовника, в старой компостной яме, в воде бултыхался молодой человек.
Ну… в общем, бултыхался.
Ваймс остановился немного поодаль и зажег сигару. Вряд ли стоит подносить огонь слишком близко. Падение с крыши сарая проломило образовавшуюся корку.
– Доброе утро! – бодро окликнул он.
– Доброе утро, ваша светлость, – отозвался человек.
Голос оказался выше, чем ожидал Ваймс, и он понял, что, как ни странно, молодой человек в яме на самом деле был молодой женщиной. Это не оказалось большой неожиданностью – Гильдия Убийц полагала, что, когда дело доходит до изощренного убийства, женщины, по крайней мере, равны в этом своим братьям, – но, тем не менее, это несколько все изменяло.
– Кажется, мы не встречались? – продолжил Ваймс. – Хотя вы, похоже, знаете, кто я. А вы…?
– Виггз, сэр, – ответила она. – Джокаста Виггз. Для меня большая честь встретиться с вами, ваша светлость.
– Виггз, а? Известное семейство. Оставим просто «сэр». Помнится, однажды я сломал ногу вашему отцу?
– Да, сэр. Он просил напомнить вам об этом, – кивнула Джокаста.
– Вы несколько молоды, чтобы уже работать по контракту, так ведь?
– Это не контракт, сэр
– Да ладно, мисс Виггз. Цена за мою голову…
– Совет Гильдии приостановил его, сэр, – ответила упорная пловчиха. – Вы вне списков. В настоящее время они не принимают контракты на ваше имя.
– О боги, почему же?
– Не представляю, сэр, – произнесла мисс Виггз. Ее упорные попытки, наконец, приблизили ее к краю ямы, и теперь она обнаружила, что кирпичная кладка находилась в отличном состоянии, была очень скользкой и не предоставляла ни малейшей возможности зацепиться за нее. Ваймс знал об этом, потому как однажды сам провел несколько часов, кропотливо добиваясь подобного результата.
– Так почему же вас тогда прислали?
– Мисс Бэнд отправила меня для тренировки, – отозвалась Джокаста. – Должна заметить, здесь действительно нужна большая сноровка.
– Да, – согласился Ваймс, – действительно. Вы в последнее время грубили мисс Бэнд? Или как‑то огорчили ее?
– О, нет, ваша светлость. Но она сказала, что я становлюсь излишне самонадеянной, а небольшая практика пойдет мне на пользу.
– А. Понятно. – Ваймс попытался вспомнить мисс Алису Бэнд, одного из самых строгих преподавателей Гильдии. Она, как он слышал, очень хорошо разбиралась в практических занятиях.
– Значит… она послала вас убить меня? – спросил он.
– Нет, сэр! Это всего лишь тренировка! У меня даже нет арбалетных болтов! Я просто должна была отыскать место, где бы вы были у меня на прицеле, и потом доложить ей!
– И она бы поверила?
– Разумеется, сэр, – Джокаста выглядела обиженной. – Честь Гильдии, сэр.
Ваймс глубоко вздохнул.
– Видите ли, мисс Виггз, в последние годы некоторые из ваших собратьев пытались убить меня дома. И, как вы догадываетесь, меня это не слишком радовало.
– Вполне понимаю, почему, сэр, – отозвалась Джокаста голосом человека, знающего, что единственная его надежда выбраться из сложившейся ситуации целиком зависит от доброжелательности другого человека, у которого нет ни малейших для этого причин.
– И потому вы были бы поражены, узнав о тех ловушках, что устроены здесь повсюду, – продолжал Ваймс. – Некоторые из них, должен заметить, довольно хитроумны.
– Я совсем не ожидала, что черепицы на сарае такие скользкие, сэр.
– Они смазаны жиром, – ответил Ваймс.
– Отлично придумано, сэр!
– А некоторые из ловушек действительно смертельны, – добавил Ваймс.
– Хорошо, что я попала в эту, а, сэр?
– Ну, эта тоже смертельна, – отозвался Ваймс. – В конечном счете. – Он вздохнул. Он действительно хотел избавиться от подобного рода вещей, но… вне списков? Не то чтобы ему нравилось быть на прицеле у таинственных фигур, нанятых его многочисленными врагами, но он всегда считал это неким вотумом доверия. Это доказывало, что он досаждал высокомерным богачам, которых и следовало раздражать.
Кроме того, перехитрить Гильдию Убийц было довольно просто. Они благородно следовали своим строгим правилам, и Ваймса это вполне устраивало, поскольку лично он со своей стороны кое‑какими правилами мог и пренебречь.
Вне списков, а? Если верить слухам, до сих пор единственным человеком, удостоившимся этого, был патриций, лорд Ветинари. Убийцы лучше других разбираются в политической ситуации в городе, и раз они убирают тебя из списков, значит, твоя смерть может не только испортить всю игру, но и разобьет доску…
– Я была бы очень признательна, если бы вы вытащили меня отсюда, сэр, – произнесла Джокаста.
– Что? А, да. Простите, на мне чистая одежда, – отозвался Ваймс. – Но я скажу дворецкому вернуться сюда с лестницей. Как вы на это смотрите?
– Благодарю вас, сэр. Было приятно познакомиться, сэр.
Ваймс пошел обратно к дому. Вне списков? А он может подать апелляцию? Вероятно, они думают…
Вдруг на него волной хлынул запах.
Он поднял взгляд.
Над его головой цвела сирень.
Он уставился на нее.
Черт! Черт! Черт! Каждый год он забывал. Хотя, нет. Он никогда не забывал. Он просто убирал воспоминания подальше, точно старое серебро, чтобы оно не потускнело. И каждый год они, резкие и сияющие, возвращались и ранили его в самое сердце. И сегодня, именно сегодня…
Дрожащей рукой он дотянулся до цветка и аккуратно отломил веточку. Он вдохнул ее аромат и некоторое время просто стоял, уставившись в никуда. А потом осторожно отнес веточку в свою комнату.
Вилликинс уже приготовил официальную форму. Сэм Ваймс бросил на нее взгляд, полный ненависти, но потом вспомнил. Комитет. Точно. Его старый нагрудник не подойдет, так ведь… Не для Его Светлости Герцога Анкского, Командора Городской Стражи, Сэра Сэмюэля Ваймса. Лорд Ветинари был непреклонен на этот счет, черт бы его побрал.
Черт бы побрал все это, потому как, к сожалению, Сэм Ваймс все прекрасно понимал. Он ненавидел официальную униформу, но сейчас он представлял нечто большее, чем просто самого себя. Сэм Ваймс мог появляться на собраниях в грязных доспехах, и даже сэр Сэмюэль Ваймс, в общем‑то, ухитрялся постоянно оставаться в своей уличной форме, но герцог… что ж, герцога следовало немного отполировать. При встрече с иностранными послами зад герцога не может торчать из его брюк. Вообще‑то даже у старины Сэма Ваймса зад никогда не виднелся из штанов, но ведь никто бы не объявил из‑за этого войну.
Но старина Сэм Ваймс все равно не уступал. Он избавился от глупых чулок и почти от всего плюмажа, и теперь при взгляде на униформу было хотя бы ясно, что ее носит мужчина. Но на шлеме была золотая отделка, а оружейники сделали новый сверкающий нагрудник с бесполезными золотыми украшениями. Надевая все это, Сэм Ваймс чувствовал себя предателем. Ему было нестерпимо думать, что его сочтут одним из тех, кто носит дурацкие украшенные доспехи. Мишура общества.
В пальцах он вертел веточку сирени и вновь вдохнул головокружительный аромат. Да… так было не всегда…
Кто‑то с ним говорил. Он поднял взгляд.
– Что? – рявкнул он.
– Я спросил, хорошо ли чувствует себя ее светлость? – испуганно ответил дворецкий. – Вы в порядке, ваша светлость?
– Что? А, да. Нет. Я в порядке. Как и ее светлость, благодарю. Я заглянул прежде, чем выйти. С ней миссис Контент. Она говорит, пока что ничего не будет.
– Тем не менее, я распорядился, чтобы на кухне было достаточно горячей воды, ваша светлость, – вставил Вилликинс, помогая Ваймсу надеть позолоченный нагрудник.
– Да. Как считаешь, зачем она им нужна?
– Не подозреваю, ваша светлость, – ответил дворецкий. – Полагаю, лучше не спрашивать.
Ваймс кивнул. Мягко и тактично Сибилла уже дала ему понять, что в этом деле его присутствие не понадобится. И, следовало признать, для него это было облегчением.
Он протянул Вилликинсу веточку сирени. Дворецкий, не говоря ни слова, опустил ее в маленький серебряный флакончик с водой, чтобы сохранить на несколько часов, и прикрепил к одному из ремней нагрудника.
– Время летит, не так ли, ваша светлость, – произнес он, обмахивая его маленькой щеточкой.
Ваймс достал часы.
– Это верно. Вот что, по дороге во дворец я заскочу в Ярд, подпишу все, что нужно, и вернусь, как только смогу.
Вилликинс одарил его взглядом, в котором читалась практически не‑дворецкая уверенность.
– Уверен, ее светлость будет в порядке, – произнес он. – Конечно, она не, не…
– … молода, – закончил Ваймс.
– Я бы сказал, она богаче годами, чем многие primi‑gravidae, – поправил Вилликинс. – Но она прекрасно сложена, если вы не против, а в ее семье обычно было мало проблем при родах…
– Трими что?
– Впервые рождающие, ваша светлость. Я уверен, что ее светлость предпочла бы, чтобы вы ловили преступников, нежели протирали дыру на ковре в библиотеке.
– Полагаю, ты прав, Вилликинс. Э… ах, да, в старой компостной яме плавает юная леди.
– Хорошо, ваша светлость. Я немедленно отправлю туда поваренка с лестницей. И сообщить в Гильдию Убийц?
– Хорошая мысль. Ей понадобятся чистая одежда и ванна.
– Возможно, душ из шланга на старой кухне будет более уместен, ваша светлость? По крайней мере, для начала?
– Разумеется. Проследи за этим. А я должен идти.
В заполненном людьми главном офисе стражи в Псевдополис‑Ярде сержант Колон рассеяно поправил веточку сирени, прикрепленную к шлему наподобие плюмажа.
– Они становятся странными, Шнобби, – говорил он, вяло листая бумаги. – Это работа полицейских. Со мной было то же, когда у меня были дети. Становишься жестче.
– Что ты имеешь в виду? – переспросил капрал Шноббс, вероятно, живое доказательство того, что все же существует некое промежуточное звено между человеком и животным.
– Ну‑у, – Колон откинулся на спинку стула. – Вроде… ну, когда достигнешь нашего возраста… – Он нерешительно посмотрел на Шнобби. Капрал всегда говорил, что ему «вероятно 34»; Шноббсы не слишком‑то следят за цифрами.
– То есть, когда мужчина достигает… определенного возраста, – снова начал он, – он знает, что мир никогда не станет идеальным. Он привык, что тот немного, немного…
– Грязный? – предположил Шнобби. За его ухом, где обычно была сигарета, сейчас находился увядающий цветок сирени.
– Точно, – согласился Колон. – То есть, он никогда не будет совершенен, так что ты просто делаешь все, что можешь, понимаешь? Но когда появляется ребенок, ну, вдруг все становится иначе. Думаешь: мой малыш будет жить в этом бардаке. Пора навести порядок. Пора сделать Этот Мир Лучше. Он несколько… увлекается. Проявляет характер. Когда он услышит о Рукисиле, здесь будет довольно… Доброе утро, мистер Ваймс!
– Обо мне говорите, а? – спросил Ваймс, проходя мимо них. Он не слышал их разговора, но лицо сержанта Колона можно читать, точно книгу, а Ваймс выучил ее наизусть много лет назад.
– Просто думаем, случилось ли… – начал Колон, следуя за Ваймсом, шагающим через ступеньки.
– Нет, – коротко ответил Ваймс. Он открыл дверь в свой кабинет. – Утро, Моркоу.
Капитан Моркоу поднялся на ноги и отдал честь.
– Доброе утро, сэр! Госпожа…
– Нет, Моркоу. Еще нет. Что нового за ночь?
Взгляд Моркоу скользнул по ветке сирени и вернулся к лицу Ваймса.
– Ничего хорошего, сэр, – ответил он. – Убит еще один офицер.
Ваймс встал как вкопанный.
– Кто? – спросил он.
– Сержант Рукисила, сэр. Убит на улице Паточной Шахты. Опять Карцер.
Ваймс посмотрел на часы. У них оставалось десять минут, чтобы дойти до дворца. Но вдруг время перестало иметь значение.
Он сел за свой стол.
– Свидетели?
– В этот раз трое, сэр.
– Так много?
– Все гномы. Рукисила даже не был на дежурстве, сэр. Он сдал пост и покупал крысиный пирог и жареный картофель в лавке, как вдруг наткнулся на Карцера. Тот ударил его в шею ножом и сбежал. Должно быть, думал, что мы нашли его.
– Мы искали его неделями! А он столкнулся с бедолагой Рукисилой, когда гном думал о простом завтраке? Ангва взяла след?
– Только вначале, сэр, – неловко ответил Моркоу.
– Почему?
– Он – ну, мы подозреваем, это был Карцер – бросил анисовую бомбу на Саторской площади. Практически чистое масло.
Ваймс вздохнул. Просто удивительно, как быстро приспосабливаются люди. В Страже есть оборотень. Эта новость очень быстро распространилась, особенно в криминальной среде. И потому преступникам пришлось изыскивать возможности выжить в обществе, где у закона был чрезвычайно чуткий нос. Решением стали ароматические бомбы. Не было необходимости в излишнем драматизме. Просто бросаешь на улице, где пройдет множество людей, флакон с чистой мятой или анисом, и сержант Ангва столкнется с сотнями, тысячами перекрещивающихся следов и, в конце концов, сляжет в постель с ужасной головной болью.
Он мрачно слушал, как Моркоу докладывал о людях, возвращенных с отпусков или поставленных на двойную смену, об информаторах, доносчиках, стукачах, что собирали информацию по улицам, держа нос по ветру и ушки на макушке. И он знал, как мало все это значит. В Страже все еще было меньше сотни людей, и то, включая буфетчицу. А в городе – миллион человек и миллиард мест, чтобы спрятаться. Анк‑Морпорк был построен на катакомбах. Кроме того, Карцер был кошмаром.
Ваймс привык к разным психопатам, которые ведут себя вполне нормально – до определенного момента, пока вдруг им что‑то не стукнет в голову и они не размозжат человеку череп кочергой за то, что он слишком громко сморкается. Но Карцер был другим. У него на все было два мнения, но, вместо того, чтобы мешать друг другу, они бежали наперегонки. На каждом его плече сидел демон, подстрекавший другого.
К тому же… он вечно улыбался, вполне жизнерадостно, и действовал, в точности как прохвост, зарабатывающий на жизнь продажей золотых часов, которые зеленеют через неделю. И, казалось, он был убежден, совершенно искренне убежден, что ничего плохого не делал. Он мог бы стоять посреди хаоса с окровавленными руками и драгоценностями, спрятанными в кармане, и вопрошать с видом оскорбленной невинности: «Я? А что я сделал?»
И в это можно было верить до того момента, пока ты не всматривался в его нахальные смеющиеся глаза. И откуда‑то из их глубины на тебя глядели демоны.
… но в них нельзя смотреть слишком долго, потому как это значило бы, что ты не следишь за его руками, и уже сейчас одна из них сжимает нож.
И простым полисменам трудно справиться с подобными людьми. Полагалось, что люди, если их серьезно превзойти по численности, просто сдаются, или пытаются договориться, или, хотя бы, останавливаются. Никто не ожидает, что они будут убивать за пятидолларовые часы. (Хотя, стодолларовые часы – совсем иное дело. В конце концов, это же Анк‑Морпорк).
– Рукисила был женат?
– Нет, сэр. Он жил в Новых Сапожниках вместе с родителями.
Родители, подумал Ваймс. Это хуже.
– Кто‑нибудь уже ходил к ним? – спросил он. – И не говори, что это был Шнобби. Нам ведь не нужно повторения всей этой ерунды вроде «спорю на доллар, вы вдова Джексона».
– Я был, сэр. Как только мы узнали.
– Благодарю. Очень плохо это восприняли?
– Торжественно, сэр.
Ваймс застонал. Он мог представить их лица.
– Я напишу им письмо, – произнес он, открывая ящик стола. – Пусть кто‑нибудь отнесет его, хорошо? И скажет, что я приду позже. Наверное, сейчас не время… – Нет, стоп, они ведь гномы, а гномы денег не стыдятся. – Забудь об этом – пусть скажет, что мы позаботимся о его пенсии и всем прочем. Погиб при исполнении. Ну, практически. Так даже лучше. Все сложится воедино. – Он порылся в ящиках. – Где его документы?
– Вот, сэр, – ответил Моркоу, осторожно протягивая папку. – В десять мы должны быть во дворце, сэр. Комитет. Но, я уверен, они поймут, – добавил он, увидев выражение Ваймса. – Я пойду, освобожу его ящик, сэр, и, полагаю, парни скинутся на цветы и все прочее…
Когда капитан вышел, Ваймс задумался над бланком письма. Личное досье, он должен был обращаться к чертову досье. Но ведь теперь полисменов стало так много…
Скинутся на цветы. И гроб. Всегда присматривай за своими. Так говорил сержант Дикинс, много лет назад…
У него не слишком‑то получалось произносить речи, и уж тем более писать, но, заглянув пару раз в досье, просто чтобы вспомнить, он написал все, что мог.
И это были хорошие слова и, более или менее, верные. Но, по правде говоря, Рукисила был простым гномом, которому платили за работу полисмена. Он поступил в Стражу, потому что теперь это был отличный выбор карьеры. Хорошая оплата, приличная пенсия и прекрасное медицинское обслуживание, если у тебя достаточно крепкие нервы, чтобы позволить Игорю оказать тебе помощь. А через год или около того анк‑морпоркский полисмен мог уехать из города и получить работу в страже любого города на равнинах с незамедлительным повышением. Такое случалось постоянно. Сэмми – так их называли даже там, где никогда не слышали о Сэме Ваймсе. И он некоторым образом гордился этим. «Сэмми» – это стражник, который может думать, не шевеля при этом губами, который не берет взяток – слишком много, да и то, ограничиваясь пивом и пончиками, что даже Ваймс считал необходимым, вроде масла для колес – и, в целом, заслуживал доверия. По крайней мере, в определенном смысле этого слова.
Топот бегущих людей давал понять, что сержант Детрит привел с утренней пробежки новое пополнение. Ваймс даже слышал песенку, которой их обучил Детрит. Почему‑то сразу становилось ясно, что ее придумал тролль:

– Мы паем всю эту дурь!
Мы паем, пока бежим!
Но зачем – мы не паймем!
Даже строки не рифмуюца!
– А ну громче!
– Раз! Два!
– Еще громче!
– Много! Много‑много!
– Я не слышу!
– Э… чего?

Ваймса все же раздражало, что многие полисмены, учившиеся в их маленькой школе в здании бывшей лимонадной фабрики, уезжали из города, как только заканчивался их испытательный срок. Но это имело и свои плюсы. Теперь Сэмми были даже в Убервальде, быстро продвигаясь по службе. Полезно знать людей, и что их учили отдавать ему честь. Любые политические изменения часто означали, что местные правители не общаются друг с другом, но, с помощью семафорных башен, сэмми могли переговариваться постоянно.
Он вдруг осознал, что нашептывает другую песню. Мелодию, которую он годами старался позабыть. Она возвращалась вместе с запахом сирени. Он виновато замолчал.
Когда в дверь постучали, Ваймс уже дописывал письмо.
– Почти все! – крикнул он.
– Это я, шэр, – произнес констебль Игорь, просовывая голову в приоткрытую дверь, и потом добавил: – Игорь, сэр.
– Да, Игорь? – ответил Ваймс, не в первый раз удивляясь, зачем нужно кому‑то со швами вокруг головы уточнять, кто он такой.
– Я лишь хотел шкажать, сэр, что мог бы поднять юного Штронгинферма на ноги, шэр, – слегка укоризненно произнес Игорь.
Ваймс вздохнул. На лице Игоря была написана твердая уверенность с легким оттенком разочарования. Ему не дали применить свое… искусство. И, естественно, он был расстроен.
– Мы ведь уже обсуждали это, Игорь. Это не то же самое, что пришить ногу. К тому же, гномы все равно против этого.
– В этом нет ничего шверхестештвенного, шэр. Я придерживаюсь Ештественной Филошофии! И, когда его принесли, он был еще теплым…
– Таковы правила, Игорь. В любом случае – спасибо. Мы все знаем, сердце у тебя на месте…
– Да, они на своих местах, сэр, – укоризненно поправил Игорь.
– Именно это я и хотел сказать, – тактично отозвался Ваймс.
– Ну ладно, сэр, – наконец сдался Игорь. Он задумался, а потом спросил: – Как чувствует себя ее светлость, сэр?
Ваймс ожидал этого. Как бы ужасно это не казалось, но его мозг уже предоставил ему картинку Игоря и Сибиллы в одном предложении. Не то, чтобы он недолюбливал Игоря. Совсем наоборот. У некоторых стражников, вышагивающих сейчас по улицам, могло бы и не быть ног, если бы не работа Игоря. Но…
– Хорошо. С ней все в порядке, – отрезал он.
– Просто я слышал, что миссис Контент несколько вол…
– Игорь, есть некоторые вещи, которые… Слушай, ты знаешь что‑нибудь о… женщинах и детях?
– Не шлишком много, сэр, но полагаю, что стоит мне лишь заполучить кого‑нибудь на штол и хорошенько, ну, вы понимаете, покопаться, я шмог бы ражобраться во многих вопрошах…
Здесь воображение Ваймса отключилось.
– Спасибо, Игорь, – он даже смог заставить свой голос не дрожать, – но миссис Контент очень опытная акушерка.
– Как шкажете, сэр, – с явным сомнением ответил Игорь.
– А теперь мне пора идти, – закончил Ваймс. – День обещает быть долгим.
Он сбежал по лестнице, отдал письмо сержанту Колону, кивнул Моркоу, и они быстрым шагом направились во дворец.
Когда дверь закрылась, один из стражников поднял взгляд от своего стола, за которым он сражался с рапортом, пытаясь написать, как обычно и поступают многие полицейские, то, что должно было случиться.
– Сержант?
– Да, капрал Пинг?
– Почему некоторые из вас носят фиолетовые цветы, сержант?
Внезапно, что‑то в комнате изменилось, каждый звук впитывался множеством прислушивающихся ушей. Офицеры перестали писать.
– То есть, вы и Редж, и Шнобби носили их в том году, и я думал, может, мы все должны… – Пинг замялся. Обычно дружелюбные глаза сержанта Колона сузились, и в них читалось предупреждение: ты вышел на тонкий лед, парень, и он уже начинает трескаться…
– У моей хозяйки есть сад, и я запросто мог бы нарезать… – продолжал Пинг в нехарактерной ему попытке самоубийства.
– Ты бы носил сирень сегодня, да? – тихо произнес Колон.
– Я только хотел сказать, если это необходимо, я мог бы сходить и…
– Ты был там? – Колон так быстро вскочил на ноги, что его стул опрокинулся на пол.
– Спокойно, Фрэд, – пробормотал Шнобби.
– Я не… – начал Пинг. – То есть… где я был, сержант?
Колон наклонился к столу так, что его круглое красное лицо оказалось всего в дюйме от носа Пинга.
– Если ты не знаешь, где это было, ты там не был, – произнес он все тем же тихим голосом. Он выпрямился. – А теперь у нас со Шнобби есть своя работенка, – сказал он. – Вольно, Пинг. Мы уходим.
– Э…
Для капрала Пинга этот день не был удачным.
– Да? – отозвался Колон.
– Э… устав, сержант… вы рядовой офицер, понимаете, а я на сегодня старший, иначе я не стал бы спрашивать, но… если вы уходите, сержант, вы должны сказать мне, куда вы идете. Просто на случай, если кто‑то захочет связаться с вами, понимаете? Я должен записать это в книге. Ручкой, – добавил он.
– Ты знаешь, какой сегодня день, Пинг? – спросил Колон.
– Э… двадцать пятое мая, сержант.
– А знаешь, что это значит, Пинг?
– Э…
– Это значит, – ответил Шнобби, – что кто бы то ни было, достаточно важный, чтобы искать нас…
– … знает, куда мы ушли, – закончил Колон.
Дверь захлопнулась следом за ними.

На кладбище Мелких Богов хоронили людей, не знавших, что происходит потом. Они не знали, во что верить, или существует ли жизнь после смерти, и довольно часто они не знали, что же их ударило. Они проживали жизнь, оставаясь в прекрасной неопределенности до тех пор, пока окончательная уверенность не призывала их к себе. Среди костяных садов города это кладбище было неким подобием ящика с надписью «Разное», где хоронили людей, торжественно не ожидавших ничего особенного.
Большинство стражников были похоронены здесь. После нескольких лет службы полисмены не особенно верили в людей и тем более не верили в тех, кого не могли видеть.
Дождя еще не было. Легкий ветер зашуршал в листве покрытых сажей тополей.
– Надо было бы цветов принести, – сказал Колон, пока они шли по высокой траве.
– Я могу набрать немного со свежих могил, сержант, – предложил Шнобби.
– Сейчас, Шнобби, я не хочу слышать от тебя ничего подобного, – жестко возразил Колон.
– Прости, сержант.
– В такое время человек должен думать о своей бессмертной душе, оставшейся наедине с бесконечной мощной рекой, имя которой История. На твоем месте, я бы так и сделал, Шнобби.
– Так точно, сержант. Так и сделаю. Кажется, кто‑то уже так делает, сержант.
Рядом со стеной росли кусты сирени. Когда‑то здесь посадили один саженец, который, как и любая сирень, дал сотни побегов, и теперь, то, что было кустом, стало настоящими зарослями. И каждая ветвь была покрыта бледно‑сиреневыми цветами.
Под запущенными растениями могилы были едва различимы. Перед ними стоял Себя‑Режу‑Без‑Ножа Достабль, самый неудачливый бизнесмен во всем Анк‑Морпорке. В его шляпу была воткнута веточка сирени.
Он заметил стражников и кивнул им. Они ответили тем же. Все трое стояли и смотрели на семь могил. Лишь одну из них поддерживали в хорошем состоянии. Свободное ото мха мраморное надгробие сверкало, дерн был подстрижен, а каменная оградка сияла.
Надписи на других шести скрывал мох, но с центральной он был счищен, открывая имя: ДЖОН КИЛЬ.
А ниже была старательно добавленная подпись: Как Они Подымаются
На могиле возлежал огромный венок из сирени, перевязанной фиолетовой лентой. На вершине лежало яйцо, обвязанное еще одной лентой.
– Госпожа Длань и госпожа Баттий, и некоторые девушки уже были, – произнес Достабль. – И, конечно же, госпожа всегда удостоверится, что есть яйцо.
– Как мило, что они всегда помнят, – ответил сержант Колон.
Все трое стояли в тишине. В целом, они не были из тех, у кого всегда найдется слово для подобного момента. Но через некоторое время Шнобби почувствовал, что он должен что‑нибудь сказать.
– Один раз он мне дал ложку, – произнес он, обращаясь скорее к воздуху.
– Да, я знаю, – отозвался Колон.
– Мой папаша забрал ее, когда вышел из тюрьмы, но это была моя ложка, – не унимался Шнобби. – Собственная ложка очень много значит для ребенка.
– Если уж заговорили об этом, – добавил Колон, – он первым произвел меня в сержанты. Потом, конечно, меня опять понизили, но я знал, что снова им стану. Он был отличным копом.
– Он купил у меня пирог. Когда я только начинал, – внес свою лепту Достабль. – Съел его и ничего не выплюнул.
И снова – тишина.
Немного погодя сержант Колон откашлялся – всеобщий знак того, что нечто, вроде минуты молчания, теперь закончилось. Они расслабились.
– Знаешь, как‑нибудь нужно будет прийти сюда и все подчистить, – произнес сержант.
– Ты всегда говоришь так, – ответил Шнобби, когда они шли прочь. – И мы никогда не приходим.
– Если бы мне давали по доллару за каждые похороны копа, на которых я присутствовал, – заметил Колон, – у меня бы было уже… девятнадцать долларов и пятьдесят пенсов.
– Пятьдесят пенсов? – переспросил Шнобби.
– А, капрал Хилдебидль очнулся как раз вовремя и застучал по крышке. Это было еще до тебя. Все говорили, что это было чудесное исцеление
– Мистер сержант?
Все трое повернулись. К ним бочком приближалась тощая, облаченная в черное одеяние фигура Законного Первенца, постоянного могильщика этого кладбища.
Колон вздохнул.
– Да, Зак?
– Доброго утречка, мил… – начал могильщик, но сержант Колон ткнул в него пальцем.
– Прекрати немедленно, – сказал он. – Тебя ведь уже предупреждали. Чтоб больше никакой ерунды вроде этого твоего «веселого могильщика». Это не смешно и уж тем более не умно. Просто говори, что должен. Без глупостей.
Вид у Зака был удрученный.
– Ну, достопочтенные господа…
– Зак, мы знаем друг друга много лет, – устало прервал его Колон. – Просто попытайся, ну?
– Дьякон хочет, чтобы их выкопали, Фрэд, – мрачно произнес Зак. – Прошло уже более тридцати лет. Они уже давно должны быть в склепе…
– Нет, – ответил Фрэд Колон.
– Но я приготовил им замечательные полки, Фрэд, – умолял Зак. – Совсем рядом с выходом. Нам нужно место, Фрэд! А ведь здесь оно простаивает без дела! Даже черви выстраиваются в очередь! Прямо рядом с выходом, Фрэд, и я смогу болтать с ними, когда буду пить чай. Как тебе?
Стражники и Достабль переглянулись. Многие жители города бывали в склепе Зака, если осмеливались. И для них было потрясением узнать, что скорбное погребение было не вечно, а лишь на несколько лет, чтобы, по словам Зака, «мои маленькие извивающиеся помощнички» сделали свою работу. А потом самым последним пристанищем оказывался склеп и запись в огромных книгах.
Зак жил в склепе. Как он говорил, там он был единственным, да и компания ему нравилась.
Зак единогласно признавался странным, но добросовестным.
– Это ведь не ты придумал? – уточнил Фрэд Колон.
Зак опустил взгляд.
– Новый дьякон несколько, ну, новый, – пробормотал он. – Понимаешь… увлеченный. Требует перемен.
– Ты говорил, почему их не выкапывали? – спросил Шнобби.
– Он сказал, что это всего лишь древняя история. Он говорит, мы все должны оставить прошлое позади.
– А ты сказал, что он должен обговорить это с лордом Ветинари? – добавил Шнобби.
– Да, и он сказал, что уверен, что его светлость – разумный человек, который не станет цепляться за прошлое.
– Похоже, он совсем новенький, – заметил Достабль.
– Ага, – кивнул Шнобби. – И, наверняка, долго не протянет. Все в порядке, Зак, можешь сказать, что говорил с нами.
Могильщик вздохнул с облегчением.
– Спасибо, Шнобби. И еще, джентльмены, я бы хотел добавить, когда придет ваше время, вы будете на отличных полках с прекрасным видом. Я уже забронировал их для вас.
– Ну, это, э, очень здорово, Зак, – ответил ему Колон, обдумывая, так ли это. Из‑за постоянной нехватки места, кости в склепе были разложены по размеру, а не по прежним хозяевам. Там были целые комнаты ребер. Улицы бедренных костей. И, разумеется, полки у самого входа были завалены черепами, потому как склеп без груды черепов нельзя назвать настоящим склепом. И если некоторые из религий окажутся правы, и однажды действительно произойдет всеобщее воскрешение, думал Фрэд, то будет чертовски огромная путаница и толкотня.
– У меня есть как раз… – начал Зак, но тут же замолчал. Он сердито указал на выход. – Я же говорил, чтоб он не приходил сюда!
Они повернулись. Капрал Редж Башмак с целым букетом сирени, привязанным к его шлему, торжественно шел по тропе. На одном плече он держал лопату.
– Это всего лишь Редж, – ответил Фрэд. – Он имеет право быть здесь, Зак. Ты же знаешь.
– Он же мертвец! Я не потерплю мертвецов на своем кладбище!
– Здесь их полно, Зак, – заметил Достабль, пытаясь успокоить его.
– Да, но они не шатаются туда‑сюда!
– Ладно тебе, Зак, ты говоришь так каждый год, – покачал головой Колон. – Его убили, и он ничего не может с этим поделать. Тот факт, что он зомби, вовсе не значит, что он плохой человек. Очень полезный парень, наш Редж. К тому же, вокруг все было бы гораздо чище, если бы каждый следил за собой, как он. Утро, Редж.
Серолицый Редж Башмак улыбнулся, кивнул им и пошел дальше.
– И он принес с собой лопату, – пробормотал Зак. – Это отвратительно!
– Я всегда полагал, что с его стороны было, ну, понимаешь, мило поступать так. Оставь его в покое, Зак. Если снова станешь кидать в него камни, как два года назад, об этом узнает командор Ваймс, и будут большие неприятности. Тебя предупреждали. Ты хороший человек с, с…
– … покойниками, – подсказал Шнобби.
– … но… ну, Зак, ты не был там, – закончил Колон. – Вот в чем все дело. Редж был. Вот и все, Зак. Если ты не был там, ты не поймешь. А теперь, иди и пересчитай черепа еще разок, я знаю, тебе это нравится. Пока, Зак.
Законный Первенц смотрел им вслед, пока они не ушли. Сержант Колон чувствовал на себе его оценивающий взгляд.
– Меня всегда интересовало его имя, – произнес Шнобби, повернувшись и махая рукой. – Ну, то есть… Законный?
– Нельзя винить мать в гордыне, Шнобби, – ответил Колон.
– Что еще я должен знать на сегодня? – спросил Ваймс, пока они с Моркоу проталкивались по улицам.
– Мы получили письмо от Черных Лент, сэр. Они полагают, что было бы большим шагом навстречу полной гармонии в городе, если бы вы пересмотрели…
– Они хотят, чтобы в страже служил вампир?
– Да, сэр. Уверен, многие члены Комитета полагают, что, несмотря на ваши сомнения, было бы…
– Похоже, что я умер?
– Нет, сэр.
– Значит, ответ – нет. Что еще?
Моркоу на ходу пролистал бумаги в папке.
– Таймз пишет, что Борогравия вторглась в Мулдавию, – произнес он.
– Это хорошо? Я не припомню, где это.
– Обе были частью Черной Империи, сэр. Рядом с Убервальдом.
– На чьей мы стороне?
– Таймз пишет, что мы должны поддержать Мулдавию в битве против захватчиков, сэр.
– Борогравия мне уже нравится, – выкрикнул Ваймс. На прошлой неделе в Таймз напечатали самую, по его мнению, нелестную карикатуру на него, и, что еще хуже, Сибилла попросила ее оригинал и вставила в рамочку. – И что все это нам дает?
– Вероятно, новых беженцев, сэр.
– О боги, у нас уже нет места для них! Почему они едут сюда?
– Полагаю, в поисках лучшей жизни, сэр.
– Лучшей жизни? – удивился Ваймс. – Здесь?
– Думаю, там, откуда они бегут, все еще хуже, сэр, – ответил Моркоу.
– О какого рода беженцах мы говорим?
– В основном люди, сэр.
– Ты имеешь в виду, что большинство из них будут людьми, или что каждый из них будет в основном человеком? – переспросил Ваймс. Пожив некоторое время в Анк‑Морпорке учишься, как задавать подобные вопросы.
– Э, кроме людей, я слышал только, что среди них будут кветчи, сэр. Они живут в лесах и покрыты шерстью.
– Правда? Что ж, мы наверняка узнаем о них больше, когда нам предложат принять одного в стражу, – кисло отозвался Ваймс. – Что еще?
– Довольно обнадеживающие новости, сэр, – Моркоу улыбнулся. – Помните Хумов? Уличную банду?
– Что с ними?
– Они приняли в члены первого тролля.
– Что? Мне казалось, они колотят троллей! Я думал, что в этом все и дело!
– Ну, по всей видимости, юный Кальцит тоже любит бить троллей.
– И это хорошо?
– В некотором роде, сэр. Это можно считать шагом вперед.
– Едины в ненависти, а?
– Полагаю, что так, сэр, – кивнул Моркоу. Он перелистывал бумаги снова и снова. – Так, что еще тут есть? А, да, патрульная лодка снова затонула…
Где я ошибся? думал Ваймс, слушая монотонный доклад Моркоу. Когда‑то я был копом. Настоящим копом. Я преследовал людей. Я был охотником. Это я умел делать. Я знал, где нахожусь, ногами чувствуя мостовую. А теперь – посмотрите на меня! Герцог! Командор стражи! Зверье политиканское! Я должен знать, кто с кем воюет за тысячи миль отсюда, просто, на случай если здесь будут беспорядки!
Когда я в последний раз ходил в патруль? На той неделе? В том месяце? И ведь это нельзя уже назвать настоящим патрулем, потому что сержанты, черт возьми, всех ставят в известность, что я вышел из кабинета, и к тому времени, как я прихожу, каждый чертов констебль успеет побриться и начистить доспехи, даже если я буду пробираться к черному входу (и к этой мысли примешивалась небольшая гордость, потому как он понимал, что не нанимал на работу тупых сержантов). Я уже не стою ночами под дождем, и не борюсь в сточной канаве с каким‑нибудь бандитом, и не двигаюсь быстрее обычной ходьбы. Все это ушло. И ради чего?
Комфорта, власти, денег, прекрасной жены…
… э…
… что, конечно же, было хорошо, но… даже так…
Черт. Но я уже не коп, я… управленец. Мне приходится разговаривать с чертовым комитетом, как если бы они были детьми. Я посещаю приемы и ношу дурацкие игрушечные доспехи. Только политика и писанина. Все теперь так сложно.
Что сталось с теми днями, когда все было просто?
Завяли, точно сирень, подумал он.
Они вошли во дворец и поднялись по лестнице в Продолговатый Кабинет.
Патриций Анк‑Морпорка стоял у окна. Больше в комнате не было никого.
– А, Ваймс, – не оборачиваясь, произнес он. – Я предполагал, что вы опоздаете. Учитывая сложившиеся обстоятельства, я распустил комитет. Они были опечалены, как, впрочем, и я, услышав о Рукисиле. Не сомневаюсь, вы писали официальное письмо.
Ваймс бросил на Моркоу вопросительный взгляд, тот закатил глаза и пожал плечами. Ветинари узнавал обо всем на удивление быстро.
– Да, именно, – ответил Ваймс.
– В такой прекрасный день, – продолжал Ветинари. – Хотя надвигается гроза. – Он повернулся. К его плащу была приколота веточка сирени.
– Как себя чувствует леди Сибилла? – спросил он, садясь в кресло.
– Вам лучше знать, – ответил Ваймс.
– С некоторыми вещами, несомненно, лучше не спешить, – спокойно ответил Ветинари, перелистывая бумаги. – Так, посмотрим, посмотрим, нужно лишь разобраться с несколькими… а, новое письмо от наших религиозных друзей из храма Мелких Богов. – Он осторожно вынул его из стопы и переложил на другую сторону. – Похоже, стоит пригласить нового дьякона на чай и объяснить ему некоторые детали. Так, о чем я… а, политическая ситуация в… Да?
Дверь открылась, и внутрь вошел Драмкнот, первый секретарь.
– Сообщение для его светлости, – произнес он, протягивая пакет лорду Ветинари. Патриций очень вежливо передал его через стол. Ваймс вскрыл его.
– Это со щелкающих башен! – воскликнул он. – Мы загнали Карцера в угол в Новом Зале! Я должен быть там сейчас же!
– Это так будоражит. – Ветинари внезапно встал. – Зов погони. Но так ли необходимо ваше присутствие, ваша светлость?
Ваймс одарил его мрачным взглядом.
– Да, – ответил он. – Потому что иначе какой‑нибудь бедолага, которого я обучал действовать по правилам, попытается арестовать этого ублюдка. – Он повернулся к Моркоу. – Капитан, займитесь этим немедленно! Башни, голуби, курьеры, что угодно. Все должны ответить, ясно! Но никто, повторяю, никто не должен пытаться захватить его в одиночку! Ясно? И пусть Свирс поднимается в воздух! О, черт.
– Что‑то не так, сэр? – спросил Моркоу.
– Это от Малопопки. Она прислала это прямо сюда. Что она там делает? Она же Эксперт. Не для улицы! Она попытается делать все по книге!
– А она не должна? – спросил Ветинари.
– Нет. Карцеру нужно ногу прострелить, чтобы привлечь его внимание. Сначала стреляешь…
– … а вопросы задаешь потом? – продолжил патриций.
Ваймс остановился в дверях и ответил:
– Его я спрашивать ни о чем не хочу.
На Саторской площади Ваймсу пришлось замедлить бег, чтобы отдышаться, и это было отвратительно. Всего несколько лет назад к этому времени он бы только начинал развивать скорость! Но гроза, шедшая с равнин, нагнала жаркой духоты, что отнюдь не помогало командору справиться с отдышкой. И, даже после остановки у уличного лотка, чтобы глотнуть немного воздуха, он сомневался, хватит ли его на достаточно длинное предложение.
К его огромному облегчению, капрал Веселинка Малопопка, без единого ранения, стояла у стены Университета. Она отдала честь.
– Докладываю, сэр, – произнесла она.
– Мм, – пробормотал Ваймс.
– Я заметила двух троллей, сэр, что были тут на дежурстве, – продолжала Веселинка, – и отправила их к Водному Мосту. Потом подошел сержант Детрит, и я прика… посоветовала ему зайти в Университет через главные ворота и подняться повыше. А сержанта Колона и Шнобби я отправила к Размерному Мосту…
– Зачем? – не понял Ваймс.
– Потому что я сомневаюсь, что он попытается проскользнуть именно там, – ответила Веселинка с искренним выражением невинности на лице. Ваймсу пришлось сдержать кивок. – А остальных людей я расставляю по периметру. Но он, полагаю, забрался наверх и останется там.
– Почему?
– А иначе ему придется пробиваться через волшебников, сэр. Лучше всего ему незаметно проскользнуть по крышам и тихонько спуститься где‑нибудь подальше. Есть куча потайных местечек, и он может оставаться наверху до самой Персиковопирожной улицы.
Эксперт, подумал Ваймс. Ха. И, если нам повезет, он не знает про Багги.
– Отлично продумано, – произнес он вслух.
– Спасибо, сэр. Не могли бы вы встать ближе к стене, сэр?
– Это еще зачем?
Что‑то ударилось о булыжники. Ваймс тут же прижался к стене.
– У него арбалет, сэр, – пояснила Веселинка. – Наверное, снял его с Рукисилы. Но он не умеет обращаться с ним.
– Отлично, капрал, – слабо отозвался Ваймс. – Хорошая работа. – Он оглянулся на площадь. Ветер трепал навесы рыночных прилавков, а торговцы, изредка поглядывая на небо, прикрывали свои товары.
– Но мы не можем допустить, чтобы он оставался там, – продолжал он. – Он станет стрелять навскидку и обязательно попадет в кого‑нибудь.
– Зачем это ему, сэр?
– Карцеру не нужна причина, – пояснил Ваймс. – Ему нужны только оправдания. – В небе он заметил какое‑то движение и ухмыльнулся.
Над городом поднималась большая птица.
Бормоча свои жалобы, цапля большими, широкими кругами набирала высоту. Мир вращался вокруг капрала Багги Свирса, а он еще сильнее сдавил колени и потом накренил птицу вниз, и она, спотыкаясь и подпрыгивая на бегу, приземлилась на Башню Искусств, самое высокое здание в городе.
Привычным движением лилипут обрезал веревки, удерживавшие переносной семафор, и спрыгнул на подстилку из листьев и старых вороновых гнезд.
Цапля следила за ним глупыми круглыми глазами. Багги приручил ее старым лилипутским способом; для этого нужно раскрасить себя в зеленый цвет, став похожим на лягушку, и потом сидеть на болоте и квакать, пока одна из цапель не попытается тебя съесть, и тогда нужно взбежать по клюву и хорошенько ударить ее промеж глаз. А когда она очнется, вдуть ей в ноздри специальное масло, – которое нужно готовить целый день, и вонь которого опустошает весь штаб, – и тогда, стоит ей только взглянуть на тебя, она будет считать тебя своей мамочкой.
Цапля была полезна. Она могла переносить оборудование. Но для патрулирования Багги все же предпочитал ястребиного сарыча. На нем можно было парить.
Он установил семафор в потайном местечке, которое он устроил несколько недель назад. Затем он вытащил из седельных сумок цапли крошечный телескоп и прикрепил его к краю, направив практически отвесно вниз. Багги любил подобные моменты. Именно в это время все остальные были меньше него.
– Так… посмотрим, – пробормотал он.
Вот здания Университета. Башенные часы Старого Тома, и громада сержанта Детрита, карабкающегося меж ближайших труб. Желтый отсвет надвигающейся бури блестел на шлемах стражников, спешащий по улицам. А вон крадется за парапетом…
– Попался, – шепнул он и потянулся к ручкам семафора.
– Д… Т… Р… Т… пробел Н… пробел… С… Т… Р… пробел Т… М, – произнесла Веселинка.
Ваймс кивнул. Детрит был на крыше возле башни Старого Тома. А еще у Детрита есть осадный арбалет, который не могут поднять и трое человек, и который может выпустить огромную охапку стрел за раз. В основном они разламывались в воздухе из‑за всех разновеликих сил, и цель уже поражало облако горящих щепок. Ваймс запретил ему использовать этот арбалет против людей, но лучшего оружия, чтобы входить в здания, нельзя было придумать. Оно могло открывать переднюю и заднюю двери одновременно.
– Пусть сделает предупредительный выстрел, – приказал он. – Если он заденет Карцера, мы даже тела не найдем. – Хотя я хочу увидеть его тело, добавил он про себя.
– Так точно, сэр. – Веселинка вытащила из‑за пояса пару белых флажков, посмотрела на вершину башни и отправила короткий сигнал. Багги ответил.
– Д… Т… Р… Т… пробел П… Д… П… Т… Й… пробел В… С… Т… Л, – бормотала она про себя, передавая сообщение.
Сверху последовал очередной ответ. Через мгновение с крыши башни взлетела красная сигнальная ракета и взорвалась. Это был эффективный способ привлекать внимание. Затем Ваймс увидел, как передалось сообщение.
Вокруг Университета стражники, так же увидевшие приказ, поспешили скрыться в дверных проемах. Они знали про арбалет.
Несколько секунд тролль разбирал слова, потом последовал отдаленный удар, звук, точно пролетел рой адских пчел, и, наконец, грохот черепицы и камней. Осколки дождем летели на площадь. Целая труба, все еще выпускавшая легкий дым, грохнулась в нескольких ярдах от места, где стоял Ваймс.
А затем – лишь стук деревянных щепок, пыли и мягкий душ из голубиных перьев.
Ваймс стряхнул цементную пыль со своего шлема.
– Мда. Ну, пожалуй, это можно считать предупреждением, – проговорил он.
Рядом с трубой приземлилась половинка флюгера.
Веселинка стряхнула перья с подзорной трубы и вновь посмотрела на башню.
– Багги говорит, что он остановился, – доложила она.
– Правда? Удивительно. – Ваймс поправил свой ремень. – А теперь, отдай мне свой арбалет. Я иду туда.
– Сэр, вы ведь приказали, чтобы никто не пытался арестовать его! Поэтому я отправила вам сообщение!
– Верно. Я сам его арестую. Прямо сейчас. Пока он проверяет, все ли осталось при нем. Скажи Детриту, что я поднимаюсь, потому что я не хочу превратиться в 160 фунтов деликатесов. И не смотри на меня так. К тому времени, как мы разберемся с поддержкой и оружием, и выстроим всех, он окапается где‑нибудь еще.
Последние слова он выкрикнул на бегу.
Добравшись до двери, Ваймс бросился внутрь. Новый Зал был студенческим общежитием, но, поскольку не было еще и десяти часов, большинство из них спали. Из‑за дверей выглянуло лишь несколько лиц, пока Ваймс пробежал к лестнице в дальнем конце коридора. А по ней он добрался – теперь уже шагом и с меньшей надеждой на будущее – на верхний этаж. Так, посмотрим, он уже бывал здесь раньше… так, дверь приоткрыта, и одного взгляда за нее достаточно, чтобы понять, где именно вахтер оставляет свои ведра и швабры.
И там, в дальнем углу, стояла лестница, ведущая на крышу.
Ваймс осторожно зарядил арбалет.
Значит, у Карцера был такой же. Это классическая однозарядная модель, и чтобы вставить новый болт, требуется время. Если он выстрелит в Ваймса и промахнется, значит, это будет его единственный выстрел. А потом… планировать бессмысленно.
Ваймс взбирался по лестнице, и песня вернулась вновь.
– Они подымаются на ноги, на ноги, на ноги… – прошептал он.
Он замер у самого края открытого люка. Карцер не купится на старый трюк со «шлемом на палке», только не с одним выстрелом. Он должен рискнуть.
Ваймс высунул голову, повернул ее, на мгновение исчез из поля зрения, а затем быстро выпрыгнул наружу. Он неуклюже перекатился по свинцовым пластинам крыши и присел на ноги. Вокруг не было ни души. Он все еще был жив. Он выдохнул.
Рядом с ним возвышался покатый фронтон крыши. Ваймс прокрался вдоль него, прислонился к забросанной деревянными щепками трубе и взглянул на башню.
Небо было свинцовым. Бушуя над равнинами, грозы набирались многого, а эта, похоже, собиралась побить все рекорды. Но яркое солнце осветило Башню Искусств и – на ее вершине – крошечные пятнышки суматошных сигналов.
О… О… О
Офицер В Опасности.
Ваймс моментально повернулся. За ним не было никого. Он осторожно заглянул за трубу, и там, укрывшись между двумя другими дымоходами, невидимый никому, кроме Ваймса и Багги, стоял Карцер.
И он прицеливался.
Ваймс повернул голову, чтобы увидеть его цель.
В пятидесяти ярдах от них Моркоу пробирался по крыше здания Факультета Высокоэнергетической Магии.
Чертов дурак никогда не умел прятаться. Да, он пригибался и крался, и, не смотря на это, становился только более заметным. Он так и не познал искусство невидимости. И вот он – украдкой шлепает по крыше и так же заметен, как и огромная утка в крошечной ванной. И никакого прикрытия.
Дурак…
Карцер тщательно прицеливался. Крыша ФВЭМ представляла собой настоящий лабиринт из брошенного оборудования, а Моркоу шел позади приподнятой платформы, поддерживавшей огромные бронзовые сферы, известные по всему городу как Шары Волшебников. Они сбрасывали избыточную магию, если – но еще чаще, когда – эксперименты в зале проваливались. Под защитой этого приспособления Моркоу не представлял собой такую уж легкую цель.
Ваймс поднял арбалет.
Гром… покатился. Это был звук огромного железного куба, падающего по лестнице богов, это был глухой рокочущий грохот, который расколол небо и затряс здание.
Карцер взглянул вверх и увидел Ваймса.
– Шо ты делаешь, мифтер?
Багги не оторвался от телескопа. В этот момент его нельзя было бы сдвинуть даже ломом.
– Заткнитесь, тупое воронье! – пробормотал он.
Ниже оба человека выстрелили, и оба промахнулись, потому что попытались стрелять и уворачиваться одновременно.
Что‑то с силой ткнулось в плечо Багги.
– Шо проифходит, мифтер? – произнес настойчивый голос.
Он повернулся. За ним сидело с дюжину всклокоченных воронов, похожих на стариков в великоватых им черных плащах. Это были птицы Башни Искусств. Поколения за поколениями проживая в зоне повышенной магии, они довели свой интеллект до начального уровня разумных существ. Но, хотя и считается, что вороны мудры, эти не были особенно умными. Они обладали более настойчивым видом тупости, как и подобало птицам, для которых захватывающее зрелище раскинувшегося внизу города было чем‑то вроде дневного телевидения.
– Отвалите! – крикнул он и повернулся обратно к телескопу. Карцер бежал, и Ваймс бежал за ним, и тут начался град…
Он окрасил мир в белый цвет, с глухим звуком падая вокруг Багги и звеня по его шлему. Градины величиной с его голову отскакивали от камня и сбивали его с ног. Ругаясь и заслоняя лицо руками, постоянно подгоняемый кристаллическими шарами, каждый из которых обещал весьма болезненные ощущения, он скользил по катящемуся льду. Он добрался до арки, созданной плющом между двумя маленькими башенками, где убежище себе присмотрела и цапля, и упал внутрь. Лед все еще попадал в него, но, по крайней мере, теперь он мог видеть и дышать.
Клюв с силой ткнулся в его спину.
– Шо теперь, мифтер?
Карцер тяжело приземлился на арку между общежитием и главными зданиями, едва не поскользнулся на черепице и замедлил. Стрела, пущенная снизу одним из стражников, оцарапала его ногу.
Ваймс приземлился за ним, как раз когда начался град.
Ругаясь и скользя, один человек преследовал другого через всю арку. Карцер добрался до растущего плюща, который вел на крышу Библиотеки, и начал карабкаться вверх.
Ваймс ухватился за плющ, как только Карцер исчез на плоской крыше. Он оглянулся на шум за своей спиной и увидел Моркоу, который пробирался вдоль стены Факультета Высокоэнергетической Магии. Вокруг него град образовывал некий ореол из ледяных осколков.
– Стой там! – проревел Ваймс.
Ответ Моркоу потонул в окружающем шуме.
Ваймс замахал ему руками и тут же схватился за плющ, едва не поскользнувшись.
– Черт, оставайся там! – закричал он. – Это приказ! Кругом!
Он развернулся и стал карабкаться по мокрым, холодным лианам.
Ветер стих, и на крышу падали последние градины.
В нескольких футах от вершины Ваймс остановился, удобнее оперся ногами в старые переплетшиеся стебли и крепко ухватился руками.
Затем он подтянулся вверх, схватил левой рукой ботинок, пытавшийся спихнуть его, и продолжил подниматься, сбивая Карцера с ног. Человек упал навзничь, попытался подняться и снова поскользнулся на граде. Ваймс добрался до крыши, сделал шаг вперед и почувствовал, как опора ускользает из‑под ног. Оба человека поднялись, попытались сделать шаг и снова упали.
Лежавший ничком Карцер ударил Ваймса в плечо, так что оба они заскользили в разные стороны, потом приподнялся и на четвереньках заторопился вокруг огромного сделанного из стекла и металла купола Библиотеки. Он ухватился за раму, поднялся на ноги и вытащил нож.
– Ну, давай, возьми меня, – сказал он. Раздался новый раскат грома.
– Мне это не нужно, – ответил Ваймс. – Я просто подожду. – По крайней мере, пока не отдышусь, подумал он.
– Что ты привязался ко мне? В чем меня обвиняют?
– Пару убийств не припоминаешь? – спросил Ваймс.
И если бы за оскорбленную невинность платили деньги, то лицо Карцера принесло бы ему состояние.
– Я не знаю ничего о…
– Я здесь не в игры играть, Карцер. Кончай с этим.
– Ты собираешься взять меня живьем, ваша светлость?
– Ты сам знаешь, чего я хочу. Но люди полагают, что так будет по закону.
Слева послышалось звяканье черепицы, и с глухим звуком осадный арбалет опустился на выступ ближайшей крыши. За ним появилась голова Детрита.
– Прастите, мистер Ваймс, в град трудно паднимаца. Просто отайдите.
– Ты собираешься позволить этому выстрелить в меня? – спросил Карцер. Он отбросил нож. – В безоружного человека?
– При попытке к бегству, – ответил Ваймс. Но все начинало портиться. Он чувствовал.
– Я? Я просто стою здесь, хаха.
Вот оно. Этот чертов смех и эта дурацкая ухмылка. Это всегда было поблизости. «Хаха» не предполагало никакого несправедливого обвинения, которого заслуживало. Это более походило на некий оттенок в голосе, раздражающий, снисходительный смешок, говорящий, что все это было несколько забавным, а вы просто не поняли шутку.
Беда в том, что нельзя стрелять в человека, если вас раздражает его смех. К тому же, он просто стоял там. Если бы он побежал, то можно было бы стрелять. Следует признать, что стрелять будет Детрит, а с этим луком, в принципе, возможно и ранить. Людей, которые будут в соседнем здании.
Но Карцер всего лишь стоял там, оскорбляя мир своим существованием.
Вообще‑то, он уже не просто стоял. В одно мгновение он вскочил на нижний выступ купола Библиотеки. Оконное стекло – по крайней мере то, которое уцелело в чудовищный град – заскрипело в железной раме.
– А ну стоять! – проревел Ваймс. – Спускайся вниз!
– А куда я могу деться? – усмехнулся Карцер. – Я просто жду, когда вы меня арестуете, так? Эй, я вижу твой дом отсюда!
Что находится там, под куполом? думал Ваймс. Насколько высоки книжные шкафы? И ведь там есть и другие этажи, так? Вроде балконов? Но ведь с первого этажа отлично виден купол, так? И если действовать осторожно, можно ведь спрыгнуть на балкон с края купола? Это очень рискованно, но если человек знает…
С великой осторожностью он добрался до края купола. Карцер залез чуть выше.
– Предупреждаю, Карцер…
– Только духовность, мистер светлость, хаха! Нельзя обвинять человека, пытающегося насладиться последними минутами свободы, а? Я вижу твой дом отсюда…
Я вижу твой дом отсюда…
Ваймс дотащился до купола. Карцер махнул рукой.
– Отлично, мистер Ваймс! – крикнул он, подбираясь к вершине.
– Не играй со мной, Карцер. Хуже будет!
– Хуже чем будет и так? – Карцер глянул вниз сквозь разбитое окно. – Как долог путь вниз, мистер Ваймс. Подозреваю, упав отсюда, человек непременно умрет, а?
Ваймс бросил взгляд вниз, и Карцер прыгнул.
Все произошло не так, как он планировал. Ваймс ожидал чего‑то подобного. Через какую‑то секунду Карцер лежал на железной решетке, подмяв под себя руку, а вторую Ваймс колотил по металлу. Нож, который она сжимала, заскользил вниз по куполу.
– Боги, ты, верно, думаешь, что я дурак, – рычал Ваймс. – Ты бы не выбросил нож, Карцер, если бы у тебя не было второго!
Лицо Ваймса было рядом с Карцером, достаточно близко, чтобы заглянуть в эти глаза над жизнерадостной ухмылкой, и увидеть машущих демонов.
– Мне больно, а это запрещено!
– О, я вовсе не хочу, чтобы с тобой что‑то случилось, Карцер, – отозвался Ваймс. – Я хочу увидеть тебя перед лицом его светлости. Я хочу слышать, как ты признаешься хоть в чем‑нибудь. Я лишь хочу увидеть, как с твоего лица сотрут эту нахальную улыбочку. Сержант Детрит!
– Сар! – крикнул издалека тролль.
– Подай сигнал. Пусть сюда поднимутся, а мы с мистером Карцером тихо мирно посидим здесь, и он не будет пытаться выкинуть какой‑нибудь трюк.
– Так точно, сэр! – И, сопровождаемый звоном разбивающейся черепицы тролль исчез из виду.
– Не стоило бы отсылать капитана Моркоу, – пробормотал Карцер. – Он не приветствует, когда стражники запугивают невинных граждан…
– Верно, ему еще предстоит освоить некоторые принципы патрулирования de facto, – ответил Ваймс, все еще удерживая его руку. – Кроме того, вреда я не причиняю, я защищаю тебя. Не хотелось бы, чтобы ты долго падал.
Раздался новый раскат грома. Грозовое небо было уже не просто черным. Были заметны розоватые и фиолетовые отсветы, точно кто‑то поставил небу синяк. Ваймс видел, как клубятся облака, точно змеи в мешке, достигая бесконечно угрюмого гула. Он сомневался, не сотворили ли чего волшебники с погодой.
Что‑то происходило с воздухом. От него пахло металлом и кремнем. На вершине купола бешено вертелся флюгер.
– Я не считаю вас дураком, мистер Ваймс.
– Что? – переспросил Ваймс, бросив взгляд вниз. Карцер приветливо улыбался.
– Я говорю, что не считаю вас дураком, мистер Ваймс. Я знаю, что умный коп вроде вас поймет, что у меня два ножа.
– Да, точно, – отозвался Ваймс. Он чувствовал, как его волосы встают дыбом. На решетке купола, и даже на его доспехах, потрескивали крошечные голубоватые искры.
– Мистер Ваймс?
– Что? – рявкнул Ваймс. От флюгера шел дым.
– У меня три ножа, мистер Ваймс, – проговорил Карцер, поднимая руку.
Ударила молния.
Вылетали стекла, железо плавилось. Крыши поднялись в воздух и снова опустились на место. Здания трясло.
Ведь эта гроза шла издалека, с равнин, двигая перед собой природную магию. И обрушила ее всю, одним ударом.
Позднее говорили, что молния ударила в магазин часовщика на улице Искусных Умельцев, и в эту же секунду остановились все часы. Но это ерунда. На Пекарской улице двух людей, которые прежде не встречались, электрически притянуло друг к другу, а через два дня они поженились во имя благопристойности общества. Главный оружейник Гильдии Убийц приобрел невероятно сильную и, поскольку он в это время находился в оружейной, трагическую способность притягивать металл. Яйца изжарились в корзинах, на прилавках зеленщиков спеклись яблоки. Свечи зажглись сами собой. Колеса телег взорвались. А декоративная оловянная ванна аркканцлера Незримого Университета аккуратно приподнялась, брызнула водой на пол кабинета и, вылетев через балкон, приземлилась на восьмиугольный газон, расплескав лишь немного пены.
Аркканцлер Наверн Чудакулли перестал тереть спину губкой на длинной рукояти и огляделся вокруг.
На землю падали куски черепицы. В стоявшем поблизости украшенном фонтане кипела вода.
Чудакулли нагнулся, когда через лужайку пролетел фаршированный барсук, происхождение которого так и не было установлено, и проломился в окно.
Он поморщился, когда на него обрушился короткий и необъяснимый дождь из зубчатых колесиков, которые застучали вокруг него.
Он смотрел, как с полдюжины стражников промчались по восьмиграннику и побежали по лестнице, ведущей в библиотеку.
Потом, ухватившись за края ванны, аркканцлер поднялся. Пенная вода стекала с него, точно с некой древней рептилии, поднимающейся из бездны морской.
– Мистер Тупс! – прокричал он, и его голос отразился от величественных стен. – Где че______ бери, моя______ шляпа?
Он снова сел и стал ждать.
Последовало несколько минут тишины, а потом Думминг Тупс, глава Факультета Прикладной и Ненужной Магии и проректор Незримого Университета, выбежал из главного входа с остроконечной шляпой Чудакулли в руках.
Аркканцлер схватил ее и водрузил себе на голову.
– Хорошо, – произнес он, поднимаясь снова. – Так, ты мо______ объяснить, чт______ вщина тут творится? И поче______ Старый Том______ янно звонит?
– Вспл______магии, сэр! Я______ кого‑то навер______! ‑ прокричал Думминг поверх звукоразрушающей тишины.
С большой часовой башни донесся затухающий металлический звук. Несколько секунд Думминг и Чудакулли молчали, но к городу уже вернулись нормальные звуки, вроде рушащихся камней и отдаленных криков.
– Итак, – сказал Чудакулли, будто бы неохотно выставляя миру оценку за попытку. – Что все это значит, Тупс? И что полисмены делают в библиотеке?
– Магическая буря, сэр. Несколько тысяч гигачар. Полагаю, стража преследует преступника.
– Нет, они просто не могут находиться здесь без разрешения, – проговорил Чудакулли, вылезая из ванны и шагая вперед. – Чего ради мы, в конце концов, платим налоги?
– Э, вообще‑то мы налоги не платим, сэр, – ответил Думминг, бегом поспевая за ним. – Дело ведь в том, что мы обязуемся платить налоги, если город когда‑либо попросит об этом, а город в свою очередь обязуется никогда этого не делать, сэр. Мы вносим добровольные…
– Ну, по крайней мере, существует договоренность, Тупс.
– Да, сэр. Могу я обратить ваше…
– А это значит, что они должны спрашивать разрешения. Следует же соблюдать основы приличия, – твердо продолжал Чудакулли. – А я – хозяин этого заведения!
– Учитывая, э, основы приличия, сэр, вы, в общем‑то не…
Чудакулли вошел в открытые двери библиотеки.
– Что здесь творится? – вопросил он.
Стражники повернулись и уставились на него. Огромные хлопья пены, которые до этого оказывали неоценимую услугу основам приличия, медленно сползли на пол.
– Ну? – рявкнул он. – Вы что, раньше волшебника не видели?
Стражник вытянулся в струнку и отдал честь.
– Капитан Моркоу, сэр. Мы, э, никогда не видели столь много волшебника, сэр.
Чудакулли одарил его медленным пустым взглядом человека, не наделенного быстрой сообразительностью.
– О чем это он, Тупс? – бросил он из уголка рта.
– Вы, э, неподобающе одеты, сэр.
– Что? Шляпа ведь на мне, так?
– Да, сэр…
– Шляпа=волшебник, волшебник=шляпа. Все остальное ерунда. И, кроме того, я уверен, все люди – братья, – добавил он, осматриваясь вокруг. Впервые он подметил некоторые детали. – И гномы – братья… а… тролли тоже, как я вижу… и женщины, похоже… э… – Аркканцлер на минуту замолчал, а потом позвал: – Мистер Тупс?
– Да, сэр?
– Не мог бы ты подняться в мою комнату и принести мне мантию?
– Разумеется, сэр.
– И, пока что, будь добр, одолжи мне свою шляпу…
– Но ведь у вас уже есть своя шляпа, сэр, – напомнил Думминг.
– Верно, верно, – медленно и осторожно, сквозь застывшую улыбку произнес Чудакулли. – А теперь, мистер Тупс, в дополнение к ней, мне, в общем‑то, нужна твоя. Прошу.
– О, – сообразил Думминг. – Э… да…
Несколько минут спустя прилично одетый аркканцлер стоял в самом центре библиотеки, глядя вверх на поврежденный купол. За его спиной Думминг Тупс – который по какой‑то причине не решался одеть возвращенную ему шляпу – мрачно рассматривал некоторые магические инструменты.
– Совсем ничего? – спросил Чудакулли.
– Уук, – ответил библиотекарь.
– Ты везде проверил?
– В этой библиотеке это невозможно, сэр, – заметил Думминг. – Вероятно, это займет больше времени, чем вообще существует. Но все обычные полки проверены. Гкхм.
Моркоу повернулся к Думмингу.
– Скажите, сэр, что означает это «гкхм»?
– Вы понимаете, что это магическая библиотека? И что, даже в нормальных условиях, над полками существует зона высокомагического потенциала?
– Я бывал здесь прежде, – ответил Моркоу.
– Тогда вы должны знать, что время в библиотеках… нечто довольно гибкое? – продолжил Думминг. – И, учитывая дополнительную силу грозы, вполне возможно, что…
– Вы хотите сказать, что он переместился во времени? – перебил стражник.
Думминга это поразило. Он рос в неверии, что стражники могут быть достаточно умными. Как бы то ни было, он постарался не показать этого.
– Если бы все было так просто, – вздохнул он. – Как бы то ни было, в результате молнии появился случайный боковой…
– Чего? – не понял Чудакулли.
– То есть, во времени и пространстве? – предположил Моркоу. Думминг почувствовал, что начинает злиться. Не‑волшебники не должны так быстро соображать.
– Не… совсем, – произнес он и, наконец, сдался. – Мне действительно нужно с этим разобраться, аркканцлер. Некоторые показатели не могут быть реальными.
Ваймс знал, что очнулся. Было темно, лил дождь, а лицо ужасно болело.
Потом появился новый приступ боли позади шеи и ощущение, что его куда‑то тащат.
А потом был свет.
Он чувствовал его сквозь веки. По крайней мере, сквозь левое. С другой стороны была лишь боль. Он оставил глаз закрытым и прислушался.
Кто‑то двигался. Зазвенел металл. Раздался женский голос:
– Он проснулся.
– Ты уверена? – Этот голос принадлежал мужчине. – С чего ты взяла?
– Просто я знаю, спит мужчина или нет, – ответила женщина.
Ваймс открыл глаз. Он лежал на лавке или чем‑то вроде стола. Рядом с ним, стояла молодая девушка, и ее платье и манеры, и то, как она прислонилась к стене, ясно давали понять: белошвейка, одна из этих. На мужчине была черная мантия и дурацкая шляпа с отвисшими полями, что означало: караул, я в руках врача!
Он быстро сел.
– Только дотронься до меня, и тебе не поздоровится! – крикнул он, пытаясь спуститься со стола. Половина его лица словно взорвалась от боли.
– На твоем месте я был бы поосторожнее, – ответил доктор, мягко укладывая его назад. – Рана очень скверная. И не трогай повязку!
– Рана? – переспросил Ваймс, дотронувшись до тугой повязки. Вернулись воспоминания. – Карцер! Кто‑нибудь схватил его?
– Кем бы он ни был, ему удалось сбежать.
– После такого падения? – не поверил Ваймс. – Он бы, по крайней мере, хромал! Слушайте, я должен…
И тут он заметил другие вещи. Он постоянно обращал внимание на это, но только сейчас подсознание предоставило ему список.
На нем была чужая одежда…
– Что с моей формой? – спросил Ваймс и тут же заметил выражение «я же тебе говорила», которым женщина одарила врача.
– Кто бы ни напал на тебя, он раздел тебя до подштанников и оставил на улице, – проговорила она. – Я нашла у себя кое‑что из одежды. Просто удивительно, что люди могут оставить.
– Кто забрал мои доспехи?
– Я не знаю имен. Хотя, я видела группу людей, которые с чем‑то убегали.
– Простые воры? Они оставили квитанцию?
– Нет! – засмеялась она. – Зачем им это?
– И разве мы можем задавать вопросы? – заметил доктор, убирая инструменты.
Все это было неправильным…
– Ну, то есть… да, спасибо, – отозвался Ваймс.
– Как тебя зовут?
Рука Ваймса замерла у самого лица.
– То есть, вы не знаете, кто я? – удивился он.
– А мы должны? – переспросил доктор.
– Это ведь Анк‑Морпорк, так?
– Э, да, – ответил врач и повернулся к женщине. – Удар по голове, – объяснил он, – но я не думал, что все настолько плохо.
– Слушай, я теряю время, – произнесла женщина. – Кто ты, мистер?
Все в городе знают Ваймса, так ведь? Уж Гильдия Белошвеек‑то точно. А доктор не казался глупцом. Пожалуй, сейчас не самое время для откровенности. Он, должно быть, где‑нибудь, где быть копом – не слишком‑то хорошая затея. Возможно, здесь опасно быть Ваймсом, а он сейчас не в лучшей форме, чтобы разбираться с этим.
– Киль, – ответил он. Имя появилось само собой; с тех пор, как он увидел сирень, оно весь день плавало на поверхности его мыслей.
– Да, точно, – улыбнулась женщина. А имя у тебя есть?
– Джон.
– Хорошо. Итак… Джон, дело вот в чем. Раздетые бесчувственные люди, валяющиеся вокруг – дело здесь совершенно нередкое. И, довольно забавно, обычно они не хотят афишировать свои настоящие имена или где они живут. И ты не первый, кого подлатал доктор Лоуни. Я Рози. И невредно подумать о небольшом вознаграждении, понимаешь? Нам обоим.
– Ладно, ладно, я знаю, – Ваймс поднял руки. – Это ведь Тени, так? – они кивнули. – Хорошо. Благодарю. Разумеется, с собой денег у меня нет, но когда я вернусь домой…
– Я провожу тебя, так? – проговорила женщина, протягивая ему плохо сшитую куртку и пару древних ботинок. – Не хочу, чтобы на тебя хоть что‑то напало. Вроде внезапной потери памяти.
Ваймс тихо вскрикнул. Его лицо болело, на его теле было полно ссадин, и одет он был в костюм, от которого несло, точно от уборной. Он вернется в штаб стражи, вымоется, переоденется, быстро напишет рапорт и вернется домой. А эта юная леди проведет ночь в камере, а потом будет передана Гильдии Белошвеек. Подобное вымогательство там не приветствовалось. Плохо сказывалось на бизнесе.
– Хорошо, – кивнул он. И надел ботинки. Подметки были сделаны из слишком узкого тонкого отсыревшего картона.
Доктор Лоуни махнул руками, изображая обычный жест «свободны».
– Он весь твой, Рози. Оставьте повязку на несколько дней, мистер Киль, и, если вам повезет, с глазом все будет в порядке. Кто‑то хорошо полоснул вас довольно‑таки острым ножом. Я сделал, что мог, швы наложены хорошо, но шрам все же останется.
Ваймс снова поднял руку к щеке.
– И не трогайте ее! – прикрикнул Лоуни.
– Пойдем… Джон, – произнесла Рози. – Давай‑ка вернем тебя домой.
Они вышли на улицу. С карнизов капала вода, но дождь несколько утих.
– Я живу за Псевдополис‑Ярдом.
– Веди.
Они не дошли и до конца улицы прежде чем Ваймс вдруг почувствовал, что за ними следует пара темных фигур. Он хотел было повернуться, но Рози ухватила его руку.
– Не донимай их, и они не будут досаждать тебе, – предупредила она. – Они здесь лишь для защиты.
– Чьей? Твоей или моей?
Рози рассмеялась.
– Нас обоих.
– Да, ты просто иди, а мы будем вести себя тихо, точно мышки, – донесся из‑за его спины тонкий голос.
– Точно, милок. Будь хорошим мальчиком, и Тетушка Дотси не станет раскрывать свою сумочку, – вторил другой, более глубокий голос.
– Это же Дотси и Сэди! – воскликнул Ваймс. – Тетушки Милосердия! Ну уж они‑то, черт возьми, точно меня знают!
Он повернулся.
Темные фигуры в старомодных черных плащах отступили назад. В темноте раздались металлические звуки, и Ваймсу пришлось несколько успокоиться. Да же учитывая то, что они, более или менее, были на одной стороне, никогда нельзя их недооценивать. И, конечно, именно поэтому они так полезны. Любой посетитель, нарушив мир в местном доме с хорошей репутацией, скорее будет опасаться Тетушек, нежели стражу. У стражи были правила. И у стражи не было сумочки Дотси. А с помощью зонтика с головой попугая Сэди творила ужасающие вещи.
– Ну же, – повторил он. – Дотси? Сэди? Довольно этих игр, а?
Что‑то ударило его в грудь. Он посмотрел вниз. На предмете был вырезан попугай.
– Лучше тебе идти вперед, добрый господин, – раздался голос.
– Пока у тебя еще ноги есть, – добавил второй.
– Да, хорошая идея, – произнесла Рози, потянув Ваймса за руку. – Но ты их поразил.
– Как?
– Ты не согнулся пополам и не булькаешь кровью. Пойдем, загадочный ты наш.
Ваймс уставился вперед, высматривая синий свет Псевдополис‑Ярда. Как бы то ни было, там все прояснится.
Но, когда они дошли, никакого синего света под аркой не было. Лишь несколько огоньков на лестнице.
Ваймс стучал в дверь, пока она слегка не приоткрылась.
– Что, черт возьми, здесь творится? – вопросил он у носа и глаза невидимого человека. – Прочь с дороги!
Он толкнул дверь и вошел внутрь.
Это не был штаб стражи, не изнутри. Да, лестница была знакомой, но посреди главной комнаты была стена, и ковры на полу, и гобелены на стене… и горничная с подносом в руках, и смотрящая на него, и роняющая поднос, и кричавшая теперь.
– Где мои офицеры? – выкрикнул Ваймс.
– Вы покинете этот дом немедленно, слышите? Вы не можете так вот просто врываться сюда! Уходите!
Ваймс повернулся и столкнулся со стариком, который открыл дверь. Он был похож на дворецкого, и сейчас держал в руках дубинку. Толи из‑за нервов, толи просто из‑за старческой дрожи, кончик дубины размахивал под самым его носом. Ваймс схватил ее и отбросил на пол.
– Что здесь творится? – повторил он. Старик, казалось, был так же разъярен, как и он сам.
Ваймс почувствовал, как в нем поднимается странный опустошающий ужас. Он выскочил через открытую дверь назад, во влажную ночь. Рози и Тетушки растворились в темноте, как и поступает любой человек ночи в случае неприятностей. Но Ваймс бежал по Королевской улице, отталкивая прохожих и едва увернувшись от случайной кареты.
У него открылось второе дыхание, когда он добрался до Лепешечной улицы и повернул к дому. Он не был уверен, что найдет там, но все выглядело нормальным, а по бокам двери горели факелы. Под ногами скрипел знакомый гравий.
Он застучал в дверь, но потом остановился и позвонил в колокольчик.
Через мгновение дворецкий открыл дверь.
– Слава богам! – выдохнул Ваймс. – Это я. Был в драке. Беспокоиться не о чем. Как…
– Что вам угодно? – холодно перебил его дворецкий. Он отступил назад, и свет лампы упал на его лицо. Ваймс никогда его прежде не видел.
– Что с Вилликинсом?
– Поваренком? – тон дворецкого стал ледяным. – Если вы его родственник, вам следует пойти к черному входу. Вы обязаны знать, что у парадной двери лучше не появляться.
Ваймс попытался придумать, что же предпринять дальше, но кулак не собирался ждать. Человек рухнул на пол.
– На это нет времени, – буркнул Ваймс, переступая через него. Он встал в центре большого зала и сложил руки:
– Миссис Контент? Сибилла? – выкрикнул он, чувствуя, как внутри клубится ужас.
– Да? – голос донесся из, как всегда называл ее Ваймс, Слегка Розовой комнаты для рисования, и следом появилась Сибилла.
Это была она. Голос был ее, и глаза, и то, как она стояла. Но только не возраст. Девушка была слишком юна, чтобы быть Сибиллой.
Она перевела взгляд с него на лежащего дворецкого.
– Это вы так поступили с Форсифом? – спросила она.
– Я… э… я… это… ошибка… – забормотал Ваймс, пятясь назад. Но Сибилла уже снимала со стены меч. И он не предназначался лишь для показа. Ваймс не помнил, умеет ли его жена фехтовать, но несколько футов острого оружия в руке разозленного любителя выглядят пугающими. Любителям порой везет.
Он быстро отступал.
– Это… ошибка… не тот дом… неправильный адрес… – Он чуть не споткнулся об упавшего дворецкого, но все же сумел выскочить через дверь и понесся вниз по ступенькам.
Пробравшись сквозь промокший кустарник к воротам, он прислонился к стене и тяжело втянул воздух.
Чертова библиотека! Будто бы он не слышал, что там можно пройти сквозь время или что‑то еще? Все эти магические книги, собранные вместе, творят нечто странное.
Сибилла так юна. Ей на вид всего лишь шестнадцать! Не удивительно, что в Псевдополис‑Ярде не было штаба стражи! Они ведь переехали всего несколько лет назад!
Дешевая одежда промокла. Дома… где‑то там… его ждала огромная тяжелая кожаная куртка, пропитанная маслом, теплая, точно тост…
Думай, думай, не позволяй ужасу завладеть тобой…
Наверное, он мог бы все объяснить Сибилле. В конце концов, она все та же Сибилла, так ведь? Сама доброта к потрепанным созданиям? Но даже самое мягкое сердце ожесточится, если в дом завалится грубый, отчаянный мужик со свежим шрамом и заявит, что он твой будущий супруг. Молодой девушке может прийти в голову совершенно неправильная мысль, а он этого не хотел, только не в том случае, когда она держит меч. Кроме того, лорд Овнец, наверняка, все еще жив, а он, насколько помнил Ваймс, был самым настоящим старым дьяволом.
Он сполз по стене вниз и хотел было достать сигару, как тут же ужас вновь охватил его.
В кармане ничего не было. Совсем ничего. Никаких Тонких Панателл Горлодера и, что куда важнее, никакого портсигара…
Он был сделан на заказ. С небольшим изгибом. С того самого дня, как Сибилла подарила его, он всегда был в кармане. Он был почти частью его тела, насколько конечно, это может относиться к вещи.
«Мы здесь и сейчас». Однажды констебль Посети, строгий последователь Омнианства, процитировал эту фразу из святой книги. Ваймс понимал это по‑своему, в менее вычурных словах полисмена: ты должен делать ту работу, что сейчас перед тобой.
Я здесь, думал он, и тогда. А менее сознательная частица его мозга добавила: здесь у тебя нет друзей. Нет дома. Нет цели. Здесь ты один.
Нет… не один, добавила другая частичка, что была глубже, гораздо глубже, чем даже ужас, и всегда была на стороже.
Кто‑то следил за ним.
Из сырой тени появилась фигура и направилась к нему. Ваймс не видел лица, но это было неважно. Он знал, что на губах человека играет та самая улыбка хищника, знающего, что добыча уже в его лапах, и что жертва тоже знает это, и что она будет отчаянно изображать совершенно дружеский разговор, потому что жертва очень жаждет, чтобы…
Ты не хочешь умереть здесь, напомнила из глубины темная часть его души.
– Огоньку не найдется, мистер? – начал хищник. Он даже не удосужился помахать незажженной сигаретой.
– Ну да, конечно, – ответил Ваймс. Он начал было хлопать по карманам, но вдруг развернулся и, выбросив руку, ударил подкрадывавшегося сзади человека по уху. Затем прыгнул на курильщика и повалил его наземь, схватив за горло.
Это бы сработало. Позже он понимал, что это действительно бы сработало. Если бы в тени не скрывались еще двое, это бы обязательно сработало. И ему удалось пнуть одного в колено, прежде чем он почувствовал, как его шею стянула удавка.
Его приподняли. Шрам горел от боли, а сам он пытался ослабить веревку.
– Держи его, – раздался голос. – Смотри, что он сделал с Джезом. Черт! Да я его…
Тени задвигались. Пытаясь дышать, Ваймс слезящимся глазом лишь отдаленно различал, что происходит. Но слышались вскрики и некие странные, мягкие звуки, а давление на его шею внезапно прекратилось.
Он упал вперед и, слегка пошатываясь, поднялся на ноги. На земле лежали двое. Один согнулся пополам и издавал тихие булькающие звуки. А издалека доносились затихающие шаги убегающего человека.
– Хорошо, что мы вовремя тебя нашли, добрый господин, – раздался голос из‑за его спины.
– К несчастью для других, милок. – Обладатель этого голоса был совсем рядом с ним.
Из мрака выступила Рози.
– Думаю, тебе лучше бы пойти с нами, – произнесла она. – Если будешь так бегать, нарвешься на неприятности. Пошли. Разумеется, у меня ты остаться не можешь…
– … разумеется, – пробормотал Ваймс.
– … но, полагаю, Моззи найдет тебе, где голову приклонить.
– Моззи Лоуни! – воскликнул Ваймс. Его голова слегка кружилась. – Это же он! Сифилисный доктор! Я помню! – Он попытался сфокусировать усталый взгляд на девушке. Да, та же структура костей. Тот же подбородок. Этот подбородок не предполагает никакой чепухи. Он может завести человека куда угодно. – Рози… ты же госпожа Длань!
– Госпожа? – холодно переспросила она, а Тетушки Милосердия тоненько захихикали. – Не думаю.
– Ну, то есть… – споткнулся Ваймс. Разумеется, только главные в Гильдии получали почетное обращение «госпожа». Руководителем она еще не стала. Еще даже самой Гильдии‑то не было.
– И я не видела тебя раньше, – продолжала Рози. – Как и Дотси и Сэди, а ведь у них потрясающая память на лица. Но ты нас знаешь, да и вообще действуешь так, будто все вокруг принадлежит тебе, Джон Киль.
– В самом деле?
– Да. То, как ты стоишь. Словно офицер. Ты хорошо питаешься. Может, даже слишком. Не помешало бы сбросить несколько фунтов. И у тебя на теле полно шрамов. Я видела их у Моззи. Ноги у тебя загорелые от колен, а это значит «стражник», потому что голени у них голые. Но здесь я знаю каждого стражника, а ты не из них, так что, возможно, ты военный. Ты дерешься инстинктивно и грязно. То есть, тебе приходилось бороться за свою жизнь, а это странно, потому что, по‑моему, означает «рядовой», не офицер. Парни сняли с тебя какие‑то хорошие доспехи. Это значит – офицер. Но ты не носишь колец. Значит – пехотинец: что‑нибудь может попасть в кольцо и оторвать палец. И ты женат.
– С чего ты взяла?
– Это поймет любая женщина, – мягко ответила Рози Длань. – Теперь иди осторожней. Сейчас комендантский час. Стража нас не тронет, но ты – другое дело.
Комендантский час, подумал Ваймс. Как давно это было. Ветинари никогда не вводил его. Это мешает бизнесу.
– Думаю, я потерял память, когда на меня напали, – высказал он. Это звучало убедительно. Сейчас ему лишь нужно было подумать где‑нибудь в тихом местечке.
– Правда? Тогда я, пожалуй, королева Гершеба, – отозвалась Рози. – Просто запомни, добрый господин. Я делаю это не потому, что ты мне интересен, хотя, должна сказать, мне жутко хочется узнать, как долго ты протянешь. Если бы ночь не была такой холодной и сырой, я бы оставила тебя на дороге. Я работаю, и неприятности мне не нужны. Но у тебя вид человека, который может достать несколько долларов, а уж счет‑то я представлю.
– Я оставлю деньги на ночном столике, – откликнулся Ваймс.
Пощечина была настолько сильной, что он прислонился к стене.
– Считай, это значит, что у меня совершенно нет чувства юмора, – бросила Рози, тряся онемевшей рукой.
– Я… прости, – начал Ваймс. – Я не хотел… то есть… слушай, спасибо за все. Правда. Но это не лучшая ночь.
– Да уж, вижу.
– Все хуже, чем ты думаешь. Уж поверь мне.
– У всех свои проблемы. Поверь мне, – ответила Рози.
Входя в Тени, Ваймс радовался, что за ними следовали Тетушки Милосердия. Это были старые Тени, а Лоуни жил через улицу отсюда. Стража сюда не совалась. Вообще‑то, новые Тени не были намного лучше, но люди хотя бы знали, что случится, если кто‑нибудь нападет на стражника. Тетушки – совсем другое дело. На них не нападает никто.
Ночной сон, думал Ваймс. Может, утром этого уже не будет.
– Ее там не было, так ведь? – через некоторое время спросила Рози. – Твоей жены? Это дом лорда Овнеца. У тебя с ним какие‑то проблемы?
– Никогда его не видел, – отстраненно отозвался Ваймс.
– Тебе повезло, что кое‑кто подсказал, где ты. Тем людям наверняка кто‑то платит. У них, за Анком, свои законы. Если там будет бродить грубый мужлан без каких бы то ни было рабочих инструментов… ну, к нему примут меры, а если его еще и ограбят по ходу, так кому какое дело?
Да, думал Ваймс. Именно так все и было. Привилегии попросту означали лишь «свои законы». Двое людей смеются над законом: тот, кто нарушает, и тот, кто составляет. Ну, теперь‑то ведь все не так.
… но теперь я не в тогдашнем «теперь». Чертовы волшебники…
Волшебники. Точно! Утром я все им объясню! Спокойно! Они поймут! Готов поспорить, они смогут отправить меня именно в тот момент, когда я исчез! Весь университет полон людей, чтобы во всем разобраться! Больше это не моя проблема!
Словно теплый розовый туман, облегчение наполнило его тело. Все, что ему нужно, это переждать ночь…
А зачем? Они ведь постоянно открыты, так? Магию нельзя закрыть. Ваймс припомнил поздние ночные патрули: он практически мог видеть вокруг, благодаря мерцанию в окнах. Он просто мог…
Стоп, стоп. В его мозгу зашевелилась мысль полицейского. Тетушки не убегают. Они славятся этим. Они постепенно нагоняли тебя. Любой, кто был, как они говорят, «плохим мальчиком», спит чрезвычайно плохо, зная, что Тетушки приближаются к нему, прерываясь лишь на чай с десертом, или же ради посещения какой‑нибудь интересной благотворительной распродажи. Но Ваймс бежал, бежал до самой Лепешечной улицы, в темноте, мимо движущихся карет и людей, спешащих по домам до комендантского часа. Никто не обращал на него внимания. И он никого здесь не знал. Он пересмотрел это утверждение: никто не знал его.
– А, – небрежно бросил он, – кто сказал, где я буду?
– Один из старых монахов, – ответила Рози.
– Что за старые монахи?
– Никто не знает. Маленький лысый человечек в рясе с метлой. Где‑нибудь обязательно стоят монахи, собирающие подаяния. Он был на Федрской дороге.
– И вы спросили, куда я пошел?
– Что? Нет. Он просто осмотрелся и сказал: «Мистер Киль побежал к Лепешечной улице» и продолжил мести.
– Мести?
– Ну, это вроде какого‑то ритуала для них. Кажется, чтобы не наступать на муравьев. Или они сметают грехи прочь. Или просто любят чистоту и порядок. Кому какое дело?
– И тебе ничего не показалось странным?
– С чего вдруг? Я думала, может ты добр к попрошайкам! – выкрикнула Рози. – Мне все равно, хотя Дотси сказала, что положила кое‑что в его кружку.
– Что?
– Тебе, правда, интересно?
Большая часть Ваймса думала: кому какое дело до монахов? Они просто монахи. И поэтому такие странные. Может, на одного снизошло озарение или что‑то еще, им нравится подобное. И что? Найди волшебников, объясни им все, и пусть они разбираются.
Но полицейская часть подумала: откуда маленькие монахи узнали, что я назовусь Килем? От меня воняет крысой.
Большая часть подправила: которой лет тридцать.
А полицейская кивнула: да, именно поэтому так и несет.
– Слушай, мне нужно кое‑что проверить, – произнес он вслух. – Я… скорее всего, вернусь.
– Ну, я ведь не могу приковать тебя цепью? – ответила Рози. Она одарила его слегка мрачноватой улыбкой и продолжила: – Но плата будет больше. А если ты не вернешься, хотя и останешься в городе, то Тетушки…
– Поверь, меньше всего мне бы хотелось уехать из Анк‑Морпорка.
– Ладно. Ты меня убедил, – кивнула Рози. – Иди уж. Сейчас комендантский час. Но, почему‑то, мне кажется, тебя это мало волнует?
Когда он скрылся в темноте, Дотси подошла к Рози.
– Если хочешь, мы пойдем за ним, дорогуша.
– Не стоит.
– Стоило бы позволить Сэди слегка ткнуть его. Это их замедляет.
– Думаю, чтобы замедлить этого человека, потребуется очень много сил. А нам не нужны проблемы. Не сейчас. Мы слишком близко.
– В это время не следует быть на улице, мистер
Ваймс, стучавший в запертые ворота Университета, обернулся.
За ним стояли три стражника. Один держал факел. У другого был лук. Третий, похоже, полагал, что для сегодняшней работы ничего тяжелого не потребуется.
Ваймс медленно поднял руки.
– Думаю, на сегодня он хочет оказаться в хорошей холодной камере, – произнес первый.
О, боги, подумал Ваймс. Шоу Комедиантов Года. Полицейским и правда лучше не говорить подобного, но они все равно поступают так.
– Я просто хотел посетить Университет, – ответил он.
– Вот как? – подхватил тот, у которого не было ни лука, ни факела. Он был довольно дородным, и Ваймс заметил тускло мерцавшие нашивки сержанта. – И где ты живешь?
– Нигде, – сознался Ваймс. – Я только что приехал. И давайте уж сразу разберемся? У меня нет ни работы, ни денег. А это не преступление.
– А нарушение комендантского часа? И никаких видимых средств передвижения? – продолжил сержант.
– У меня есть ноги.
– Пока что, хе, хе, – бросил один из них, но тут же замолк, стоило Ваймсу взглянуть на него.
– Я хочу подать жалобу, сержант, – сказал Ваймс.
– На кого?
– На вас, – ответил он. – И этих Братьев Хохмачей. Вы все делаете неверно. Если собираетесь арестовать кого‑то, то должны сразу же выносить обвинение. У вас значок и оружие, так? А у него подняты руки, и нечистая совесть. Совесть у каждого нечиста. Так что он размышляет, что вы знаете и что собираетесь предпринять, а вы должны забросать его вопросами, резко. Никаких тупых шуточек, потому что это делает вас человечнее, и вы сбиваете его с мысли так, что бы он не смог продумать ни единого предложения, и уж тем более вы не позволяете ему двинуться вот так, схватить вашу руку и поднять ее вот так, от чего она чуть не ломается, и забрать ваш меч, и приставить его к вашему горлу вот так. Прикажи своим людям опустить мечи, хорошо? Они машут ими так, что могут кого‑нибудь зацепить.
Сержант гукнул.
– Так, – продолжил Ваймс. – О, сержант… это ведь меч? Ты когда‑нибудь затачивал его? Или вы просто бьете им, точно дубинкой? Теперь, вот как мы поступим: вы сложите свое оружие вон там, а я отпущу сержанта и побегу вон по той аллее, ладно? А к тому времени, как ваше оружие будет у вас в руках, и я бы посоветовал взять его, прежде чем бежать за мной, я уже буду далеко. И никаких проблем. Есть вопросы?
Все три стражника молчали. А затем Ваймс услышал близкий, очень тихий звук. Так прошуршали волосы в его ушах, когда кончик арбалетного болта аккуратно вошел в одно из них.
– Да, сэр, у меня есть вопрос, – донесся голос из‑за его спины. – Вы когда‑нибудь слушаете собственные советы?
Ваймс чувствовал давление арбалета и думал: как глубоко пройдет стрела, если человек отпустит курок. Дюйма будет вполне достаточно.
Иногда приходится получать по полной. С преувеличенной аккуратностью он бросил меч, отпустил сержанта и смиренно отступил назад. Четвертый стражник все еще держал его под прицелом.
– Я просто встану вот так, да? – предложил он.
– Точно, – поворачиваясь, прорычал сержант. – Да, это сэкономит нам немного времени. Хотя для тебя, мистер, у нас есть целая ночь. Отлично, младший констебль. Мы сделаем из тебя стражника!
– Мда, отлично, – повторил Ваймс, смотря на парня с арбалетом. Но сержант уже шел прочь.
Остальное случилось после. Было больно.
Ваймс лежал на твердых нарах и пытался унять ее. Было не так плохо, как могло бы быть. Эта толпа даже не смогла организовать хорошее зрелище. Они не понимали, как человек может откатываться от ударов, чтобы половина из них попадала по воздуху.
Нравилось ли ему это? Не боль. Про боль он забыл. Точнее, он потерял сознание из‑за боли. Но где‑то в его голове была маленькая частичка, которую он порой слышал во время ареста после длительной погони, частичка, которая хотела бить, и бить очень долго, даже после того, как это возымело свое действие. Это было радостно. Он звал ее зверем. Зверь оставался незаметным, пока не был тебе нужен, а потом выходил наружу. Его привлекала боль. И страх. Он голыми руками убивал оборотней, обезумев от ярости и ужаса и где‑то в глубине пробуя кровь зверя… и сейчас он принюхивался к воздуху.
– Привет, мистер Ваймс, хаха. А я все гадал, когда же ты очнешься.
Он резко сел. Со стороны коридора была решетка, но такая же была и между камерами, давая понять тем, кто был заперт внутри, что они все же заперты в клетке. А в соседней камере, положив руки под голову, лежал Карцер.
– Ну, давай, – радостно продолжал он. – Схвати меня через решетку, а? Хочется посмотреть, как быстро придет охрана?
– По крайней мере, тебя тоже взяли, – пробормотал Ваймс.
– Не на долго, не на долго. От меня пахнет розами, от меня, хаха. Гость города, потерялся, очень помог страже, так неудобно беспокоить их, возьмите за ваши труды… Не стоило запрещать стражникам брать взятки, мистер Ваймс. Так жизнь становится легче, хаха.
– Я все равно прищучу тебя, Карцер.
Карцер вставил палец в нос, пошевелил им, вытащил, критически изучил содержимое и смахнул в сторону камеры.
– Ну, в этом‑то вся загвоздка, мистер Ваймс. Видишь ли, не меня притащили сюда четверо стражников. Не я напал на них и не я пытался вломиться в Университет.
– Я стучал в дверь!
– Я верю, мистер Ваймс. Но ты ведь знаешь, каковы копы. Стоит не так посмотреть на них, и они обвинят тебя во всех преступлениях, что смогут найти. Просто ужасно, что они могут наговорить на честного человека, хаха.
Ваймс знал это.
– Значит, у тебя были деньги.
– Разумеется, мистер Ваймс. Я же жулик. И лучше всего в этом то, что легче быть жуликом, когда никто не знает об этом. Но чтобы быть копом, нужно чтобы люди верили, что ты коп. Все по книжке, а? Ты уже в курсе, что мы вернулись в старые добрые времена?
– Похоже на то, – признал Ваймс. Ему не особо нравилось разговаривать с Карцером, но сейчас он казался единственным реальным человеком.
– Могу я узнать, где ты приземлился?
– В Тенях.
– Как и я. Парочка парней пыталась меня ограбить. Меня! Представляешь, мистер Ваймс! Хотя у них были деньги, так что все разрешилось. Да, думаю, здесь мне понравится. А, вот и один из наших бравых ребят…
По коридору шел стражник, покачивая ключами. Он был стар, из тех копов, кого нанимают на работу, где, скорее всего, придется махать ключами, а не дубинкой. А самой выдающейся его чертой был нос, вдвое шире и вполовину длиннее обычного. Он глянул на Ваймса и подошел к камере Карцера. И отпер дверь.
– Ты. На выход, – произнес он.
– Да, сэр. Благодарю, сэр, – заторопился Карцер. Он указал на Ваймса. – Вы получше присматривайте за ним, сэр. Он просто зверь. Нельзя запирать порядочных людей вместе с ним, сэр.
– Я сказал, на выход.
– Уже иду, сэр. Благодарю, сэр. – И Карцер, хитро подмигнув Ваймсу, ушел прочь.
Тюремщик повернулся к Ваймсу.
– А тебя как звать, кха, мистер? – спросил он.
– Джон Киль.
– Да‑а?
– Да, и свою долю побоев я уже получил. Честь по чести. Теперь я хотел бы идти.
– А, так ты хочешь идти, да? Кха! Ты хочешь, чтобы я протянул тебе эти ключи, кха, и выдал пять пенсов из коробки для бедных за, кха, беспокойство, а?
Он стоял очень близко к решетке, улыбаясь, точно человек, полагающий, что он здесь самый сообразительный, хотя и вполовину не был. И если бы рефлексы Ваймса были быстрее, а он даже сейчас мог поспорить, что так оно и есть, то всего за секунду он мог бы притянуть старого дурака к решетке и еще больше расплющить его нос по лицу. Вне сомнений, психопаты избирают легкий путь.
– Просто освободи меня, – ответил он, подавляя соблазн.
– Ты никуда не идешь, кха, кроме как к капитану.
– Капитан Тильден? – переспросил Ваймс. – Я правильно понял? Дымит, точно фейерверк? Латунное ухо и деревянная нога?
– Точно, и он может пристрелить тебя, кха, как тебе это нравится?
На захламленном столе его памяти, наконец, под чашкой забывчивости показался коврик воспоминаний.
– Ты – Мордач, – проговорил он. – Так? Какой‑то парень сломал твой нос, и он так и не сросся правильно! А твои глаза постоянно слезятся, и поэтому тебе дали постоянную работу тюремщиком…
– Я тебя знаю, мистер? – Мордач подозрительно всматривался в Ваймса.
– Меня? Нет. Нет! – поспешно ответил он. – Но я слышал, что о тебе говорят. Штаб практически на нем. Очень честный человек. Твердый, но честный. Не плюет в похлебку, не мочится в чай. И никогда ничем себя не осрамит.
Видимая часть лица Мордача приняла негодующе хмурый вид человека, который пытается соответствовать образу.
– Мда? – наконец произнес он. – Ну, кха, я всегда держал камеры в чистоте, это верно. – Он выглядел немного ошеломленным, но все же ему удалось изменить выражение лица. – Ты сиди здесь, мистер, а я сообщу капитану, что ты очнулся.
Ваймс снова лег на койку и принялся рассматривать корявые и к тому же неграмотные надписи. Некоторое время сверху доносился громкий голос, прерываемый назойливым «кха!» Мордача.
Потом на лестнице опять раздались шаги тюремщика.
– Ну и ну, – сказал он тоном человека, стремящегося увидеть, что же получит третья сторона. – Похоже, капитан хочет видеть тебя немедленно. Так что, ты сам позволишь заковать тебя, кха, или мне ребят позвать?
Да хранят тебя боги, подумал Ваймс. Правда, должно быть, удар, раздробивший ему нос, так же выбил из него мозги. Нужно быть особенным кретином, чтобы попытаться в одиночку заковать опасного преступника. Попробуй он это с Карцером, через пять минут он был бы уже мертвым дураком.
Тюремщик открыл дверь. Ваймс поднялся и протянул руки. После секундного замешательства Мордач заковал их в наручники. С тюремщиком нужно быть обходительным; тогда есть возможность, что руки не скуют за спиной. Человек, руки которого находятся перед ним, имеет довольно большую степень свободы.
– Ты идешь первым, – проговорил Мордач и, нагнувшись, поднял довольно эффективный с виду арбалет. – А если ты попытаешься пойти слишком быстро, мистер, я пристрелю тебя, кха, и умирать ты будешь медленно.
– Честно, – кивнул Ваймс. – Вполне честно.
Он осторожно поднимался по ступеням, слыша тяжелое дыхание Мордача за спиной. Как и многие люди с ограниченным уровнем интеллекта, свои возможности Мордач воспринимал крайне серьезно. Во‑первых, он показывал полное отсутствие раскаяния насчет того, если ему придется спустить курок.
В конце Ваймс вспомнил, что нужно задержаться.
– Кха, поворачивай налево, – подсказал Мордач. Ваймс кивнул. А потом первый поворот направо. Все огромной волной возвращалось назад. Это улица Паточной Шахты. Его первый штаб Стражи. Именно здесь все и началось.
Дверь в кабинет капитана была открыта. Старый усталый человек поднял взгляд.
– Присаживайтесь, – холодно произнес Тильден. – Благодарю, Мордач.
Ваймс мало что помнил о капитане Тильдене. Он был военным, а эта служба была для него чем‑то вроде пенсии, что не было очень уж хорошей идеей. Он ждал указаний от Властей и подчинялся им, тогда как сам Ваймс полагал, что лучше ждать указаний от Властей, а потом отфильтровать их через сеточку здравого смысла, добавив горсть творческого непонимания или даже, если позволяли обстоятельства, начальной глухоты, потому что Власти редко опускались до уровня улиц. Тильден слишком много внимания уделял сиянию нагрудников и опрятности при парадах. Разумеется, это все же имело значение. Нельзя позволять людям шататься по окрестностям без дела. Но, хотя он никогда и не говорил об этом, Ваймсу нравилось видеть хотя бы слегка потрепанные доспехи. Это означало, что кто‑то их корежил. И, кроме того, когда скрываешься в тени, сверкать не слишком‑то и хочется.
На стене висел флаг Анк‑Морпорка, красный цвет которого превратился в грязно‑оранжевый. Ходили слухи, что Тильден ежедневно отдавал ему честь. На столе, занимая добрую его часть, стояла серебряная чернильница с позолоченным гербом полка; Мордач каждый день полировал ее так, что она сверкала. Тильден так и не забыл армию.
И все же Ваймс любил старика. Он был хорошим солдатом, как говорится; он в основном был на побеждающей стороне и убил больше врагов, пользуясь проверенной, хотя и скучной, тактикой, нежели другие с интересной, но глупой. Он был, в определенном смысле, добрым и справедливым; его подчиненные постоянно хитрили, а он даже не замечал.
Теперь же Тильден одарил его Долгим Взглядом, предполагающим Бумажную Волокиту. Это должно было означать: мы знаем о тебе все, так почему бы тебе не рассказать нам все о себе? Но у него это не очень‑то получалось.
Ваймс отсутствующе смотрел на него.
– Повтори‑ка еще раз, как тебя звать? – произнес Тильден, понимая, что Ваймс превзошел его.
– Киль, – ответил Ваймс. – Джон Киль. – И… а, к черту… – Слушайте, – продолжил он, – у вас на меня есть лишь одна бумажка, и это только рапорт того сержанта, если учесть, что он умеет писать.
– Вообще‑то у меня две бумаги, – поправил капитан. – И одна из них – о смерти Джона Киля, что?
– Что? За потасовку со стражниками?
– В текущих обстоятельствах для смертной казни этого было бы вполне достаточно. – Капитан нагнулся вперед. – Но, ха, возможно, в нашем случае это не важно, потому что Джон Киль умер вчера. Ты избил и ограбил его, что? Ты забрал деньги, но не стал связываться с письмами, потому что такие как ты не умеют читать, что? Так что ты не знал, что Джон Киль был полицейским, что?
– Что?
Ваймс уставился на тощее лицо с торжествующе ощетинившимися усами и маленькими поблекшими глазами.
А потом внезапно раздался звук, будто кто‑то усердно подметал пол в коридоре. Капитан взглянул за его спину, зарычал и швырнул ручку.
– Уберите его отсюда! – заорал он. – И что этот дьяволенок делает здесь в это время ночи?
Ваймс повернул голову. В дверях стоял тощий, морщинистый человечек, лысый, точно младенец. Он глупо улыбался и сжимал метлу.
– Он многого не просит, сэр, кха, и лучше, чтоб он приходил, когда, кха, тихо, – пробормотал Мордач, оттаскивая человечка за худой локоть. – Пойдем‑ка, мистер Лузи…
Так, теперь арбалет не нацелен на Ваймса. А на руках у него было несколько фунтов металла, иными словами, его руки были подобны молоту. Он начал подниматься…
Ваймс очнулся и уставился на потолок. Где‑то поблизости раздавался глухой гул. Топчак? Водяная мельница?
Конечно, это банально, но кое‑что просто нужно знать.
– Где я? – спросил он. И добавил: – На этот раз?
– Отлично, – донесся голос откуда‑то из‑за его спины. – От бессознательности к сарказму за пять секунд!
Судя по воздуху, комната была большой, а игра света на стенах говорила о том, что где‑то за ним зажжены свечи.
Голос продолжал:
– Прошу, считайте меня другом.
– Другом? Почему? – переспросил Ваймс. В воздухе пахло табачным дымом.
– У каждого должен быть друг, – ответил голос. – А, похоже, вы заметили, что наручники все еще на вас.
Голос произнес это, потому что за секунду Ваймс соскочил со стола и бросился вперед…
Ваймс очнулся и уставился на потолок. Где‑то поблизости раздавался глухой гул. Топчак? Водяная мельница?
– Что, – начал он, – это было?
– Мне показалось, что стоит попробовать заново, парень, – ответил невидимый друг. – У нас есть много разных фокусов, как вы потом убедитесь. Просто сядьте. Я знаю, вы многое пережили, но у нас совершенно нет времени. Все случилось скорее, чем я ожидал, но я решил, что лучше забрать вас оттуда, пока все окончательно не испортилось… мистер Ваймс.
Ваймс замер.
– Кто вы?
– Меня зовут Лю‑Цзе, мистер Ваймс. Но, поскольку мы друзья, вы можете называть меня Подметалой.
Ваймс осторожно сел и огляделся по сторонам.
Темные стены были покрыты… письменами, это должны быть письмена, подумал он, но вроде Пупземельных, которые недалеко ушли от картинок.
Свеча стояла на блюдце. Немного позади нее, едва заметные в тени, на массивных горизонтальных подшипниках, один над другим располагались два цилиндра, каждый из которых в ширину был равен человеку, и дважды длиннее. Они медленно вращались и создавали впечатление, будто они гораздо больше, чем кажутся. Их гул наполнял комнату. А вокруг них клубилось странное фиолетовое марево.
Рядом с цилиндрами стояли две фигуры в желтоватых рясах, но взгляд Ваймса упал на тощего лысого человечка, сидящего у свечи на перевернутом ящике. Он курил дурацкую самокрутку, из тех, что предпочитал и Шнобби, и выглядел как иноземный монах. Вообще‑то, именно так выглядели и те, кого Ваймс порой встречал на улицах с чашами для подаяний.
– Похоже, вы в хорошей форме, мистер Ваймс, – произнес Подметала.
– Это вы были в штабе стражи, так? – спросил Ваймс. – Мордач назвал вас Лузи!
– Да, мистер Ваймс. Лю‑Цзе. Последние десять дней я подметал там. За два пенса и все пинки, от которых не смог увернуться. Ожидая вас.
– И это вы сказали Рози Длань, где я? Вы тот монах с моста?
– Опять верно. Не был уверен, что она догонит вас.
– Откуда вы знаете, кто я?
– Не волнуйтесь, мистер Ваймс, – спокойно проговорил Подметала. – Я здесь, чтобы помочь вам… ваша светлость. И я – ваш друг, потому что сейчас я единственный человек в мире, который, скорее всего, поверит всему, что вы расскажете о, да, грозах и падениях, и тому подобном. По крайней мере, – добавил он, – единственный из психически здоровых.
Он смотрел на Ваймса, который с полминуты сидел смирно.
– Вот и хорошо, мистер Ваймс, – кивнул он. – Раздумье. Мне нравится это в людях.
– Это магия, так? – наконец произнес Ваймс.
– Что‑то вроде, – ответил Подметала. – К примеру, только что мы вернули вас назад во времени. Всего на несколько секунд. Чтобы вы не сделали чего‑то, о чем бы потом жалели. Я вовсе не виню вас за попытку напасть на кого‑нибудь, учитывая, что вы пережили, но мы не хотим, чтобы вы пострадали, так ведь…
– Ха? Я почти схватил тебя за горло!
Подметала улыбнулся. И эта улыбочка просто обезоруживала.
– Сигарету? – предложил он, доставая откуда‑то из рясы помятую самокрутку.
– Благодарю, у меня свои… – автоматически начал Ваймс. Его рука замерла на полпути к карману.
– Ах, да. Серебряный портсигар. Свадебный подарок от Сибиллы, да? Какая жалость.
– Я хочу домой, – прошептал Ваймс. Он не спал последние двенадцать часов, и едва пришел в себя.
На это Лю‑Цзе не сказал ничего. Некоторое время было тихо, если не считать гула цилиндров.
– Вы полицейский, мистер Ваймс, – наконец произнес он. – Ну, представьте что я тоже полицейский, а? Мы с коллегами следим за… событиями. Чтобы они происходили. Или не происходили. Не задавайте вопросов. Просто кивните.
Вместо этого Ваймс пожал плечами.
– Вот и славно. И, скажем, наш патруль нашел вас, выражаясь метафорически, лежащим в канаве в субботнюю ночь и распевающим грубую песенку о тачках…
– Я не знаю грубых песен про тачки!
Подметала вздохнул.
– Ежики? Крем? Скрипки с одной струной? Это не имеет значения. Итак, мы нашли вас далеко от места, где вам следует быть, и мы должны отправить вас домой, но это не так‑то просто сделать, как кажется.
– Я прошел сквозь время, так ведь? А все эта чертова библиотека! А все знают, что магия там творит неладное!
– Ну, да. В общем, да. Точнее говоря, вы, э, оказались замешаны в основное событие.
– Кто‑нибудь может вернуть меня? Вы можете?
– Ну‑у… – неловко протянул Подметала.
– Значит, волшебники смогут. Я вернусь и встречусь с ними утром!
– Да, вы встретитесь, так ведь? Хотелось бы мне быть там в это время. Это ведь не те волшебники, которыми управляет старик Чудакулли, сами знаете. Вам повезет, если они просто посмеются над вами. В любом случае, даже если бы они и захотели помочь, то столкнулись бы с той же проблемой.
– И какой же?
– Это невозможно. Пока что. – Впервые за все время разговора Подметала выглядел неловко. – Проблема в том, мистер Ваймс, что я должен рассказать вам кое‑что, чего мне, при любых обстоятельствах, делать не дозволено. Но вы – человек, который не чувствует себя счастливым до тех пор, пока не узнает все факты. Я уважаю это. Так что… если я вам все расскажу, вы сможете уделить мне, ну, минут двадцать вашего времени? Это может спасти вам жизнь.
– Хорошо, – согласился Ваймс. – Но…
– По рукам, – перебил Подметала. – Заводи их, парни.
Гул цилиндров на мгновение изменился, и Ваймс почувствовал легкий шок, точно все тело чихнуло.
– Двадцать минут, – повторил Подметала. – Я отвечу на все вопросы. А потом, мистер Ваймс, через двадцать минут, мы отправим вас назад в это время, и вы скажете себе, о чем мы с вами договорились. И на этом все. Вы из тех людей, что умеют хранить тайны. Хорошо?
– Да, но… – начал Ваймс.
Звук вращающихся цилиндров слегка изменился.
Сэм Ваймс увидел самого себя, стоящего в центре комнаты.
– Это же я!
– Да, верно, – кивнул Подметала. – А теперь послушайте его.
– Привет, Сэм, – произнес другой Ваймс, смотря не совсем на него. – Я тебя не вижу, но они говорят, что ты видишь меня. Помнишь запах сирени? Ты думал о тех, кто умер. А потом ты приказал Вилликинсу облить из шланга ту девчонку. И, э… у тебя что‑то болит в груди, и тебя это беспокоит, но ты никому не рассказал… Пожалуй, достаточно. Ты знаешь, что я – это ты. И еще, есть кое‑что, что я не могу тебе рассказать. Я знаю об этом, потому что в… – Он остановился и посмотрел в сторону, точно кто‑то невидимый подсказывал ему слова, – в мертвой петле. Э, можно сказать, я двадцать минут твоей жизни, о которых ты не помнишь. Помнишь, как ты…
… точно все тело чихнуло.
Подметала поднялся.
– Не хочется этого делать, – сказал он, – но мы ведь в храме и мы можем довольно таки подмочить парадоксы. Вставайте, мистер Ваймс. Я все вам расскажу.
– Вы ведь говорили, что не можете!
Подметала улыбнулся.
– Вам нужна помощь с этими наручниками?
– Что, с этим старьем, Капстик Номер Один? Нет, только дайте мне гвоздь и пару минут. Как я оказался здесь?
– Со мной.
– ВЫ меня принесли?
– Нет. Вы шли. С повязкой на глазах, разумеется. А потом, когда вы были уже здесь, я дал вам кое‑что выпить…
– Я не помню этого!
– Конечно же, нет. В этом и цель напитка. Не слишком таинственно, но работает. Нам не нужно, чтобы вы возвращались сюда, так ведь? Это место должно оставаться в секрете…
– Вы поработали с моей памятью? Так, слушайте… – Ваймс приподнялся, но Подметала умиротворяюще поднял руки.
– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, это просто… помогло забыть несколько минут.
– Сколько?
– Немного, совсем немного. И в нем были травы. Очень полезные для вас. А потом вы уснули. Не волнуйтесь, никто за нами не следит. Они даже не узнают, что вы уходили. Видите вот это?
Подметала поднял украшенную резьбой коробку, что лежала рядом с его стулом. К ней, точно к рюкзаку, были приделаны лямки, а внутри виднелся цилиндр.
– Это Замедлитель, – произнес монах, – уменьшенная копия вон тех, что выглядят точно старинный пресс для отжима белья. Я не буду вдаваться в подробности, просто, когда он крутится, то движет время вокруг вас. Вы понимаете?
– Нет!
– Хорошо, это волшебный ящик. Так лучше?
– Продолжайте, – мрачно кивнул Ваймс.
– Когда мы вышли из штаба стражи, у вас был один из них. И поэтому вы, скажем, были вне времени. А после нашего разговора мы вернемся обратно, и капитан даже не заметит разницы. Пока мы находимся внутри храма, времени для нас не существует. Для этого и есть Замедлители. Как я и говорил, они двигают время вокруг. Вообще, они двигают нас в прошлое, тогда как время движет нас в будущее. Здесь есть еще несколько. Сохраняют продукты свежими. Что еще… ах, да. Важно помнить, что все происходит одно за другим. Поверьте.
– Похоже на сон, – произнес Ваймс. Наручники открылись со звоном.
– Да, похоже, – спокойно согласился Подметала.
– А может этот ящик вернуть меня домой? Сквозь время вплоть до того момента, где я должен быть?
– Этот? Ха. Нет, он исключительно для маломасштабных…
– Послушайте‑ка, мистер Подметала, за последний день я подрался на крыше с настоящим ублюдком, меня дважды избили, зашили и, ха, обхитрили. У меня такое впечатление, что я должен благодарить вас, но, черт возьми, не пойму, за что. Мне нужны конкретные ответы, мистер. Я командор стражи этого города!
– То есть, будете? – поправил Подметала.
– Нет! Вы сказали, что важно помнить, что все происходит одно за другим! Ну, так вчера, в моем вчера, я был командором стражи и, черт побери, я все еще командор стражи. И не важно, кто там что думает. Они не знают всего!
– Не забывайте об этом, – поднимаясь, кивнул Подметала. – Итак, командор, вам нужны факты. Давайте прогуляемся в саду?
– Вы можете вернуть меня домой?
– Пока нет. Полагаю, есть причина, по которой вы здесь.
– Причина? Я провалился сквозь этот чертов купол!
– И это тоже. Успокойтесь, мистер Ваймс. Я понимаю, для вас все это стало большим потрясением.
Подметала вышел из зала в огромный кабинет, наполненный звуками пусть спокойных, но целенаправленных занятий. Повсюду между старыми исцарапанными столами располагались цилиндры, подобные которым Ваймс видел в комнате.
Некоторые из них медленно вращались.
– Анк‑морпоркский отдел всегда очень занятой, – говорил Подметала. – Нам пришлось даже купить магазины на той стороне. – Из одной корзины он достал лист, просмотрел запись и со вздохом бросил обратно. – И все так перегружены, – добавил он. – Мы здесь постоянно. А если уж мы говорим «постоянно», мы знаем, о чем говорим.
– Но что такого вы делаете? – поинтересовался Ваймс.
– Следим, чтобы события происходили.
– А разве они не происходят сами собой?
– В зависимости от событий. Мы – Монахи Истории, мистер Ваймс. Мы следим, чтобы она происходила.
– Я никогда не слышал о вас, а город я знаю, как свои пять пальцев.
– Верно. А как часто вы в действительности рассматриваете свои пальцы, мистер Ваймс? Чтобы уж вы не спрашивали, мы в Глиняном переулке.
– Что? Чокнутые монахи, что живут в забавном здании между лавками ростовщика и старьевщика? Те, что расхаживают кругом, бьют в барабаны, танцуют и кричат?
– Отлично, мистер Ваймс. Просто невероятно, насколько тайно можно передвигаться, когда ты – чокнутый монах, который только и делает, что танцует, да бьет в барабан.
– Когда я был еще ребенком, мы покупали вещи у старьевщика в Глиняном переулке, – продолжал Ваймс. – Все, кого мы знали, одевались там. Кажется, им управлял какой‑то иностранец с забавным именем.
– Брат Счас Встать Солнц, – сказал Подметала. – Не очень‑то просветлен, но никто лучше не может перепродать тряпье с четвертых рук.
– Рубашки были настолько поношены, что сквозь них был виден свет, а брюки блестели, точно стекло, – вспомнил Ваймс. – А к концу недели половина всего тряпья оказывалась в ломбарде.
– Точно. Можно закладывать вещи в ломбарде, но не покупать там, потому что есть Нормы Морали, так?
Ваймс кивнул. Когда ты в самом низу лестницы, ступеньки находятся очень близко друг к другу и, о боже, ведь именно женщины заботились об этом. В определенном смысле они были так же надменны, как и любая герцогиня. Может, у тебя и нет многого, но существуют Нормы Морали. Одежда может быть старой и дешевой, но ее, по крайней мере, можно было стирать. Может, в доме и не было ничего, что можно украсть, но ступеньки были чистыми настолько, что свой ужин можно было есть на них, если вы могли его себе позволить. И никто никогда не покупал одежду в ломбарде. Иначе вы падали на самое дно. Нет, вы покупали ее у мистера Сонц в лавке старьевщика и никогда не спрашивали, откуда она.
– На свою первую работу я устроился в костюме, купленном в этой лавке, – сказал он. – Кажется, прошли целые столетия.
– Нет, – поправил Подметала. – Всего неделя.
Тишина объяла их. Единственным звуком было мурлыканье цилиндров, расставленных по комнате.
– Это должно было прийти вам в голову, – добавил он.
– Почему? Здесь почти весь день меня избивали, либо я был без сознания, либо просто пытался вернуться домой! Вы хотите сказать, что я еще и где‑то там?
– Ну, да. Вообще‑то, прошлой ночью вы приставили арбалет к голове опасного преступника, напавшего на вашего сержанта, и тем самым спасли положение.
Тишина, казалось, накрыла всю вселенную.
Наконец, Ваймс произнес:
– Нет. Не так. Этого не было. Я бы это запомнил. А я помню многое о первых неделях.
– Занятно, не правда ли? – улыбнулся Подметала. – Но не сказано ли: «Многое происходит без нашего ведома»? Мистер Ваймс, вам нужно небольшое заклятьице в Саду Безмятежности Внутреннего Города.
Это и впрямь был сад, похожий на все другие сады в подобных районах. Серая почва была не чем иным, как старой каменной пылью, еще более старым кошачьим дерьмом и перемешанными полусгнившими шлаками. А в дальнем конце находилась трехместная уборочная. Ее ловко соорудили, поставив дверью к тропе так, чтобы ночью не надо было далеко ходить, но сзади этой был маленький осторожно вращающийся каменный цилиндр, а дверь была заперта.
Сюда не проникало много света. В подобных садах его почти не бывает. Лишь второсортный, побывавший в употреблении у какого‑нибудь богача в более высоком здании, свет попадал сюда. На своих участках кое‑кто держал кроликов, или голубей, или свиней, или, несмотря ни на что, все еще высаживал какую‑то рассаду. Но добраться до солнечного света, здесь могли лишь волшебные бобы.
И, тем не менее, попытки продолжались. Почти вся земля была покрыта гравием различной формы, аккуратно собранным в круги и кривые линии. То здесь, то там были видны огромные валуны, расставленные, по всей видимости, с определенным замыслом.
Ваймс смотрел на сад камней, не видя ничего, что могло бы привлечь его внимание.
Он понимал, чего добивался проектировщик, но впечатление оказалось испорченным. Ведь это, в конце концов, большой город. Мусор появляется всюду. Главным способом избавления от него было бросить за стену. Рано или поздно, но кто‑нибудь продаст его или, вполне возможно, съест.
Молодой монах, аккуратно сгребавший гравий, почтительно склонился перед подошедшим Подметалой.
Старик сел на каменную скамейку.
– Иди, малыш, и принеси нам два чая, хорошо? – произнес он. – Один зеленый с маслом яка, а для мистера Ваймса вскипяти до оранжевого, как башмак строителя, и добавь два сахара и вчерашнее молоко. Я прав?
– Именно так я и люблю, – слабо отозвался Ваймс, присаживаясь рядом.
Подметала глубоко вздохнул.
– А я люблю создавать сады, – поделился он. – Жизнь должна быть садом.
Ваймс отсутствующим взором уставился на то, что было перед ними.
– Ладно. Да, я вижу гравий и валуны. Какая жалость, что здесь весь этот мусор. Он постоянно появляется, так…
– Да, – кивнул Лю‑Цзе. – Это часть узора.
– Что? Старая пачка из‑под сигарет?
– Разумеется. Включает элемент воздуха, – ответил Подметала.
– А кошачье дерьмо?
– Напоминает, что дисгармония, как и кошка, пройдет, куда вздумается.
– Кочерыжки? Использованный сонки?
– На свой страх и риск мы забываем роль органики во всеобщей гармонии. Что в рисунке появляется, по‑видимому, случайно, является частью высшего плана, который мы можем лишь смутно пытаться понять. Это очень важно, и имеет отношение и к вашему делу.
– А бутылка из‑под пива?
Впервые за весь разговор монах нахмурился.
– Знаете, какая‑то сволочь, возвращаясь по пятницам из бара, постоянно бросает одну через стену. Если бы подобное не было запрещено, то он познакомился бы с моим кулаком, это уж точно.
– Это не часть высшего плана?
– Возможно. Кому какое дело? Подобное действует мне на нервы, – добавил Подметала. Он снова сел, положив руки на колени, и к нему опять вернулась безмятежность. – Итак, мистер Ваймс… вы знаете, что вселенная состоит из крошечных частиц?
– Чего?
– Мы должны постепенно со всем разобраться, мистер Ваймс. Вы разумный человек. Я не могу постоянно твердить вам, что все дело в магии.
– Я, правда, здесь? В городе? То есть, молодой я?
– Разумеется. Почему нет? Так, о чем я? Ах, да. Состоит из маленьких частиц и…
– Не самое лучшее время быть стражником. Я помню! Комендантский час. И это только начало!
– Маленькие частицы, мистер Ваймс, – резко повторил Подметала. – Вам нужно это знать.
– Ну, хорошо. На сколько маленькие?
– Очень, очень крошечные. На столько, что у каждой есть свои, довольно странные пути.
Ваймс вздохнул.
– А я спрашиваю: что же это за пути, так?
– Я рад, что вы задали этот вопрос. Во‑первых. Они могут быть в нескольких местах одновременно. Постарайтесь понять, мистер Ваймс.
Ваймс попытался сосредоточиться на чем‑то, больше напоминающем выброшенную обертку чипсов Бесконечности. Как ни странно, но было практически настоящим облегчением отложить все ужасающие мысли, что клубились в его голове, дабы обдумать эту. Мозг проделывал подобные трюки. Он вспомнил, как однажды его пырнули ножом и он истек бы кровью, если бы сержант Ангва не нашла его, так вот, тогда он вдруг понял, что скрупулезно изучает узор на ковре. Чувства говорили ему: у нас есть лишь несколько минут, так что давай запомним каждую деталь…
– Это невозможно, – произнес он вслух. – Если эта скамья состоит из множества крошечных частиц, которые могут быть во множестве различных местах, то почему она все еще здесь?
– Дайте ему сигару! – возликовал Подметала. – В этом‑то все и дело, мистер Ваймс. Это потому, как говорит наш аббат, что она находится во множестве мест в одно и то же время. А, вот и чай. И поэтому, множественная вселенная состоит из нескольких альтернативных вселенных. Множественность множества. Это вроде самого большого числа, которое только можно представить. И таким образом оно может вмещать в себя все кванты. Я объясняю слишком быстро?
– А, это, – махнул Ваймс. – Это я знаю. Вроде того, что ты принимаешь одно решение в этой вселенной, и другое – в другой. Я слышал, как волшебники говорили об этом на одном из светских приемов. Они… спорили насчет Славного Двадцать пятого Мая.
– И о чем же они говорили?
– А, все ту же старую чепуху… что все было бы иначе, если бы повстанцы должным образом охраняли ворота и мосты, что нельзя проломить осаду лобовой атакой. Но они говорили, что, в какой‑то степени, все это где‑то произошло.
– И вы верите им?
– Звучит, как полный бред. Но иногда задумываешься: что бы произошло, если бы я сделал что‑нибудь иначе…
– Как когда вы убили свою жену?
Подметала был поражен отсутствием реакции.
– Это тест, так?
– Вы быстро учитесь, мистер Ваймс.
– Но в какой‑то вселенной, уж поверьте мне, я вас все же взгрел.
И подметала вновь улыбнулся раздражающей улыбкой, предполагавшей, что он ему ни капли не верит.
– Вы не убивали свою жену, – произнес он. – Нигде. Нет такого места, насколько огромной не была бы множественная вселенная, где бы Сэм Ваймс, как он есть, убил леди Сибиллу. Но теория вполне ясна. То есть, если что‑то может случиться, не нарушая законы физики, то это должно произойти. Но не произошло. И все же, теория «множества вселенных» работает. Без нее никто никогда не мог бы принять решения.
– И?
– И значит, то, что делают люди, имеет значение! Люди составляют новые законы. То, что они делают, важно. Это очень волнует аббата. Он практически проглотил свой сухарь. Это значит, что множественная вселенная не бесконечна, а выбор человека гораздо более важен, чем он полагает. Своими действиями они могут изменить вселенную.
Подметала одарил Ваймса долгим взглядом.
– Мистер Ваймс, вы думаете: я вернулся в прошлое и, черт подери, помру, будучи сержантом, обучая самого себя, так?
– Я думал об этом. Тогда в стражу брали любые отбросы общества из‑за комендантского часа и всяких шпионов. Но, послушайте, я помню Киля и, да, у него был шрам и повязка на глазу, но я, черт возьми, уверен, что это был не я.
– Верно. Вселенная так не работает. Вас и в самом деле обучал некто Джон Киль, стражник из Псевдополиса, прибывший в Анк‑Морпорк потому, что зарплата здесь была больше. Он не был вами. Но помните ли вы, он рассказывал что‑нибудь о том, как на него напали двое, как только он вышел из кареты?
– Черт возьми, да, – кивнул Ваймс. – Грабители. Так он получил этот… свой шрам. Нормальное анк‑морпоркское приветствие. Но он был крепким – без проблем свалил их.
– На этот раз их было трое, – сказал Подметала.
– Ну, с тремя справиться посложнее, но…
– Вы полицейский. Вы сами можете назвать имя третьего, мистер Ваймс.
Ему даже не пришлось думать. Имя само поднялось из темных глубин подозрения.
– Карцер?
– Да, он быстро освоился.
– Ублюдок сидел в соседней камере! Он даже сказал, что достал денег.
– Вы оба застряли здесь, мистер Ваймс. Это уже не ваше прошлое. Не совсем. Это прошлое. А впереди – будущее. Оно может быть вашим. А может, и нет. Вы хотите вернуться домой прямо сейчас, оставив здесь Карцера и мертвого Джона Киля? Но, в таком случае, у вас не будет дома. Потому что юный Сэм Ваймс не пройдет ускоренного курса фундаментального служения правопорядку под руководством порядочного человека, вроде вас. Он будет учиться у людей вроде сержанта Стука и капрала Квирка, и младшего капрала Колона. И это, может быть, еще не самое худшее.
Ваймс закрыл глаза. Он помнил, каким недозрелым юнцом он был. А Фрэд… ну, Фрэд Колон не был так уж плох, со всей своей ленивой боязливостью и недостатком воображения, но Квирк был дрянным злодейчиком, а что же до Стука, ну, он учил Фрэда, а тот во всем подчинялся своему наставнику. Чему научился Сэм Ваймс у Киля? Быть настороже, думать самостоятельно, не зацикливаться на всяких Квирках и Стуках этого мира и решаться драться грязно сегодня, если в результате ты сможешь драться и завтра.
Он часто думал, что давно был бы мертв, если бы не…
Он пристально посмотрел на монаха.
– Ничем не могу помочь в этом, мистер Ваймс, – ответил Лю‑Цзе. – Из‑за квантов ничто не определенно.
– Но, послушайте, я знаю, что мое будущее было, потому как я здесь!
– Нет. Здесь у нас квантовые помехи. Понимаете? Нет. Ну… постараюсь объяснить так. Есть одно прошлое и одно будущее. Но два настоящих. Одно – где появляетесь вы и ваш злодей, а другое – где нет вас обоих. Несколько дней мы можем вести эти два настоящих параллельно. Это потребует много усилий, но мы сделаем. А потом они сойдутся. Будущее зависит от вас. Нам нужно будущее, где Ваймс станет хорошим полицейским. И никакое другое.
– Но это должно произойти! – выкрикнул Ваймс. – Я же говорю, что помню! Я был там вчера!
– Хорошая попытка, но теперь это не имеет никакого значения, – ответил монах. – Поверьте мне. Да, это произошло с вами, но даже так, оно могло и не произойти, из‑за квантов. В будущем нет пустого места в виде командора Ваймса. Официально это Неизвестно. Но может и не быть, если вы все сделаете верно. Вы обязаны этим себе, командор. Сейчас Сэм Ваймс учится быть очень плохим полицейским. И очень быстро.
Монах поднялся.
– Могу сказать, вы думаете над этим.
Уставившись на сад камней, Ваймс кивнул.
Подметала тихо вернулся в храм. Он прошел в другой конец кабинета. Снял с шеи странный ключ и вставил его в скважину в маленькой дверце. Она открылась. Перед ним разливался яркий солнечный свет. И, оставляя позади холодные каменные плиты, он ступил на удобренную землю в жаркий полдень.
Течение реки в то время было иным, и нынешние жители Анк‑Морпорка удивились бы, узнав, какой она была семьсот тысяч лет тому назад. На песчаной отмели загорали гиппопотамы, но, по словам Ку, скоро начнутся неприятности – по ночам ему приходилось ставить небольшую временную ограду, чтобы любой гиппопотам, решивший прогуляться среди палаток, вдруг оказывался в воде с ужасной головной болью.
Ку, в защищавшей от палящего солнца соломенной шляпе, наблюдал за своими подчиненными, которые были сейчас на расчищенной от винограда площадке. Лю‑Цзе, вздохнув, направился к нему.
Не то, чтобы он недолюбливал Ку, Повелителя Приборов. Ведь он был чем‑то, вроде аббата, но с технической стороны. Аббат по‑новому рассматривает тысячелетние идеи, и множественная вселенная раскрывается перед ним, точно цветок. Ку же, напротив, использовал древние технологии Замедлителей, которые могли сохранить и вернуть время и могли быть использованы в повседневных заботах, как, например, да, отрывание человеческой головы. Лю‑Цзе старался этого избегать. Человеческую голову можно использовать и иначе.
Цепочка радостных, танцующих монахов проплыла мимо него по бамбуковому подобию улицы, бросая петарды и ударяя в гонги. Добравшись до поворота, последний монах обернулся и кинул маленький барабан в протянутые руки чучела.
Воздух замерцал, и с раскатом грома фигура исчезла.
– Приятно видеть хоть что‑то, что не отрывает голову, – произнес Лю‑Цзе, прислонившись к виноградной лозе.
– А, привет, Подметала, – отозвался Ку. – Да. Интересно, что пошло не так? Видишь ли, за микросекунду тело должно двинуться вперед, оставив голову на месте. – Он поднял мегафон. – Всем спасибо! По местам, повторяем еще раз! Сото, прошу, с самого начала!
Он повернулся к Лю‑Цзе.
– Ну?
– Он думает над этим.
– Ради всего святого, Лю‑Цзе! Это же совершенно незаконно, ты сам знаешь! Мы должны пресекать петли истории, а не тратить время на их поддержание!
– Это важно. Мы обязаны этому человеку. Ведь не по его вине у нас произошло временное крушение как раз в тот момент, когда он провалился через купол.
– Две временные линии идут параллельно, – простонал Ку. – Это неприемлемо. Приходится использовать совершенно непротестированную технику.
– Да, но только на несколько дней.
– А Ваймс? Он справится? Он ведь даже не прошел подготовку!
– Он коп. А коп всегда остается копом, где бы он ни был.
– Не понимаю, почему я послушал тебя, Лю‑Цзе. Правда, не понимаю, – сказал Ку. Он взглянул на площадку и резко поднял мегафон. – Не держи это так! Я сказал, не держи…
Раздался новый раскат грома. Лю‑Цзе даже не стал оглядываться.
Ку снова поднял мегафон и устало произнес:
– Так, кто‑нибудь, найдите брата Каи, ладно? Начните с, ну, двух сотен лет назад. Вы даже не используете те изобретения, что я, э, изобрел, – добавил он, обращаясь к Лю‑Цзе.
– В них нет особой нужды, – отозвался Лю‑Цзе. – Есть свои мозги. И к тому же, мы ведь используем временной туалет, а?
– Уборная, сбрасывающая все в прошлое на десять миллионов лет назад. Не очень‑то хорошая идея, Подметала. Жаль, что ты меня убедил тогда.
– Но мы экономим четыре пенса в неделю на мальчишках Короля Гарри, Ку, а это не так уж и мало. Не сказано ли: «сбереженный пенни – заработанный пенни»? К тому же, все оказывается в вулкане. Совершенно гигиенично.
Последовал новый взрыв. Ку повернулся и поднял мегафон.
– Не бей в тамбурин более двух раз! – заорал он. – Хлоп‑хлоп‑бросил‑нагнулся! Пойми это!
Он взглянул на Подметалу.
– Только четыре дня, Лю‑Цзе. Прости, но потом я просто не смогу прикрывать это. И я буду просто поражен, если этот твой человек сможет все перенести. Рано или поздно это скажется на его рассудке, каким бы крепким он не казался. Он вне своего времени.
– И все же мы многому учимся, – настаивал Лю‑Цзе. – Благодаря идеально выверенной цепочке причин Ваймс оказался в прошлом, даже выглядя, как Киль! Повязка на глазу и шрам! Это Историческая Причинность или Необходимость Истории, или загадочное совпадение? Или же мы столкнулись со старой теорией самокорректирования истории? Или случайности не существует, как говорит наш аббат? Или каждая случайность – лишь высокоорганизованный замысел? Я бы хотел разобраться с этим!
– Четыре дня, – повторил Ку. – Если этот эксперимент продлится дольше, то аббат узнает о нем, и он будет очень, очень нами недоволен.
– Ты прав, Ку, – кротко кивнул Подметала.
Он, конечно же, будет недоволен, если узнает, думал Лю‑Цзе, шагая к висящей в воздухе двери. Это уж определенно. Аббат Монахов Истории (Люди в Темно‑Желтом, Нет Такого Монастыря… у них много названий) не мог этого дозволить, и он примет меры, довольно болезненные, чтобы не допустить, чтобы Лю‑Цзе занимался подобными вещами. И он добавил: «но если так и произойдет, надеюсь, Необходимость Истории одержит верх».
Когда Подметала вернулся в сад, Ваймс все еще рассматривал пустую банку Вселенского Единства из‑под тушеных бобов.
– Ну, так что же, командор? – спросил он.
– Вы, правда, вроде… полицейских, для времени?
– Ну, в некотором роде, – ответил Подметала.
– Значит, вы следите, чтобы происходило хорошее?
– Нет, не хорошее. Правильное, – поправил он. – Но, честно говоря, в эти дни мы приостановили свою работу, дабы убедиться, что произойдет хоть что‑нибудь. Раньше мы думали, что время – это река: можно плыть по течению или против и вернуться в исходное место. Потом мы поняли, что оно похоже на море, так что можно двигаться и из стороны в сторону. Потом оказалось, что оно вроде водного шарика, и можно передвигаться вверх и вниз. Сейчас же мы полагаем, что это точно… ну, множество переплетенных пространств. И, к тому же, есть еще скачки времени, и временные обвалы, а еще и люди, что тратят и получают его. И, конечно же, кванты. – Монах вздохнул. – Вечно эти чертовы кванты. Так что, учитывая все это, если вчерашний день идет перед завтрашним, то свою работу мы выполняем. Вы же, мистер Ваймс, попали во, в некотором роде,… событие. Мы не сможем справиться с этим так, чтобы все прошло правильно. А вы – да.
Ваймс сел.
– У меня нет выбора, так ведь? – вздохнул он. – А мой старый сержант говорил… делай ту работу, что перед тобой. – Он задумался. – И это ведь буду я, так? Я научил себя всему, что знаю…
– Нет. Я же объяснил.
– Я все равно не понял. Но, может, этого и не нужно.
Подметала сел рядом.
– Хорошо. А теперь, мистер Ваймс, я верну вас в кабинет, и вы получите некоторые сведения о сержанте, те, что вам нужно знать. И мы можем устроить небольшую петлю, чтобы вы сказали себе то, что должны. Но ничего конкретного!
– А что будет со мной? – спросил Ваймс. – Со мной, сидящим здесь? Ведь… э… другой я уйдет, а я, этот я, вы понимаете… Так что будет?
Подметала одарил его долгим задумчивым взглядом.
– Знаете, – ответил он, – очень сложно говорить о квантах, используя язык, изначально созданный, чтобы сказать другим обезьянам, где находится спелый плод. Потом? Ну, там будете вы. Такой же вы, какой вы сейчас, так что, кто сможет сказать, что это не вы? Эта встреча будет чем‑то вроде… петли времени. В каком‑то смысле она никогда не закончится. В общем, это будет…
– Как сон, – устало подсказал Ваймс.
Подметала просиял.
– Очень хорошо! Да! Это не правда, но очень, очень толковая ложь!
– Знаете, вы ведь просто могли бы рассказать мне все.
– Нет. Я не смог бы рассказать вам все, а вы, мистер Ваймс, не в том настроении, чтобы играть в подобные игры. Сюда, человек, которому вы верите, – то есть вы – расскажет вам всю правду, что он должен знать. А потом мы проведем то, что молодые послушники называют «кромсать и клеить», и чуть более мудрый мистер Ваймс вернется на улицу Паточной Шахты.
– Как вы собираетесь вернуть е… меня в штаб стражи? Даже не думайте, что я буду пить какое‑то зелье.
– Нет, мы завяжем вам глаза, покружим вас и дальним путем проведем вас назад. Обещаю.
– Еще советы будут? – мрачно осведомился Ваймс.
– Просто будьте самим собой. Смотрите в оба. Настанет время, когда вы оглянетесь назад, и все станет ясным.
– Правда?
– Я не стал бы врать. Это будет прекраснейший момент. Поверьте мне.
– Но… – Ваймс колебался.
– Да?
– Вы ведь знаете, в этом деле есть еще одна проблемка. Я помню, что это за день. И я знаю, что произойдет.
– Да, – кивнул Подметала. – Я тоже знаю. Хотите поговорить об этом?
Капитан Тильден моргнул.
– Что это было? – осведомился он.
– Где? – переспросил Ваймс, пытаясь побороть тошноту. Время вернулось, оставив ему впечатление, что он был двумя людьми, ни один из которых не чувствовал себя хорошо.
– Ты смазался.
– Так. Мне это уже надоело, – проговорил Ваймс, беря себя в руки. – Послушайте, капитан, я – Джон Киль. Я могу это доказать, ясно? Задавайте любые вопросы. У вас мои бумаги, так? Их украли!
Тильден с минуту колебался. Его мозг был достаточно неповоротлив, чтобы набрать силу, и было крайне тяжело изменить направление его мыслей.
– Тогда, кто командор стражи Псевдополиса? – наконец произнес он.
– Шериф Макльвит, – ответил Ваймс.
– Ага! Не верно! Провалился с первой же попытки, что? Вообще, дурак, это шериф Перли…
– Кха, простите, сэр… – нервно начал Мордач.
– Да? Что?
– Кха, на самом деле, это Макльвит, сэр. Перли умер на той неделе. Слышал в, кха, пабе.
– Напился и упал в реку, – подсказал Ваймс.
– Так я слышал, кха, сэр, – добавил Мордач.
Казалось, Тильден был в ярости.
– Ты мог просо узнать это, что? Это ничего не доказывает!
– Тогда, спросите что‑нибудь еще. Спросите, что Макльвит говорил обо мне. – Надеюсь, мне дали нужные ответы.
– Ну так?
– Он говорил, что я лучший его офицер, и ему жаль, что я ухожу, – проговорил Ваймс. – Что у меня отличный характер. Что хотел бы платить двадцать пять долларов в месяц, которые я буду получать здесь…
– Я никогда не предлагал…
– Нет, вы предложили двадцать долларов, но сейчас, увидев, что за бардак тут у вас, я не соглашусь на них! – Ваймс ликовал. Тильден никогда так и не научился владеть ситуацией. – Если уж Стуку вы платите двадцать долларов, то он должен вам девятнадцать сдачи! Он даже не может говорить и жевать резинку одновременно. И обратите внимание на это.
Ваймс бросил наручники на стол. Взгляд Мордача и Тильдена, точно магнитом притянуло к ним.
О боги, подумал Ваймс, поднялся и взял арбалет из рук Мордача. И все – одним движением. Если двигаться умело, то в запасе будет секунда или две. Умение было всем.
Он выстрелил в пол и вернул оружие.
– Даже ребенок может справиться с этими наручниками. А Мордач, хотя и содержит камеры в чистоте, совершенно бесполезен в качестве стражника, – сказал он вслух он. – Этому месту нужна встряска. – Он придвинулся вперед, поставив руки на стол, и остановив лицо в нескольких дюймах от дрожащих усов и молочных глаз.
– Двадцать пять долларов, или я ухожу. – Должно быть, еще ни один пленник в мире не произносил подобного.
– Двадцать пять долларов, – пробормотал Тильден, точно загипнотизированный.
– И чин караульного пристава, – продолжал Ваймс. – Не просто «сержант». Я не собираюсь подчиняться приказам людей вроде Стука.
– Караульный пристав, – сдержанно повторил Тильден, но Ваймс заметил легкое одобрение. Чин звучал по‑военному и все еще числился в табеле о рангах. Вообще, это был старинный пред‑полицейский термин: в те времена этакие громилы с палкой должны были вытаскивать злодеев пред ясные очи судей. Ваймс всегда восхищался простотой подобного действа.
– Ну, э, шериф Макльвит, э, дал вам самые замечательные рекомендации, – говорил капитан, листая бумаги. – Очень замечательные. Все стало несколько сложнее с тех пор, как мы потеряли сержанта Ви…
– И могу я получить вперед плату за первый месяц? Мне нужна одежда, еда и местечко для сна.
Тильден откашлялся.
– Многие неженатые люди останавливаются в бараках в Чипсайде…
– Не для меня, – отрезал Ваймс. – Я остановлюсь у доктора Лоуни на Мерцающей улице. – Ну, Рози Длань ведь сказала, что у него есть свободная комната…
– Лечитель, кха, сифилиса? – вставил Мордач.
– Да, я очень разборчив в выборе друзей, – ответил Ваймс. – Кроме того, это всего лишь за углом.
Он убрал со стола руки, выпрямился и отдал честь с практически пародийной деловитостью, которую так любил Тильден.
– Я явлюсь на службу в три часа завт… сегодня днем, сэр, – отчеканил он. – Благодарю, сэр.
Тильден сидел, точно загипнотизированный.
– Мы договаривались на двадцать пять долларов, сэр, – напомнил Ваймс, все еще не опуская руку.
Под его взглядом капитан поднялся и подошел к старому зеленому сейфу, стоящему в углу. Он старался не позволить Ваймсу увидеть шифр, но тому это было без надобности. Сейф все еще был там, когда он сам стал капитаном, и к тому времени все уже знали комбинацию 4‑4‑7‑8, и что никто не может ее изменить. Единственное, что можно было держать там, было чай, сахар и любые бумаги, если вам почему‑то хотелось, чтобы Шнобби их прочел.
Тильден вернулся с маленьким кожаным мешочком и медленно отсчитал деньги, он был настолько запуган, что даже не дал Ваймсу подписать бумагу.
Ваймс взял их, вновь отдал честь и протянул другую руку.
– Значок, сэр, – напомнил он.
– А? Ах, да, разумеется…
Совершенно растревоженный капитан неуклюже порылся в верхнем ящике стола и выудил тусклый полицейский значок в форме щита. Если бы он внимательнее наблюдал за всем, то заметил бы, как загорелись глаза Ваймса при взгляде на него.
Новоиспеченный караульный пристав осторожно принял значок и еще раз отдал честь.
– Присяга, сэр, – сказал он.
– А, э, это? Э, кажется, она где‑то тут запи…
Ваймс глубоко вдохнул. Пожалуй, это была не самая лучшая мысль, но сейчас он просто парил.
– Я, запятая, квадратная скобка, имя новобранца, квадратная скобка, запятая, торжественно клянусь, квадратная скобка, имя божества, выбранного новобранцем, квадратная скобка, поддерживать Законы и Постановления города Анк‑Морпорк, оправдывать доверие общества и защищать его, косая черта, ее, скобка, несоответствующее зачеркнуть, скобка, величество, скобка, имя царствующего монарха, скобка, без страха, запятая, упрека или мыслей о собственной безопасности, точка с запятой, преследовать злодеев и защищать невиновных, запятая, не щадя своей жизни, если это необходимо для исполнения вышеупомянутого долга, запятая, и да поможет мне, скобка, вышеуказанное божество, скобка, точка, боги, запятая, храните короля, косая черта, королеву, скобка, несоответствующее зачеркнуть, скобка, точка.
– Ого, отлично, – отозвался Тильден. – Вы основательно подготовились, сержант.
– А теперь королевский шиллинг, сэр, – настойчиво сказал Ваймс, паря на крыльях дерзости.
– Что?
– Я должен взять королевский шиллинг, сэр.
– Э… а у нас есть…
– Он, кха, в нижнем ящике, сэр, – подсказал Мордач. – На обрывке веревки.
– Ах, да, – просиял Тильден. – Давненько мы его не доставали, что?
– В самом деле? – переспросил Ваймс.
Немного порывшись, Тильден вытащил монетку на свет. Это был настоящий старый шиллинг, может, теперь из‑за серебра стоящий с полдоллара, и – что ж, коп есть коп – всегда, как только он попадал в новую руку, его отдергивали за веревочку прежде, чем человек смог бы его стащить.
Однажды Ваймс уже принимал присягу. Он не знал, отменяет ли ее повтор действа. Но это было необходимо, и нужно было хотя бы дотронуться до шиллинга. Он почувствовал его вес на своей ладони и с бесстыжим удовольствием сжал пальцы прежде, чем капитан успел его вытянуть. Но потом все же отпустил его.
Отдав честь в последний раз, он повернулся и хлопнул Мордача по плечу.
– С позволения капитана я хотел бы поговорить с тобой, снаружи.
И вышел вон.
Мордач взглянул на Тильдена, который все еще сидел, точно загипнотизированный, а шиллинг болтался на веревочке, зажатой в его кулаке.
– Отличный человек. Очень хороший, – сумел произнести капитан. – Сильный характер.
– Кха, пойду, узнаю, что ему нужно, сэр, – бросил Мордач и побежал вниз.
Он дошел до конца коридора, когда из тени появилась рука и ухватила его.
– Ты очень полезный человек, Мордач, – прошептал Ваймс. – Это я вижу.
– Да, сэр, – ответил Мордач, стоя на цыпочках.
– Держишь ушки на макушке, а?
– Да, сэр!
– В любом местечке найдется кто‑нибудь, кто всегда знает, что происходит, и может достать практически что угодно, Мордач, и, полагаю, ты именно такой человек.
– Кха, да, сэр!
– Тогда слушай. Ботинки восьмого размера, шлем – семь с четвертью, и хороший кожаный плащ. Ботинки должны быть добротными, но поношенными.
– Поношенными?
– Да. С практически стертыми подметками.
– Практически стертыми подметками, кха, сделаю.
– На нагруднике не должно быть никакой ржавчины, но пара вмятин – вполне приемлемо. Хороший меч, Мордач, и уж поверь мне, я могу отличить хороший меч от чего бы то ни было еще. Что же до всего остального, полагаю, такой человек как ты сможет отыскать все самое лучшее и доставить все к доктору Лоуни к десяти утра. И ты кое‑что получишь за это, Мордач.
– Что же, сэр? – спросил он, чувствуя себя неуютно в держащих его руках.
– Мою безграничную дружбу, Мордач, – ответил Ваймс. – А в этих местах это будет очень редкой монетой, уж поверь мне.
– Так точно, сержант, – кивнул Мордач. – А как насчет колокольчика?
– Колокольчик?
– Чтобы звонить и кричать, кха, «все спокойно!», сержант.
Ваймс обдумал предложение. Колокольчик. Ну, стражники все еще носили их, как и было предписано, но Ваймс разрешил использовать его лишь на церемониях.
– Обойдусь без него, Мордач, – твердо сказал он. – Ты считаешь, что все спокойно?
– Возможно, что и нет, сержант, – наконец выговорил он.
– Вот и замечательно. Увидимся днем.
Когда Ваймс вышел из здания, уже начинался рассвет, но город по‑прежнему представлялся узором теней.
Значок ободряюще оттягивал карман. А в его мыслях чувствовалась большая, просто огромная свобода присяги. Ни один правитель так и не заметил ее двойственности.
Он шел настолько твердо, насколько только мог. Пара стражников попыталась преградить ему дорогу, но он показал им значок и, что более важно, у него было право голоса. Наконец, все вернулось на свои места. Была ночь, и он шел по улицам, и эти чертовы улицы принадлежали ему, и каким‑то образом все это отразилось на его интонациях. Стражники поспешили прочь. Он не знал наверняка, поверили ли они ему, или только притворились; голос говорил им, что он может навязать им неприятности, за разбирательство которых им не платили достаточно денег.
Он лишь однажды отступил в сторону, и тощая лошадь протащила мимо знакомый фургон. Из‑за широких металлических решеток выглядывали испуганные лица, пока все, наконец, не исчезло в сумраке. Комендантский час собирал свой урожай.
Это были не самые лучшие времена. Все знали, что лорд Ветрун безумец. А потом кто‑то настолько же сумасшедший попытался его убить, и убил бы, если бы лорд не двинулся в самый неподходящий момент. Его светлость ранили в руку, и говорили – те безымянные люди, которых можно встретить в любом баре, – что стрела была отравлена, и это лишь все ухудшило. Лорд подозревал всех и вся, видел темных убийц в каждом углу. Говорили, что он даже просыпается среди ночи в холодном поту от того, что они пробирались в его сны.
И, проснувшись, он всюду видел заговоры и шпионов, и специальные люди должны были раскрывать их. А при раскрытии заговоров, все дело в том, что, даже если этих заговоров и нет, они довольно быстро появлялись во всем изобилии.
По крайней мере, ночная стража этим не занималась. Они лишь проводили задержания. На Цепной улице был организован специальный отдел, ставший следствием паранойи его светлости.
Официально их называли Особыми, но Ваймс припоминал, что больше им нравилась кличка Неназываемые. Именно они подслушивали из каждой тени и подсматривали из каждого окна. По крайней мере, так казалось. Но, уж точно, именно они стучались в двери посреди ночи.
Ваймс замер. Дешевая одежда промокла насквозь, в ботинках хлюпала вода, капли дождя стекали по подбородку, а до дома было далеко, очень далеко. Хотя, в каком‑то вероломном смысле, это и был его дом. Большую часть времени он работал ночами. Мокрые улицы спящего города были его жизнью.
Ночь изменилась, но сущность зверя осталась прежней.
Он опустил руку в потрепанный карман и вновь дотронулся до значка.
В темноте, далеко друг от друга, горело несколько ламп. Ваймс постучал в дверь. В одном из окон был свет, так что Лоуни, вероятно, все еще не спал.
Через некоторое время маленькая панелька откинулась, и раздался голос:
– А… это вы. – Затем донесся звук отпираемых засовов.
Доктор открыл дверь. В одной руке он сжимал длинный шприц. Ваймс почувствовал, как его взгляд неумолимо притягивается к нему. Некая фиолетовая капля стекла с него и ударилась об пол.
– Вы что же, собирались заколоть меня на смерть?
– Этим? – Лоуни посмотрел на инструмент, словно не подозревая, что держит его в руках. – А… просто разбираюсь с маленькой проблемкой. Пациенты приходят в любое время суток.
– Да, уж, могу поверить. Э… Рози говорила, что у вас есть свободная комната. Я заплачу, – быстро добавил он. – Получил работу. Пять долларов в месяц? Надолго я здесь не задержусь.
– Вверх по лестнице и налево, – кивнул Лоуни. – Мы обговорим это утром.
– Я не какой‑нибудь спятивший преступник, – сказал Ваймс. Он так и не понял, зачем произнес это, и уж тем более не знал, кого пытался убедить.
– Ничего, скоро втянетесь, – отозвался Лоуни. Из‑за двери в операционную раздались стоны.
– Белье не проветрено, но я сомневаюсь, что вам не все равно, – добавил он. – А сейчас, прости…
Постель была не проветрена, и Ваймсу было все равно. Он даже не помнил, как добрался до нее.
Он проснулся лишь однажды и с ужасом услышал, как по улице катится большой черный фургон. А потом все стало лишь частью кошмара.
В десять утра Ваймс обнаружил чашку холодного чая у кровати, стопку одежды и доспехи на полу за дверью.
Он не прогадал. Мордач выжил потому, что был чем‑то вроде флюгера и всегда следил, куда дует ветер, а в данный момент он дул в сторону Ваймса. Он даже принес чистые носки и подштанники, чего не было в списке. Это было разумно. Наверняка, за все не было заплачено ни пенса. Вещи были «получены». Это ведь старая Ночная стража.
Но, к счастью, маленький подхалим выклянчил и кое‑что еще. Три нашивки сержанта с маленькой золотой короной поверх них. Ваймс инстинктивно недолюбливал короны, но этой собирался дорожить, как ничем иным.
Он спустился вниз, затягивая ремень, и столкнулся с доктором Лоуни, выходящим из операционной и вытирающим руки об тряпку. Доктор рассеяно улыбнулся, а потом заметил униформу. Улыбка не столько угасла, сколько испарилась.
– Потрясены? – спросил Ваймс.
– Поражен, – ответил доктор. – Хотя Рози, пожалуй, не удивится. Я не занимаюсь ничем незаконным, сами знаете.
– Значит, вам нечего бояться.
– Правда? Сразу видно, что вы не здешний, – проговорил доктор. – Завтракать будете? Сегодня почки. – На этот раз улыбка улетучилась с лица Ваймса. – Ягненка, – добавил доктор.
В маленькой кухне он поднял крышку с большого каменного кувшина и вытащил из него банку. От нее шел пар.
– Лед, – объяснил он. – Беру его там, через дорогу. Сохраняет еду.
Ваймс нахмурился.
– Через дорогу? В морге?
– Не волнуйтесь, он чистый, – хмыкнул доктор, ставя сковородку на плиту. – Мистер Гарниш подкидывает несколько кусков в неделю за лечение от довольно сходной болезни.
– Но чаще вы работаете с дамами, ну, скажем, осуждаемых обществом привязанностей? – уточнил Ваймс. Лоуни резко взглянул на него, пытаясь понять, шутка ли это, но выражение на лице Ваймса осталось прежним.
– Не только, – ответил он. – Есть и другие.
– Люди, входящие в заднюю дверь, – продолжил Ваймс, осматривая комнатку. – Которые, по некоторым причинам не хотят обращаться к… более известным врачам?
– Или не могут позволить их, – закончил Лоуни. – У кого нет документов. А вы что‑то выясняете… Джон?
– Нет, нет, просто любопытно, – заторопился Ваймс, проклиная себя за этот разговор. – Просто мне интересно, где вы учились.
– Почему?
– Людям, приходящим к задней двери, подозреваю, нужны результаты.
– Ха. Что ж, я учился в Клатче. Там в медицине практикуются некоторые новые идеи. Для начала, они считают, что хорошо бы вылечивать пациента. – Он перевернул почки вилочкой. – Честно говоря, сержант, мы довольно похожи. Мы делаем то, что должно быть сделано, мы работаем в, э, непопулярных областях и, полагаю, у нас у каждого есть свой порог. Я не мясник. Рози говорит, что вы тоже. Но вы делаете ту работу, что перед вами, или люди гибнут.
– Я это запомню, – кивнул Ваймс.
– И, раз уж все сказано, – добавил Лоуни, – в мире существуют гораздо худшие вещи, нежели измерение пульса у женщины.
После завтрака караульный пристав Джон Киль вышел навстречу первому дню оставшейся ему жизни.
Некоторое время он стоял спокойно, с закрытыми глазами, и подвигал ступнями, как человек, пытающийся потушить две сигареты одновременно. По лицу медленно расплылась широкая улыбка. Мордач нашел как раз то, что нужно. Сейч… тогда Вилликинс и Сибилла, пытаясь помешать ему носить старые поношенные ботинки, сговаривались и утаскивали их в ремонт. Было здорово вновь чувствовать дорогу. А, проведя на улицах целую жизнь, он чувствовал дороги. Булыжники: в виде кошачьих и тролльих голов, буханочные, короткие и длинные, круглые, шестые морпоркские. А еще – восемьдесят семь видов брусчатки, и четырнадцать – плиток, и двенадцать видов камней, которые и не рассматривались в качестве дорожной плитки, но все равно использовались, и они имели собственный узор изношенности; и обломки, и гравий, и тринадцать типов покрытий для подвалов, и двадцать – для водосточных люков…
Он слегка попрыгал, точно человек, испытывающий что‑то на прочность.
– Вязовая улица, – пробормотал он. И оттолкнулся еще раз. – Пересечение с Мерцающей. Да.
Он вернулся.
До улицы Паточной Шахты было рукой подать, и, когда он повернулся к штабу стражи, его взгляд уловил что‑то яркое.
Она нависала над садовой оградой. Сирень в городе была повсюду. Это мощное растение, и от него трудно избавиться. Бутоны заметно набухли.
Он остановился и смотрел на них, как человек смотрит на старое поле брани.
… они подымают руки, руки, руки…
Что теперь будет? Помни, что вещи происходят одна за другой. Не думай, будто знаешь, что произойдет, потому что этого может и не случиться. Будь собой.
И, поскольку он был собой, он сделал несколько мелких покупок в маленьких лавках на темных улицах, и отправился на работу.
Обычно около полудня в штабе ночной стражи на улице Паточной Шахты не было никого, но Ваймс знал, что, по крайней мере, Мордач будет там. Он был Стойким Поплавком, как и Шнобби, и Колон, и Моркоу, и, если уж смотреть вглубь, в точности как Ваймс. Дежурство было их постоянным существованием. Они околачивались у штаба даже, когда дежурство заканчивалось, потому что именно там проходила их жизнь. Работа полицейского – это не что‑то, что можно повесить на крючок у двери, когда уходишь домой.
Но я научусь этому, даю слово, подумал он. Когда я вернусь, все будет совсем иначе.
Он обогнул здание и вошел в конюшни. Они даже не были заперты. Прокол у нас тут, парни.
На булыжниках стояла железная махина фургона.
А за ним располагалась, как они это называли, конюшня. Вообще‑то, это было просто дно того, что можно было бы назвать промышленным наследием Анк‑Морпорка, если бы кому‑нибудь в голову пришла такая мысль. На самом же деле, это считалось барахлом, слишком тяжелым, чтобы выносить. Это было частью подъемного устройства паточной шахты, давно уже заброшенной. Одно из ведер, неочищенное от тяжелой липкой патоки, приклеилось к полу – ведь если сироп оставить, то он становится тверже цемента и гораздо более непромокаемым, чем деготь. Ваймс помнил, как ребенком он выпрашивал кристаллики свиной патоки у шахтеров; один такой кусочек, источающий сладость доисторического сахарного тростника, закрывал ребенку рот на целую неделю счастья.
В стойле, крытом патокой, лошадь жевала плохое сено. Ваймс знал, что это лошадь, потому как она была похожа по всем признакам: четыре копыта, хвост, голова с гривой, гнедая шерсть. С другой стороны, это больше походило на полтонны костей, соединенных конским волосом.
Он опасливо потрепал ее; как прирожденный пешеход он не слишком‑то доверял коням. Он снял с гвоздя засаленный планшет и пролистал страницы. А потом еще раз осмотрел двор. Тильден никогда не уделял этому времени. Он взглянул на свинарник в углу, где Стук держал своих свиней, а потом на пробежавшую курицу, пролетевшего голубя и плохо сбитую кроличью клетку, и сделал определенные расчеты.
Старый штаб стражи! Все было здесь, как и в тот день, когда он поступил на службу. Когда‑то было лишь два штаба, и один из них – этот. Повсюду в городе было что‑то еще. И это был лабиринт забитых дверей, старых окон и убогих комнат.
Он бродил вокруг, точно попал в музей. Вот старый шлем на палке для уроков стрельбы из лука! Вон кресло сержанта Стука, где он любил посидеть на солнышке!
А внутри – запахи: воск для полов, пот, мастика для полировки доспехов, не стираная одежда, чернила, жареная рыба и вечная патока.
Ночная стража. Он вернулся.
Когда появились первые стражники, они увидели, что он преспокойно откинулся на спинку стула и, положив ноги на стол, листал бумаги. На нем были нашивки сержанта, а сам он казался подготовленной ловушкой. А еще он не обращал на них ни малейшего внимания. А в особенности – на одного долговязого младшего констебля, попытавшегося слегка почистить свой нагрудник…
Бормоча между собой, они расселись за столы.
Ваймс знал их всех. Они пошли в ночную стражу потому, что были слишком потрепаны, безобразны, неумелы, неуклюжи или подлы для дневной стражи. Они были честны, в особом смысле этого слова. То есть, они не крали то, чего не могли унести. И обладали моралью отсыревшей коврижки.
Ночью он подумывал провести бодрую беседу, но отказался от этой затеи. Может, они не слишком хороши, но они копы, а копы не поддаются на подход Счастливого Семейства: «Привет, ребята, зовите меня Кристофер, моя дверь всегда открыта для вас, и я уверен, если мы объединимся, то станем одной дружной счастливой семьей». Слишком много семей распалось на их глазах из‑за подобной чепухи.
Кто‑то откашлялся, с преднамеренной злобой в голосе. Ваймс поднял взгляд и увидел лицо сержанта «Стукача» Стука, и чуть не отдал честь. Потом он вспомнил, кем был Стук.
– Ну? – спросил он.
– Вы сидите за моим столом, сержант.
Ваймс вздохнул и указал на маленькую корону на своем рукаве.
– Видите это, сержант? Раньше это называли венцом власти.
Маленькие глазки Стука остановились на короне. А потом вернулись к лицу Ваймса, расширясь от потрясения.
– Черт возьми, – выдохнул он.
– «Черт возьми, сэр», – поправил Ваймс. – Хотя «сержант» тоже подойдет. В основном. А это ваши люди? О боги. Что ж, начнем.
Он убрал ноги со стола и поднялся.
– Я просматривал счета на корм для Мэрилин, – сказал он. – Довольно занятно, парни. По самым грубым подсчетам лошадь, которая ест так много, должна быть почти шарообразной. А вместо этого она так худа, что, будь у меня ноты и пара палочек, я бы сыграл на ее ребрах какую‑нибудь песенку.
Ваймс положил бумаги.
– Не думайте, будто я не догадываюсь, куда девается зерно. Могу поспорить, я знаю, чьи там куры, и кролики, и голуби, – продолжал он. – И свинья. Наверняка, капитан думает, что они жируют на остатках.
– Да, но… – начал голос.
Ваймс хлопнул рукой по столу.
– Вы почти заморили чертову лошадь! – выкрикнул он. – Это должно прекратиться немедленно! Как и многое другое. Я знаю, как это работает, понимаете? Бесплатное пиво и пончики, ну, это часть работы полицейского. И, кто знает, в этом городе может найтись пара жирных ложек, что с радостью предложат полицейскому бесплатный обед. Бывало и не такое. Но чтобы больше никто не трогал овес Мэрилин. И еще одно. Здесь сказано, что этой ночью в вагоне было восемь человек, – добавил он. – Двоих я знаю, потому что одним был я, да и второго я видел. Сегодня камеры пусты. Что стало с остальными? Сержант Стук?
Сержант нервно облизнул губы.
– Разумеется, оставили их для допроса на Цепной улице. Согласно инструкциям.
– Вы получили расписку?
– Чего?
– Ваши люди взяли шестерых человек и передали их Неназываемым, – объяснил Ваймс со спокойствием, какое бывает перед бурей. – Они расписались за людей? Вы хоть имена их знаете?
– Приказано лишь передавать их, – слегка вызывающе ответил Стук. – Передать и езжать прочь.
Ваймс запомнил это на будущее.
– Итак, меня не забрали туда из‑за небольшого… недоразумения. А теперь вы видите, что это было еще большее недоразумение, чем вы полагали, потому как я не считаю сейчас тараканов у Тетки, Стук. Ведь нет же. – Он сделал несколько шагов вперед. – Я стою прямо перед тобой, Стук. Ведь так?
– Да, сержант, – пробормотал Стук, бледнее от страха и ярости.
– Да, сержант, – повторил Ваймс. – Но в камерах был еще один человек, и его тоже нет. Мне нужно знать лишь: сколько и кому? Мне не нужно никакой ангельской невинности, никаких «не знаю, о чем вы, сэр», просто: сколько и кому?
На лица стоящих перед ним людей опустилось облако красной негодующей солидарности. Но ему не нужно было никаких слов. Он и сам помнил. Капрал Квирк всегда получал небольшой доход со взяток; он был похож на Шнобби Шноббса, но не обладал его дружелюбной некомпетентностью. В общем‑то, он был этаким эффективным Шнобби, в котором можно было найти еще и стремление помыкать, и любовь покопаться в грязном белье, и упоение мелкими пакостями.
Взгляд Ваймса упал на Квирка и остановился на нем.
– Я знаю, что этой ночью ты вел фургон, капрал, – проговорил он. – Ты и младший констебль, э, Ваймс, как здесь написано.
– Не стоит беспокоить кого‑либо, если они выглядят порядочными людьми, – сказал Квирк.
– А откуда нам знать, порядочны они или нет, капрал? – спросил он.
– Ну, зависит от того, сколько они могут позволить.
– То есть, вы отпускаете их, если они богаты?
– Так уж устроен мир, парень, так уж устроен мир. Ведь нет никаких причин, чтобы нам не получить свою долю, а? Ты видел его кошелек? Пяти долларов вполне достаточно. Четыре мне и один тебе, потому как ты только учишься. Это почти как оплата за три дня, уж точно порадует твою старую матушку, а кто останется в проигрыше?
– А если предположить, что он украл эти деньги, капрал?
– А если предположить, что луна сделана из сыра? Не хочешь кусочек?
– Думаю, долларов пять, капрал? – спросил Ваймс и заметил, как его глазки метнулись в сторону младшего констебля.
– Нет, так говорил человек в камере, – соврал Ваймс. – Сказал, что я полный дурак, раз не купил себе свободу. Итак, мистер Квирк. Дневной страже нужны хорошие люди, но, если ты не будешь стоять слишком близко к свету, то сможешь им подойти. Вперед!
– Все так делают! – взорвался Квирк. – Это законно!
– Все? – переспросил Ваймс. Он осмотрел отряд. – Кто‑нибудь еще берет взятки?
Его взгляд переходил от лица к лицу, заставив большую часть отряда принять немедленное выражение Группы Исследователей и Синхронного Осмотра Пола и Потолка. И только трое встретили его взгляд. Несколько медлительный младший капрал Колон. Младший констебль, чье лицо стало маской ужаса. И темноволосый круглолицый, несколько озадаченный, констебль, будто бы пытавшийся что‑то припомнить, но, тем не менее, смотревший на него твердым ровным взглядом настоящего лжеца.
– Похоже, что нет, – заключил Ваймс.
Дрожащий палец Квирка ткнул в сторону юного Сэма Ваймса.
– Он в доле! Он был в доле! – крикнул он. – Спросите его!
Ваймс заметил, как волна потрясения прошла по отряду. Квирк только что совершил самоубийство. Да, они сплачивались против офицеров, но если тебя застукают, то ты Никого Не Подставляешь. Они бы смеялись над «честью стражника», но в определенном извращенном смысле она все‑таки существовала. Ты Не Подставляешь Своих. В особенности, неопытного новичка.
Ваймс в первый раз повернулся к юноше, которого старался избегать.
Боги, неужели я был таким худющим? думал он. Неужели у меня был такой большой кадык? Я, в самом деле, пытался полировать ржавчину?
Глаза юноши почти закатились, и виднелись только белки.
– Младший констебль Ваймс, так? – тихо спросил он.
– Да, сэр! – прохрипел Сэм.
– Вольно, младший констебль. Ты, правда, принял участие во взятке?
– Да, сэр! Доллар, сэр!
– По инициативе капрала Квирка?
– Э… сэр?
– Это он предложил? – объяснил Ваймс.
Ваймс видел свои собственные муки. Ты Никого Не Подставляешь.
– Хорошо, – наконец произнес он. – Мы поговорим с тобой позже. А ты все еще здесь, Квирк? Если хочешь пожаловаться капитану, прошу. Но если ты не очистишь свой шкафчик через десять минут, я, черт возьми, начну брать арендную плату!
Квирк осмотрелся, в поиске аморальной поддержки, но ничего не нашел. Он зашел слишком далеко. Кроме того, стражники предвидели бурю, и не желали подставлять свои шеи ради чего‑то, вроде Квирка.
– Да, – проговорил он. – Да, я буду жаловаться капитану. Ты увидишь. Увидишь. У меня на счету четыре года хорошей службы, у меня…
– Нет, это был четырехлетний тур под девизом «Не Обнаружено», – отрезал Ваймс. – Выметайся.
Когда шаги Квирка затихли, он окинул взглядом отряд.
– Добрый день, парни, меня зовут Джон Киль. Мы, черт возьми, поладим. А теперь, всем привести себя в порядок, капитан проведет проверку через две минуты, свободны… Сержант Стук, на пару слов, прошу.
Люди быстро разошлись. Стук вышел вперед, безуспешно скрывая свою нервозность. Ведь, в конце концов, его нынешний начальник был тем человеком, кого прошлой ночью он пнул в пах. Люди не слишком одобряют подобное. А у него было время подумать.
– Я только хотел сказать, сэр, прошлой ночью… – начал он.
– Не важно, – прервал его Ваймс.
– Не важно?
– Ты бы рекомендовал Фрэда Колона на звание капрала? Мне интересно знать твое мнение.
– Интересно?
– Конечно. Он выглядит надежным.
– Он? То есть, да, выглядит. Очень надежен, – добавил Стук, излучая облегчение. – Никогда не спешит. Собирается вступить в один из полков.
– Ну, пока он с нами, мы все же дадим ему шанс. Значит, нам нужен другой младший капрал. Кто тот парень, что стоял рядом с ним?
– Коатс, сэр. Нед Коатс. Смышленый парень, порой думает, что знает все лучше других, но мы ведь все когда‑то были такими, а?
Ваймс кивнул. Выражение его лица ни капли не выдало его уверенности в том, что кое‑что, цепляющееся за нижнюю сторону высоких ветвей, гораздо разумнее, чем сержант Стук.
– Ответственность пойдет ему на пользу, – ответил он. Стук кивнул, потому что прямо сейчас он готов был согласиться с чем угодно. А его жесты говорили: мы, сержанты, держимся вместе, так? Мы говорим о сержантских вещах, как и делают сержанты. Мы не будем вспоминать о том, что кого‑то отпинали, а? Только не мы! Потому что мы сержанты.
Его глаза расширились, и он отдал честь Тильдену, вошедшему в штаб. Кто‑то лениво последовал его примеру. Капитан сурово кивнул им и нервно взглянул на Ваймса.
– А, сержант, – произнес он. – Все в порядке?
– Да, сэр. Никаких проблем.
– Хорошо. Продолжайте.
После того, как он по скрипучей лестнице поднялся в свой кабинет, Ваймс повернулся к Стуку.
– Сержант, больше мы не будем сдавать арестантов без расписки, ясно? Никогда! Что с ними происходит потом? Ты знаешь?
– Их допрашивают, – ответил Стук. – Мы доставляем их туда для допроса.
– Какого рода? За какое время два человека выкопают половину ямы?
– Что? – нахмурился Стук.
– С сегодняшнего дня, кто‑нибудь с Цепной улицы будет расписываться за арестантов, иначе мы будем возвращать всех сюда, – произнес Ваймс. – Это чертовски просто, сержант. Передаешь их и получаешь документ. Разве вы у Тетки этого не делаете?
– Ну, да, вообще‑то, но… ну, Цепная улица… то есть, вы не знаете, как здесь все делается, я вижу, но с Неназываемыми на Цепной улице лучше не…
– Слушай, я не говорю, что нужно выбивать дверь и орать «а ну поставьте здесь свои крестики!» – прервал его Ваймс. – Я говорю, что мы должны следить за арестованными. Когда ты берешь человека под стражу, то записываешь его у Мордача, так? Когда он уходит, Мордач или старший по званию выписывает его, да? Это же основа ареста! Так что, если ты передаешь заключенного на Цепочную улицу, кто‑то должен поставить роспись. Понятно? Никто не vj; tn просто исчезнуть.
По лицу Стука было ясно, что он обдумывает свое недалекое будущее, в котором очень мало возможностей для личного благополучия, но есть огромный риск того, что на него начнут кричать.
– И, дабы убедиться, что всем все ясно, сегодня я сам поведу фургон, – закончил Ваймс. – Но сначала мне бы хотелось пройтись с юным Ваймсом и слегка встряхнуть его.
– С этим он справится, – кивнул Стук. – Никак не может правильно мыслить. Хорошо со всем справляется, но ему все нужно повторять дважды.
– Тогда я, пожалуй, прикрикну, – заключил Ваймс. – Ваймс!
Дрожа, младший констебль Ваймс вытянулся по струнке.
– Мы идем на прогулку, парень, – сказал Ваймс. – Пора тебе знать, что к чему. – Он кивнул Стуку, взял себя молодого за плечо и вышел вон.
– Что ты о нем думаешь, сержант? – спросил подошедший к Стуку Коатс, пока тот смотрел вслед уходящим.
– Ты ему нравишься, – ожесточенно ответил Стук. – О, да. Души в тебе не чает. Ты его старый дружок. Продвинул тебя до младшего капрала.
– По‑твоему, он долго продержится?
– Пару недель. Видал таких прежде. Большой человек в маленьком городе, приходит сюда, думая, что он тут – пуп вселенной. Но мы быстро подрежем крылышки. Как считаешь?
– Не знаю, сержант, – отозвался Коатс. – Пока еще думаю.
– Знает свою работу, помяни мое слово, – продолжал Стук. – Хотя излишне дерзок. Он научится. Это уж точно. Есть свои способы. Мы ему покажем. Собьем спесь. Он узнает, как тут дела делаются.
Ваймс всегда любил ходить пешком. А сейчас его было двое, и оба шли пешком. Это было странное чувство, будто бы он смотрел сквозь маску.
– Нет, не так, – покачал головой он. – Мне всегда приходится учить людей ходить. Переставляй ноги вот так. Если все сделаешь верно, сможешь проходить весь день. Ты никуда не спешишь. Не хочешь пропустить, что случится.
– Да, сержант, – ответил юный Сэм.
Это называлось движением. Ваймс двигался по улице Паточной Шахты и чувствовал себя великолепно. Конечно, ему было о чем волноваться, но здесь и сейчас ему нужно было лишь патрулировать, и это было здорово. В старой страже не слишком‑то много было бумажной волокиты; хотя, если подумать, похоже, он удвоил ее. Все что ему сейчас нужно было делать, так это нести службу. Просто быть собой.
Юный Сэм не слишком много говорил. И это было хорошо.
– Я вижу, ты получил колокольчик, парень, – через некоторое время произнес Ваймс.
– Да, сержант.
– Уставной?
– Да, сержант. Сержант Стук дал мне его. – Это уж точно, подумал Ваймс.
– Когда мы вернемся, поменяй его. Не важно с кем. Никто не скажет и слова.
– Да, сержант. – Ваймс ждал. – Почему, сержант? Колокольчик как колокольчик.
– Но не этот, – ответил Ваймс. – Он в три раза тяжелее обычного. Его дают новичкам, чтобы посмотреть, что они будут делать. Ты жаловался?
– Нет, сержант.
– Это правильно. Просто тихо передай его какому‑нибудь олуху, когда мы вернемся. Таков у копов обычай. Почему ты пошел сюда, парень?
– Мой приятель Иффи поступил в том году. Говорил, что здесь бесплатная еда и униформа, и можно добыть лишний доллар.
– Значит, это Иффи Скаррик, что квартирует у Сестричек Долли, – кивнул Ваймс. – А ты брал этот лишний доллар?
Некоторое время они шли в тишине. А потом Сэм спросил:
– Я должен вернуть его, сержант?
– А ты его заработал?
– Я отдал его нашей маме, сержант.
– А ты сказал, откуда он?
– Я не хотел! – выпалил Сэм. – Но капрал Квирк сказал…
– А его стоило слушать?
– Не знаю, сержант.
– Ты не знаешь? Не думаю, что твоя мама учила тебя думать подобным образом, – произнес Ваймс. Нет, она, черт возьми, не учила, подумал он. Узнай она, что это был нечестный доллар, то выпорола бы тебя, не глядя, полисмен ты или нет.
– Нет, сержант. Но все они замешаны в этом. Я не имею в виду ребят, сержант, но вы просто оглянитесь по сторонам. Квартирная плата растет, налоги растут и постоянно появляются новые, это все так жестоко, сержант. Ветрун продал нас своим, и это факт, сэр.
– Хмм. – Передача прав на налогообложение. Умное изобретение. Старый добрый Ветрун. Он предоставлял право собирать налог тем, кто предложит высшую его цену. Это была замечательная идея, почти такая же хорошая, как и запрет на ношение оружия после наступления темноты. Потому что а) не нужно было платить сборщикам налогов и всей доходной системе; б) впереди был целый вагон денег. И в) все дело по сбору налогов становилось занятием групп влиятельных, но до странности скрытных людей, сторонившихся света. Как бы то ни было, они нанимали людей, которые не только выходили на свет, но и отключали его, и просто поразительно, что они находили, чтобы обложить налогом, вплоть до Ты Смотришь На Меня, Парень. Как там говорил Ветинари? Налогообложение это лишь немудреный способ требования денег с использованием угроз? Что ж, эти налоговики без всяких хитростей находили пути возмещения денег на их содержание.
Он помнил те д… эти дни. Город никогда не казался беднее, чем тогда, но, боги, сколько же платилось налогов.
И так трудно объяснить какому‑нибудь малышу вроде Сэма, почему нельзя прибрать к рукам доллар, если появляется такая возможность.
– Давай посмотрим с другой стороны, младший констебль, – сказал он, заворачивая за угол. – Ты отпустишь убийцу за тысячу долларов?
– Нет, сэр!
– А ведь за такие деньги ты мог бы купить своей маме дом в хорошем квартале.
– Кончайте с этим, сержант, я не из таких.
– Ты был таким, когда взял тот доллар. Все остальное лишь торг насчет цены.
Они шли в угрюмой тишине. А потом:
– Меня выгонят, сержант? – спросил младший констебль.
– Из‑за доллара? Нет.
– Меня все равно выгонят рано или поздно, сержант, – вызывающе бросил Сэм. – В ту пятницу нам пришлось разогнать какое‑то собрание недалеко от Университета. А они ведь просто разговаривали! А мы принимали приказы от какого‑то гражданского, а парни с Цепной улицы были несколько грубы и… ведь у тех людей даже не было оружия или чего‑то еще. Вы не можете говорить, что это правильно, сержант. А потом мы погрузили их в фургон, просто за разговоры. А в другую ночь Элсон, сын миссис Оулесли, так и не вернулся домой, и говорят, будто его увели во дворец просто за то, что он сказал, что его светлость чокнутый. А люди, живущие на нашей улице, как‑то странно смотрят на меня теперь.
Да, черт, я помню, подумал Ваймс. Я думал, что буду преследовать людей, которые, добежав до конца улицы, скажут «Ну все, сдаюсь, начальник». Я думал, что уже к концу недели получу медаль.
– Стоит следить за своими словами, парень, – сказал он вслух.
– Да, но наша мама говорит, что верно, если они забирают нарушителей порядка и совсем уж странных, но нельзя брать обычных людей.
Это в самом деле я? думал Ваймс. У меня, что же, политическое сознание было точно у головной вши?
– В любом случае, он действительно чокнутый. Капканс – вот кто нам нужен.
… и инстинкт самосохранения лемминга?
– Вот тебе мой совет. В этом городе, прямо сейчас, если не знаешь, с кем говоришь, – не говори.
– Да, но Капканс говорит…
– Послушай. Полицейский не тараторит без умолку. Он не говорит того, что знает. Он не высказывает своих мыслей. Нет. Он смотрит, и слушает, и учится, и ждет своего часа. Его голова работает, как сумасшедшая, но его лицо остается спокойным. Пока он не готов. Понимаешь?
– Хорошо, сержант.
– Отлично. Ты умеешь пользоваться этим мечом, парень?
– Я прошел тренировку.
– Замечательно. Прекрасно. Тренировка. Значит, если на нас нападут свешанные с веток мешки, набитые соломой, я смогу положиться на тебя. А до тех пор, замолкни, открой глаза, прислушайся и научись чему‑нибудь.
Именно Капканс спасет нас, мрачно думал он. Да уж, я верил в это. Многие верили. Просто потому, что он разъезжал в открытом экипаже и подзывал людей, и вел с ними разговоры, вроде: «Так ты, значит, плотник? Чудесно! И в чем же заключается твоя работа?» Просто потому, что он публично говорил, что, возможно, налоги слегка высоки. Просто потому, что махал рукой.
– Вы бывали здесь раньше, сержант? – спросил Сэм, когда они завернули за угол.
– Ну, все бывали в Анк‑Морпорке, парень, – бодро отозвался Ваймс.
– Просто мы идем прямо по Вязовой улице, сержант, и путь указываете вы.
Черт. Вот в такие передряги могут завести тебя твои ноги. Один волшебник как‑то сказал ему, что возле Пупа живут чудовища, такие огромные, что в их ногах располагаются дополнительные мозги, потому что ноги далеки от головы настолько, что один мозг не справляется с быстротой передачи мысли. И настоящий полисмен тоже выращивал в ногах мозги, он, по крайней мере, точно.
С Вязовой улицы налево к Ямам, опять налево к Мойке… это был его самый первый маршрут, и он мог пройти по нему, даже не задумываясь. Он и шел, не задумываясь.
– Я заранее подготовился, – сказал он.
– Вы узнали Неда? – поинтересовался Сэм.
Может, было хорошо, что он предоставил ноги самим себе, потому что в его голове вдруг зазвучали тревожные звонки.
– Неда? – переспросил он.
– Просто перед тем, как вы приехали, он говорил, что помнит вас с Псевдополиса, – продолжал Сэм, не замечая шума. – Он служил там, в дневной страже, прежде чем перевелся сюда, ведь здесь продвижение по службе идет быстрее. Большой человек, говорил он.
– Я его не припоминаю, – осторожно ответил Ваймс.
– Вы не такой уж и большой, сержант.
– Ну, может, Нед сам тогда был меньше, – произнес Ваймспока его мысли кричали: заткнись, малыш! Но малыш был… ну, им. Придирался к мелким деталям. Цеплялся к тому, что не казалось верным. В общем, был полицейским. Возможно, он должен был бы гордиться мальчиком, но ничего не выходило.
Ты не я, думал он. Не думаю, что я когда‑либо был таким же юным, как ты. Если ты собираешься стать мной, это займет много сил. Тридцать проклятых лет на наковальне жизни, чертов ты бедолага. У тебя все еще впереди.
Вернувшись в штаб стражи, Ваймс ленивой походкой подошел к шкафу с Доказательствами и Находками. На нем висел большой замок, который, впрочем, никогда не запирали. Вскоре он нашел то, что искал. Непопулярный полицейский должен думать на два хода вперед, а он собирался стать непопулярным.
Потом он слегка подкрепился и выпил кружку густого коричневого какао, на котором держалась вся ночная стража, и вместе с Сэмом пошел к фургону.
Он все думал, как же будут отыгрываться стражники, и не удивился, поняв, что они следуют старой уловке и со злорадным ликованием подчиняются каждой букве приказа. Во‑первых, он заметил, что младший капрал Коатс и констебль Вадди ожидают его вместе с четырьмя угрюмыми или протестующими полуночниками.
– Четверо, сержант, – возвестил Коатс, отдавая честь. – Все, кого мы задержали, сержант. Все записаны на этом вот листочке, который я отдаю вам, сержант!
– Отлично, младший капрал, – иронично отозвался Ваймс. Он взял бумаги, подписал копию и передал ее назад. – Можешь взять выходные на Страшдество, и передай привет своей бабушке. Помоги им, Сэм.
– Мы задерживаем четырех или пятерых за один обход, сэр! – прошептал Сэм. – Что мы будем делать?
– Поездим немного, – ответил Ваймс.
– Но парни задержали празднующих Михайлов день, сэр! Они всего лишь смеялись!
– Сейчас комендантский час, – напомнил Ваймс. – таков закон.
Капрал Колон и констебль Вильт ожидали их на своем посту с еще тремя злодеями.
Среди них была мисс Длань.
Ваймс отдал поводья Сэму, спрыгнул вниз и, открыв дверцы фургона, спустил ступеньки.
– Жаль, что вы здесь, мисс, – сказал он.
– Похоже, один сержант стал излишне самоуверенным, – ее голос был ледяным. И, надменно отказавшись от его помощи, она забралась в фургон.
Ваймс заметил, что среди узников была и еще одна женщина. Она была ниже Рози и смотрела на него со злобным вызовом. В руках она держала огромную корзину. Не задумываясь, Ваймс взял ее в руки, помогая девушке подняться по ступеням.
– Жаль, что так вышло, мисс, – начал он.
– Убери свои руки! – она выхватила корзину и вскарабкалась во тьму.
– Прошу прощения.
– Это мисс Баттий, – донесся голос Рози. – Она белошвейка.
– Ну, полагаю, она…
– Я же сказала, белошвейка, – повторила мисс Длань. – Нитки, иголки. Крючок.
– Э, это, что же, вроде… – начал Ваймс.
– Им вяжут, – отозвалась мисс Баттий. – Забавно, что вы не знаете.
– То есть, она настоящая… – заговорил Ваймс, но Рози захлопнула дверь.
– Давай уж вези нас, – сказала она, – а в следующий раз мы с тобой поговорим, Джон Киль!
Изнутри донеслось хихиканье, а потом раздался вскрик. Но прямо перед ним был слышен звук, с которым острый каблучок вонзился в ногу.
Ваймс подписал грязный листок и протянул его назад Фрэду Колону с таким непоколебимым выражением лица, что тот несколько разволновался.
– Куда теперь, сержант? – спросил Сэм, когда они тронулись.
– На Цепную улицу, – ответил Ваймс. Сзади них раздалось тревожное перешептывание.
– Это не правильно, – пробормотал Сэм.
– Мы будем играть по правилам, – сказал Ваймс. – Тебе нужно знать, для чего существуют правила, младший констебль. И не пялься на меня. На меня таращились мастера этого дела, а ты смотришь так, будто бы тебе срочно нужно в сортир.
– Да, хорошо, но все знают, что они пытают людей, – пробубнил Сэм.
– Правда? – переспросил Ваймс. – Тогда почему же никто ничего не предпринял?
– Потому что они пытают людей.
А, по крайней мере, я понимаю основы социальной динамики, подумал Ваймс.
Фургон грохотал по улицам. Рядом с Ваймсом воцарилась угрюмая тишина, но он прислушивался к шепоту за спиной. И несколько более громкий голос Рози Длань прошипел:
– Он не возьмет. Могу поспорить.
Через несколько секунд наконец заговорил мужчина, изрядно подвыпивший и определенно боящийся обмочиться:
– Э, сержант, мы… э… полагаем, пяти долларов, э, хватит?
– Не думаю, сэр, – отозвался Ваймс, следя за мокрой дорогой.
За этим последовало еще одно взволнованное перешептывание, и голос добавил:
– Э… у меня есть довольно‑таки хорошее золотое кольцо.
– Рад этому, сэр. У каждого должно быть что‑то хорошее. – Он похлопал карман, но серебряного портсигара не было, и охватившая его на мгновение злость пересилила отчаяние, а нахлынувшая тут же печаль была больше злости. Будущее было. Должно быть. Он помнил. Но оно существовало лишь в воспоминании и было хрупким, точно отражение на мыльном пузыре, и, наверное, так же легко могло лопнуть.
– Э… я мог бы, пожалуй, включить…
– Если вы попытаетесь снова предложить мне взятку, сэр, – предупредил Ваймс, когда они свернули на Цепную улицу, – я лично вас взгрею.
– Может, есть какой‑нибудь другой… – начала Рози Длань, когда показались огни штаба Цепной улицы.
– Мы не у дома двухпенсовых пышек, чтобы торговаться, ‑ отрезал Ваймс и услышал тяжелый вздох. – Хватит трепаться.
Он остановил Мэрилин, спрыгнул вниз и достал из‑под сиденья планшет.
– Семеро, – сказал он стражнику, стоявшему у двери.
– И? – отозвался тот. – Открывай да выводи их.
– Конечно. – Ваймс листал бумаги. – Разумеется. – Он сунул ему планшет. – Только распишись.
Человек отпрянул в сторону, будто Ваймс протянул ему змею.
– Какие еще росписи? Давай их сюда и все!
– Распишись, – бесстрастно повторил Ваймс. – Таковы правила. Когда из одного места заключения людей переводят в другое, то подписывают бумаги. Моя работа без твоей подписи много не стоит.
– Твоя работа и плевка не стоит, – прорычал человек, выхватив планшет. Он рассеяно взглянул на лист, и Ваймс протянул ему карандаш.
– Если возникнут какие‑нибудь сложности с буквами, дай знать, – кивнул он.
Негодуя, стражник нацарапал что‑то на бумаге и сунул ее обратно Ваймсу.
– Теперь отк‑крывай.
– Конечно, – ответил Ваймс, взглянув на лист. – Но мне бы хотелось видеть твои документы.
– Чего?
– Мне‑то это ни к чему, сам понимаешь, но если я покажу своему капитану эту бумажку, а он спросит, Ва… Киль, с чего ты решил, что он действительно Генри Хомяк, ну, я буду несколько сбит с толку. Может, даже озадачен.
– Слушай, мы же не расписываемся за арестантов!
– Расписываемся, Генри, – покачал головой Ваймс. – Нет подписи – нет арестанта.
– И ты, значит, нас остановишь, а? – бросил Генри Хомяк, сделав несколько шагов вперед.
– Только дотронься до этой двери, – предупредил Ваймс, – и я…
– Отрубишь мне руку?
– … арестую тебя, – закончил Ваймс. – Для начала за сопротивление властям, а потом, в участке, придумаем что‑нибудь еще.
– Арестуешь? Но я ведь такой же полисмен как и ты!
– Опять неверно.
– Что… здесь запроблемы? – раздался голос.
В свете факела появилась маленькая щуплая фигурка. Генри Хомяк отступил на несколько шагов и принял почтительный вид.
– Офицер не собирается передавать нам нарушителей, сэр, – отчеканил он.
– А это – тот офицер? – осведомилась фигура, подходя к Ваймсу чрезвычайно странной поступью.
– Да, сэр.
Крошечные крысиные глазки бледного человека одарили Ваймса холодным недружелюбным взглядом.
– А, – проговорил он, открывая маленькую коробочку и беря из нее зеленую пастилку. – Вы, должнобыть, Киль? Я… слышал о вас. – Голос человека был таким же неуверенным как и его походка. Паузы ставились не в тех местах.
– Вы быстро узнаете обо всем, сэр.
– Вообще‑то принято отдавать честь, сержант.
– Я не вижу причин для этого, – ответил Ваймс.
– Всеверно, всеверно. Вы здесь новенький. Но, видите ли, мыОсобые… порой носимпростую… одежду.
Вроде резиновых фартуков, если я правильно помню, подумал Ваймс. А вслух произнес:
– Да, сэр. – Это отличная фраза. Она может означать все, что угодно, или ничего вообще. Это было лишь препинанием, тем, что человек говорит до того, как сказать что‑то еще.
– Я капитан Каченс, – представился человек. – Найдувас Каченс. Если вам кажется, что мое имя забавно, то прошуухмыльнитесь… и закончим на этом. Теперь можете отдать честь.
Ваймс приставил руку к фуражке. Уголки рта Каченса едва заметно дрогнули.
– Хорошо. Вы в первый раз на фургоне?
– Сэр.
– И вы так рано сегодня. С семью пассажирами. Давайтепосмотрим… на них? – он бросил взгляд сквозь решетку. – А. Да. Приветствую, мисс Длань. И вашу напарницу…
– Я крючком вяжу!
– … и, похоже, гуляки с праздника. Ну что ж. – Каченс отступил назад. – Что за маленькие безобразники, ваши патрульные. Они и впрямь прочесали улицы. Им нравятся… такиешутки, сержант. – Каченс взялся за дверную ручку фургона, и тут же раздался слабый звук, в тишине подобный раскату грома, когда меч медленно задвигался в ножнах.
Каченс застыл на мгновение, а потом осторожно бросил пастилку в рот.
– Ага, я полагаю, что все эти уловки… можнооставить, а, сержант? Мы ведь не хотим делать посмешище… иззакона. Забирайте их, забирайте.
– Да, сэр.
– Однуминуту, сержант. Позвольте мне… это мое маленькое хобби.
– Сэр?
Из кармана длинного плаща Каченс достал пару довольно больших стальных штангенциркулей. Ваймс вздрогнул, когда капитан принялся измерять его голову, нос и длину бровей. Металлическая линейка коснулась его уха.
Каченс что‑то бормотал себе под нос, затем со щелчком захлопнул штангенциркули и сунул обратно в карман.
– Должен васпоздравить, сержант, – произнес он, – с преодолением ваших природных недостатков. Вы знаете, что у вас глаз серийного убийцы? Я никогда неошибаюсь в таких вещах.
– Нет, сэр. Не догадывался, сэр. Постараюсь не открывать его, сэр, – ответил Ваймс. Каченс даже не улыбнулся.
– Как бы то ни было, уверен, когда вы здесь освоитесь, то вы и капрал, кхе, Хомяк, оченьсильно поладите.
– Очень сильно. Да, сэр.
– Я вас… незадерживаю, сержант Киль.
Ваймс отдал честь. Каченс кивнул, резко развернулся, точно на вертеле, и пошел к зданию. Дергано, решил Ваймс. Этот человек ходил так же, как и говорил, с невероятным смешением скорости. Создавалось впечатление, будто он подвешен на веревочки; первые дюймы движения его руки были размыты, а потом она просто летела по инерции, пока, наконец, не встречалась с чем‑то, что должно было оказаться целью. Предложения произносились как смесь порывов и пауз. Для этого человека просто не существовало ритма.
Ваймс, не обращая внимания на разъяренного капрала, забрался на фургон.
– Разворачивай, младший констебль, – приказал он. – Ночи, Генри.
Стоило колесам застучать по мостовой, как Сэм с расширенными глазами повернулся к Ваймсу.
– Вы собирались с ним схлеснуться, так? – выпалил он. – Ведь так же, сержант?
– Следи за дорогой, младший констебль.
– Но ведь это был капитан Каченс! А когда вы сказали тому типу доказать, что он – Генри Хомяк, я думал, я опп… меня удар хватит! Вы ведь знали, что они не подпишут, так ведь, сержант? Потому что, если на листке бумаги сказано, что к ним кто‑то поступил, и если кто‑нибудь захочет узнать…
– Просто правь, младший констебль. – Но парень был прав. Неназываемые по какой‑то причине и любили, и боялись бумажной волокиты. Они, разумеется, увеличивали ее. Они записывали все. Но они не стремились появляться в чужих бумагах. Это их беспокоило.
– Мне даже не верится, что мы выбрались из этого, сержант!
Пожалуй, что нет, подумал Ваймс. Но у Каченса сейчас своих проблем хватает. Ему нет дела до какого‑то тупого сержанта.
Он повернулся и постучал по решетке.
– Прошу прощения за неудобства, дамы и господа, но, похоже, Неназываемые сегодня не принимают. Пожалуй, нам самим придется допросить вас. Мы не очень‑то знаем, как это делается, так что, надеюсь, мы не наделаем ошибок. Теперь, послушайте меня внимательно. Есть ли среди вас опасные заговорщики, собирающиеся свергнуть правительство?
Ответом ему стала угрюмая тишина.
– Ну, так что же? Я не собираюсь тратить на это всю ночь. Хочет ли кто‑нибудь свергнуть лорда Ветруна силой?
– Ну… нет? – раздался голос мисс Длань.
– А крючком?
– Я все слышу! – резко ответил другой женский голос.
– Никто? Жаль. Что ж, меня это устраивает. Младший констебль, тебя это устраивает?
– Э, да, сержант.
– В таком случае, мы высадим вас на обратном пути, и мой очаровательный помощник, младший констебль Ваймс, соберет с каждого, ну, по полдоллара за дорожные издержки, и каждый получит квитанцию. Благодарим за путешествие с нами и надеемся, вы выберете наш фургон при ваших будущих нарушениях комендантского часа.
Из‑за его спины донеслось потрясенное перешептывание. Не так все делалось в эти дни.
– Сержант, – позвал младший констебль Ваймс.
– Мда?
– У вас, правда, глаз серийного убийцы?
– Да, оставил его в другом костюме.
– Ха. – Некоторое время он молчал, а когда заговорил вновь, казалось, он придумал что‑то новое. – Э, сержант?
– Да, парень?
– Что такое двухпенсовая пышка, сержант?
– Это пончик с джемом. Разве твоя мама их не делает?
– Да, сержант. Сержант?
– Что, парень?
– Я просто думал, что это что‑то еще, сержант, – усмехнулся Сэм. – Что‑то… грубоватое.
– Век живи, век учись, младший констебль.
Через десять минут фургон уже был у здания стражи, и к тому времени Ваймс уже знал, что по городу ходят новые слухи. Юный Сэм уже пересказал события другим офицерам, когда они высаживали людей, и ведь никто не умеет сплетничать так, как полицейские. Они не любили Неназываемых. Как и любой мелкий преступник, стражник гордится, что есть такие глубины, до которых он ни за что не опустится. Должно же быть что‑то ниже тебя, даже если это всего лишь черви.
Рози Длань заперла дверь своей квартирки, и, прислонившись к ней, уставилась на Сандру.
– Кто он такой? – спросила Сандра, бросая свою корзину на стол. Внутри что‑то звякнуло. – Он на нашей стороне?
– Ты ведь слышала парней! – прикрикнула Рози. – Никаких взяток! А потом он тащит нас к этим ублюдкам и не передает! Я могла убить его! Я вытащила его из канавы, притащила к Моззи, чтоб он подлатал его, а он вдруг начинает играться в дурацкие игры!
– Да, а что такое двухпенсовая пышка? – радостно спросила Сандра.
Мисс длань задумалась. Сандра ей нравилась, да и деньги за аренду не мешали, но порой она думала а) стоит ли ей поговорить с девушкой или б) она просто очень хорошо воспитана. Рози склонялась ко второму, поскольку Сандра зарабатывала куда больше нее. Это было неудобно.
– Это пончик с джемом, – ответила она. – А теперь лучше бы спрятать…
Кто‑то постучал в дверь. Она затолкала Сандру за портьеру, взяла себя в руки и слегка приоткрыла дверь.
В прихожей стоял маленький старичок.
Все в нем безнадежно сползало вниз. Его серые усы, вероятно, принадлежали моржу или же ищейке, только что получившей очень неприятные вести. Плечи вяло поникли. Даже его лицо, казалось, проигрывало схватку с силой тяжести.
В руках он вертел кепку.
– Да? – произнесла Рози.
– Э, на вывеске написано «белошвейки», – пробормотал старичок. – И, ну, поскольку моя старушка умерла, сами понимаете, что к чему, я никогда не умел делать это сам.
И он одарил Рози взглядом, полным беспомощной застенчивости.
Она опустила взгляд на сумку у его ног и подняла ее. Внутри было полно очень чистых, но заношенных носок. В каждом были дырки на пятке и пальцах.
– Сандра, – позвала она, – кажется, это к тебе…
Было такое раннее утро, что «поздно ночью» еще даже не закончилось. На улицах клубился белый туман, и оставлял на рубашке Ваймса жемчужные капли. Ваймс собирался нарушить закон.
Если встать на крышу уборной за зданием штаба и опереться о водосточную трубу, то одно из верхних окон откроется, если толкнуть его ладонью в правильном месте.
Это было очень полезно, и Ваймс думал, не научить ли этому и юного Сэма. Каждый порядочный полицейский должен знать, как залезть в собственный штаб.
Тильден уже давно ушел домой, но Ваймс быстро обыскал его кабинет и к своему огромному удовольствию не нашел того, чего не ожидал увидеть. Внизу некоторые добросовестные офицеры заканчивали свою работу прежде, чем отправиться домой. Несколько минут он ждал в тени, пока в последний раз не хлопнет дверь, и не затихнут шаги. А потом спустился вниз в раздевалку.
Ему выдали ключ от его шкафчика, но он все же смазал петли маслом, прежде чем открыть его. Вообще‑то, он еще ничего не оставлял там, но, как бы то ни было, на полу лежал помятый мешок. Он поднял его…
Отлично, парни.
Внутри была серебряная чернильница капитана Тильдена.
Ваймс поднялся и посмотрел на шкафчики с вырезанными инициалами и случайными зарубками на дверях. Из кармана он вытащил маленький сверток черной ткани, найденный в шкафу с уликами. В сером свете заблестел набор отмычек. Ваймс не был таким уж умелым взломщиком, но эти дешевые, потертые замки не представлялись большой проблемой.
На самом деле, главной была проблема выбора.
А потом он ушел сквозь туман.
К своему ужасу он понял, что снова чувствует себя отлично. Это было предательством по отношению к Сибилле, и к будущей страже, и даже к его светлости сэру Сэмюэлю Ваймсу, который должен был думать о политике далеких стран, и о рабочих местах, и как поднять эту чертову лодку, которую постоянно топит Речной Патруль. И, да, он хотел вернуться назад, или вперед, или через, или еще как. Он, правда, хотел. Он даже чувствовал во рту привкус этого желания. Конечно, он хотел. Но он не мог, не сейчас, и он был здесь и, как сказал Лоуни, делал свою работу. А в настоящий момент она заключалась в том, чтобы выжить в игре Тупых Сволочей, а Ваймс все знал об этой игре, это уж точно. Он чувствовал дрожь предвкушения. Такова сущность зверя.
И так он шел по улице, углубившись в свои мысли, когда из сумрака аллеи на него набросились люди.
Первый получил ногой в живот, потому что зверь никогда не дерется честно. Ваймс сделал шаг в сторону и схватил второго. Он почувствовал, как по нагруднику скользнул нож, когда он опустил голову и с силой ударил человека по шлему.
Тот тихо сложился пополам и рухнул на булыжники.
Ваймс развернулся к первому человеку, который, согнувшись почти вдвое и хрипя, все‑таки держал нож и размахивал им перед собой, точно талисманом. Острие рисовало в воздухе неправильные восьмерки.
– Брось его, – сказал Ваймс. – Я не стану повторять дважды.
Со вздохом он вынул что‑то из заднего кармана. Вещица была узкой, из черной кожи, и наполненной внутри свинцом. Он запретил использовать их в новой страже, но знал, что некоторые офицеры все же достали их, а если он считал человека разумным, то притворялся, что не знает об этом. Иногда спор должен решаться очень быстро, а для этого существуют и гораздо худшие способы.
Он с особой осторожностью опустил дубинку на руку человека. Раздался вскрик, и нож упал на мостовую.
– Мы оставим твоего приятеля здесь, пусть поспит, – произнес он. – Но тебе лучше показаться врачу, Генри. Ты будешь тихо себя вести?
Несколько минут спустя доктор Лоуни открыл заднюю дверь и впустил Ваймсас переброшенным через плечо телом.
– Вы ведь всем помогаете, так? – спросил он.
– Без исключения, но…
– Этот из Неназываемых. Пытался меня убить. Его надо бы подлечить.
– Почему он без сознания? – спросил доктор. На нем был каучуковый передник и такие же ботинки.
– Не хотел лечиться.
Лоуни вздохнул и рукой, в которой держал швабру, указал Ваймсу на дверь.
– Несите его в операционную, – сказал он. – Боюсь, мне пока придется прибраться в приемной после мистера Сольцифероза.
– Почему, что с ним?
– Он взорвался.
Ваймс, внезапно сдержав свое природное любопытство, понес тело в святая святых доктора Лоуни. Там было иначе, чем припоминал Ваймс, хотя тогда он подмечал лишь детали. Внутри стоял стол и верстак, а вдоль стены высились полки с бутыльками. И ни одна не была похожа на остальные. В одной или двух что‑то плавало.
На другом стеллаже были инструменты.
– Когда я умру, – сказал Лоуни, осматривая пациента, – то пусть на мою могилу положат колокольчик, чтобы мне можно было не вставать, когда звонят люди. Положите его, прошу. Похоже на сотрясение мозга.
– Это я ударил его, – помог Ваймс.
– А руку тоже вы сломали?
– Точно.
– Очень аккуратно. Кости легко вправить и наложить гипс. Что‑то не так?
Ваймс все еще разглядывал инструменты.
– И вы используете все это? – спросил он.
– Да. Хотя некоторые лишь пробные модели, – ответил Лоуни, занимаясь пациентом.
– Ну, мне бы не хотелось, чтобы на мне использовали вот это, – и Ваймс поднял странный инструмент, похожий на пару лопаточек, соединенных веревкой.
– Сержант, то, что вы держите в руках, к вам неприменимо ни при каких обстоятельствах, – вздохнул доктор, не отрываясь от работы. – Они для… женщин.
– Для белошвеек? – Ваймс быстро положил плоскогубцы обратно.
– Эти? Нет, дамы ночи теперь стараются не прибегать к подобному. Наши встречи носят, скажем, предупредительный характер.
– Учите их пользоваться наперстком? – усмехнулся Ваймс.
– Да, просто удивительно, как можно использовать метафоры, а…
Ваймс снова поднял лопатки. Эти штуки вызывали смутную тревогу.
– Вы женаты, сержант? – спросил Лоуни. – Рози была права?
– Э… да. Моя жена, э, в другом месте. – Он поднял инструмент и со звоном уронил его.
– Что ж, тогда стоит сознать, что родить ребенка – это вам не орехи лущить.
– Черт, надеюсь, что нет!
– Хотя должен заметить, акушерки редко обращаются ко мне. Они считают, мужчина не должен встревать в то, чего не знает. С тем же успехом мы могли бы и в пещерах жить.
Лоуни взглянул на своего пациента.
– Как сказал основатель нашей профессии, философ Скептум: «мне заплатят?»
Ваймс исследовал содержимое кошелька, висевшего на ремне Генри.
– Шести долларов хватит? – спросил он.
– Почему Неназываемые напали на вас, сержант? Вы же полицейский.
– Я – да, но они – нет. Разве вы этого не знаете?
– Я лечил некоторых из их гостей, – сказал Лоуни, и Ваймс отметил про себя его осторожность. В этом городе слишком много знать было накладно. – Странные переломы, ожоги от воска… и все такое.
– Ну, этой ночью у нас с капитаном Каченсом произошла небольшая стычка, – в свою очередь ответил Ваймс, – и он был чертовски вежлив со мной, но, спорю на свои ботинки, он знал, что этот молодчик и его дружок последуют за мной. Это в его духе. Наверное, хотел посмотреть, что я стану делать.
– Вы не его одного интересуете, – улыбнулся Лоуни. – Я получил записку от Рози Длань, она хочет видеть вас. Ну, я думаю, она вас имела в виду. Точнее, она сказала «Эту неблагодарную сволочь».
– Я должен ей деньги, – вспомнил Ваймс, – но понятия не имею, сколько.
– Я тоже, – отозвался Лоуни, разглаживая гипс. – Она обычно называет цену заранее.
– Я говорю про плату за помощь, или как оно там называется!
– Да, я знаю. Боюсь, ничем не могу помочь.
Ваймс некоторое время смотрел за его работой, а потом спросил:
– Что‑нибудь знаете о мисс Баттий?
– О белошвейке? Она здесь недавно.
– И она действительно белошвейка?
– Давайте, во избежание путаницы, – вздохнул Лоуни, – назовем ее швеей. Она как‑то услышала, что в большом городе много работы для белошвейки, и произошла пара недоразумений, прежде чем ей объяснили, что имеется в виду. В результате одного из случаев, на той неделе, мне пришлось извлечь вязальный крючок из человеческого уха. А сейчас она просто живет с остальными девушками.
– Почему?
– Так она делает состояние, – объяснил доктор. – Разве вам никогда не случалось принимать гостиничную вывеску за истину? В городе живут дамы, над дверью которых значится что‑то вроде «Починим одежду, пока вы будете ждать» и кое‑кто, бывает, ошибается так же, как и Сандра. Здесь работает множество мужчин, чьи жены остались дома, и порой, у них появляются некоторые… желания. Как то: носить носки без дырок и рубашки со всеми пуговицами. Эта работа достается ей. Вообще‑то, в этом городе трудно найти хорошую швею. Они не хотят, чтобы их путали с, э, белошвейками.
– Мне просто интересно, почему она ходит по улицам после комендантского часа с огромной корзиной…
Лоуни пожал плечами.
– Тут уж я не знаю. Все, я закончил с ним. Было бы неплохо, если б он немного полежал спокойно. – Он осмотрел полки с бутылками. – Сколько времени он должен не двигаться?
– Вы и это можете?
– Разумеется. Это неприемлемо в медицинской практике Анк‑Морпорка, но, учитывая, что здесь принято бить человека по голове деревянным молотком, он, вероятно, останется в выигрыше.
– Нет, я имел в виду, что вы, врачи, не должны причинять людям вред?
– Только в случае обычной некомпетентности. Но я не против отключить его еще минут на двадцать. Конечно, если вы хотите огреть его дубинкой, я не буду вам препятствовать. У последнего гостя Каченса, которого я лечил, было свернуто несколько пальцев. Так что, если хотите оставить ему несколько синяков на память, я могу подсказать вам некоторые чрезвычайно чувствительные…
– Нет, спасибо. Я просто оттащу его подальше и оставлю на улице.
– И все?
– Нет. Потом… я распишусь на его чертовом гипсе. Так что он увидит это, когда очнется. И буквы будут чертовски большими, чтобы он не смог их стереть.
– Именно это я и называю чувствительной зоной, – усмехнулся Лоуни. – Вы занятный человек, сержант. Вы быстро наживаете себе врагов.
– Я никогда не интересовался шитьем, – вдруг произнес Ваймс, взваливая человека на плечо, – но что может быть в корзине швеи, как думаете?
– Ну, не знаю. Иголки, нитки, ножницы, шерсть… что‑то в этом роде, – ответил Моззи Лоуни.
– Не слишком тяжелые вещи?
– Не особо. А почему вы спрашиваете?
– Да нет, ничего, – отозвался Ваймс, запоминая это. – Просто мысль. Пойду, оставлю нашего дружка где‑нибудь, пока еще туман не ушел.
– Хорошо. Я приготовлю завтрак. Печень. Телячью.
Зверь помнит. В этот раз Ваймс спал крепко.
Он всегда предпочитал спать днем. Двадцать пять лет ночной работы оставили свой отпечаток. В темноте всегда было легче. Он знал, как стоять неподвижно, а этим немногие владеют, и как сливаться с тенью. Другими словами – как нести стражу и смотреть, оставаясь незамеченным.
Он помнил Найдувас Каченса. Многое из всего этого вошло в историю. Бунт произошел бы в любом случае, с ним или без него, но Каченс был последней каплей.
Он обучался в Школе Наемных Убийц, и его никогда бы не взяли в стражу. Он соображал слишком хорошо, чтобы быть копом. По крайней мере, слишком неправильно. Но он сумел произвести впечатление на Ветруна своими теориями, его приняли сержантом и тут же повысили до капитана. Ваймс никогда не интересовался, почему; может, офицерам не нравилось, что такой любезный джентльмен таскается по улицам с остальным отребьем. Кроме того, у него были слабые легкие, или что‑то в этом роде.
Ваймс не был против интеллекта. Кто угодно, достаточно смышленый, чтобы отпустить дверную ручку, мог в старые времена стать настоящим монстром, но чтобы тебя продвинули выше сержанта, нужно запастись мешком хитрости, уловок и уличной мудрости, что при плохом освещении могло сойти за «разум».
Но Каченс начал не с того. Он не смотрел вокруг, не учился и не решил однажды «Таковы люди, как нам с этим быть?». Нет, он сел и подумал: «Такими люди должны быть, как нам изменить их?». Да, это вполне нормально для священника, но не для полицейского, потому что терпеливый, педантичный способ управления в его голове свернулся на полицейские методы.
Взять хотя бы Закон Об Оружии. Оружие используется во многих преступлениях, решил Каченс, так что, если запретить его ношение, то снизится и уровень преступности.
Ваймс даже представил, как посреди ночи он сел в кровати и сам себя заключил в объятия, когда это ему приснилось. Конфискуйте оружие, и преступлений не станет. Это было разумно. Это бы даже сработало, если б было достаточно полицейских – допустим, трое на одного жителя.
Как ни странно, оружия сдали совсем немного. Лишь одна загвоздка каким‑то образом ускользнула от Каченса, а именно: преступники не подчиняются закону. Это, более или менее, главное требование. Им совершенно не важна безопасность улиц для кого‑либо, кроме них самих. И они не верили своему счастью. Все равно, что праздновать Страшдество каждый день.
Некоторые горожане, в общем‑то, обоснованно считали, что что‑то пошло не так, раз уж оружие могут носить только непослушные люди. И их арестовывали. Если обычного полисмена слишком часто пинают в пах, и если он подозревает, что его шефам на это наплевать, то, по понятным причинам, он старается арестовывать тех, кто не попытается избить его, особенно если они слегка заносчивы и носят более дорогие одежды, чем он может позволить себе. Количество арестов взмыло вверх, и Каченс был крайне этим доволен.
Стоит отметить, что некоторых арестовывали за ношение оружия после наступления темноты, но были и за нападение на стражу. Это ведь Нападение На Должностное Лицо Города, чудовищное и презренное преступление, гораздо серьезнее чем всякие там кражи.
Не то чтобы в городе царило беззаконие. В нем действовало множество законов. Просто было не слишком много возможностей не нарушать их. Каченс не понял простейшего принципа: арестовать преступника и, в несколько грубой манере, превратить его в честного человека. Вместо этого он брал честных людей и делал из них преступников. А стража, в целом, стала просто еще одной бандой.
А потом, когда все чертово варево начало закипать, он придумал антропометрию.
Плохие полицейские всегда находили свои способы дознания. В те старые деньки – ха, то есть сейчас – они включали в себя пальцеплюшки, молотки, маленькие заостренные щепки и, конечно же, обычный ящик стола, истинное благо для торопливого копа. Каченсу это было ненужно. Он мог узнать, виновны ли вы, лишь взглянув на ваши брови.
Он измерял людей. Штангенциркулем и стальной линейкой. И тихо записывал свои измерения и проводил некоторые расчеты, как, к примеру, разделить длину носа на окружность головы и умножить на расстояние между глаз. И таким образом он мог точно утверждать, что вы – лукавый, не заслуживающий доверия закоренелый преступник. А минут через двадцать, проведенных в обществе его подчиненных и менее изысканных инструментов допроса, его догадки, чаще всего, подтверждались.
Каждый в чем‑нибудь да виновен. Ваймс знал это. Любой коп знает это. Именно так ты поддерживаешь свой авторитет – любой человек, разговаривая с полицейским, в тайне боится, что вы можете прочесть виновность на его лбу. Конечно же, это не так. Но вы так же не должны тащить кого‑либо с улицы и дробить его пальцы молотком, чтобы узнать, в чем именно эта вина заключается.
Каченса в конце концов бы нашли лежащим мордой в пыли где‑нибудь на улице, если бы Ветрун не посчитал его полезным. Никто так не вынюхивал заговоры, как Каченс. И он стал главой Неназываемых, по сравнению с большинством из которых сержант Стук мог показаться Лучшим Полицейским Месяца. Ваймсу всегда было интересно, как он поддерживал свое руководство, но, может, головорезы каким‑то звериным чутьем угадывали в нем рассудок, который добрался до бандитизма длинными окольными путями и мог во имя какой‑нибудь причины придумать такие зверства, о которых беспричинность даже и не мечтала.
Нелегко жить в прошлом. Нельзя вздуть кого‑то за то, чем он занимается, или о чем мир узнает позже. Нельзя даже никого предупредить. Никогда не знаешь, что может изменить будущее, но, если он правильно понял, история, точно пружина, возвращается к первоначальной своей форме. Все, что можно делать, это лишь изменять маленькие, незначительные детали. С большими он просто ничего не мог поделать. Сирень скоро расцветет. Скоро начнется революция.
Ну… что‑то вроде революции. Хотя это не совсем верное слово. Будет основана Народная Республика Улицы Паточной Шахты (Правда! Справедливость! Свобода! Достойно оцененная Любовь! И Вареное Яйцо!), которая просуществует несколько часов. Странная свеча, что горела слишком быстро и погасла, точно фейерверк. А еще – обыск дома боли, и…
В любом случае… ты должен делать ту работу, которая перед тобой, как всегда поступают полицейские, лишенные воображения.
Он встал около часа пополудни. Лоуни закрылся в операционной, занимаясь чем‑то, что включало в себя громкие вскрики, которые были частью чего‑то еще. Ваймс постучал в дверь.
Через мгновение она приоткрылась. На лице доктора была повязка, а в руке – очень длинные щипцы.
– Да?
– Я ухожу, – сказал Ваймс. – Проблемы?
– Не слишком серьезные. Слойду Гаррису не повезло в картах. Пошел тузом.
– Это несчастливая карта?
– Да, если Большой Тони знает, что не сдавал ее тебе. Но я ее скоро вытащу. Если собираетесь кого‑то побить сегодня, постарайтесь сделать это до того, как я лягу спать, хорошо? Спасибо. – И Лоуни захлопнул дверь.
Ваймс кивнул древесине и вышел размять ноги и что‑нибудь поесть. Завтрак ждал его на лотке, висевшем на шее одного человека.
Довольно молодого человека, но что‑то в выражении его лица было точно как у крысы, ожидающей прямо за углом найти сыр, и за предыдущим, и перед ним, но, хотя в мире, оказывается, не так уж и много углов, за которыми встречается сыр, она просто уверена, что прямо за следующим углом ее поджидает сыр.
Ваймс уставился на продавца. Хотя, чему тут удивляться? Насколько он помнил, всегда был кто‑то, кто продавал чрезвычайно подозрительные химически переработанные свиные продукты. Он знал этого человека. Просто тот был… моложе.
Его лицо осветилось улыбкой при виде незнакомого человека. Продавец любил встречать людей, еще не пробовавших его пирожков.
– А, сержант… эй, а что значит эта маленькая корона?
– Караульный пристав, – объяснил Ваймс. – Это что‑то вроде «сержант со всеми потрохами».
– Что ж, сержант, могу я предложить вам особую булочку с сосиской? Никаких крыс? Сто процентов органики? Свинина побрита перед приготовлением?
А почему бы нет? подумал Ваймс. Его желудок, печень, почки и весь кишечник разом предоставили свои аргументы, но он все же порылся в кармане, выискивая мелочь.
– Сколько, мистер… э, – Ваймс вовремя опомнился и взглянул на имя на лотке, – Достабль?
– Четыре пенса, сержант.
– И ты себя без ножа режешь? – бодро добавил Ваймс.
– Простите? – озадачено переспросил Достабль.
– Я говорю, цена такая, что ты себя без ножа режешь, а?
– Себя режу…?
– Без ножа, – снова повторил Ваймс.
– А. – Достабль обдумал эту мысль. – Точно. Да. Именно. Вернее и не скажешь. Так что же, вы будете?
– Тут написано «Достабль Энтерпрайзез, Эст.», – прочел Ваймс. – Разве не должно быть указано, когда была основана компания?
– А должно? – Достабль посмотрел на свой лоток.
– Как давно ты торгуешь? – продолжал Ваймс, выбирая пирог.
– Дайте подумать… какой год сейчас?
– Э… Танцующего Пса, кажется.
– Значит, со вторника, – ответил Достабль. Его лицо просветлело. – Но это только начало, мистер. Только чтобы притереться. Через год или два я уже буду большим человеком в этом городе.
– Я верю, кивнул Ваймс. – Я, правда, верю.
Когда Ваймс двинулся прочь, Достабль опустил взгляд на лоток.
– Себя режу без ножа, себя режу без ножа, – бормотал он под нос, и фраза, казалось, понравилась ему. Но тут он присмотрелся к лотку и вдруг побледнел. – Сержант! – крикнул он. – Не ешьте этот пирог!
Ваймс остановился в нескольких ярдах от него, поднося пирог ко рту.
– С ним что‑то не так? – не понял он. – То есть, я хотел сказать, с ним что‑то совсем не так?
– Ничего! То есть… эти лучше!
Ваймс еще раз взглянул на лоток. Все они казались одинаковыми. Пироги Достабля довольно часто выглядят аппетитно. В этом и было их единственное достоинство.
– Я не вижу никакой разницы.
– Да, но она есть. – На лбу Достабля сверкали капельки пота. – Видите? На тесте вашего – маленький рисунок свиньи. А на всех других – сосиски? Я не хочу, чтобы вы думали, будто, ну, вы понимаете, я думаю, что вы свинья или что‑то в том же духе, так что, если вы вернете его, я с радостью дам вам, э, другой, этот неправильный, э, не то чтобы в нем что‑то не так, но, э, в нем свинина и прочее.
Ваймс посмотрел в его глаза. За тридцать лет продажи подобных органических пирогов Достаблю еще только предстоит научиться своей дружелюбной бесстрастности.
К ужасу парня Ваймс откусил полпирога.
В нем было все, что он ожидал, и ничего, что мог бы определить.
– Ням, – чмокнул он и, несколько сосредоточившись и глядя прямо на незадачливого продавца, доел пирог. – Пожалуй, можно сказать, что никто в мире не делает подобных пирогов, мистер Достабль.
– Вы все съели?
– А не стоило?
Облегчение исходило от человека, точно дым от пожара в лесу.
– Что? Нет! Отлично! Превосходно! Может, еще один? За полцены?
– Нет‑нет, одного вполне достаточно, – торопливо ответил Ваймс, отступая назад.
– Вы точно все съели?
– Именно так, разве нет?
– О, да. Точно. Разумеется!
– Что ж, мне пора идти, – бросил Ваймс, направляясь вниз по улице. – Буду ждать нашей новой встречи, когда у меня будут проблемы с аппетитом.
Скрывшись из виду, он побродил по лабиринту улочек, а потом шагнул в тень и вынул изо рта кусочек пирога, который было невозможно разжевать даже по стандартам пирога.
Обычно, если в Знаменитых Свиных Пирогах Достабля вдруг обнаруживалось что‑то очень твердое или хрустящее, было лишь два варианта: проглотить и надеяться на лучшее, или же выплюнуть это, предварительно закрыв глаза. Но Ваймс вытащил кусочек, зажатый между десной и щекой, который оказался сложенным клочком бумаги, заляпанным неподдающимися определению соками.
Он развернул его. Карандаш размыло, но все же можно было разобрать: Сегодня, Морфическая улица, 9 часов. Пароль: рыба‑меч.
Рыба‑меч? Это повсюду было паролем! Когда кто‑то хотел придумать слово, которое невозможно отгадать, то всегда выбирал именно рыбу‑меч. Одна из причуд человеческого разума.
Это объясняло растерянность. Заговор. Еще один чертов заговор, в городе, и без того переполненного ими. Должен ли он знать о заговорах? Но, как бы то ни было, он знал об этом. Морфическая улица. Известный Заговор Морфической улицы. Ха.
Он сунул скользкий клочок в карман и прислушался.
Кто‑то крался за ним. Поверх отдаленного уличного шума была пустота, наполненная осторожным дыханием. Волосы на затылке встали дыбом.
Он медленно достал дубинку.
Так, и что теперь? Он – коп, и кто‑то крадется за ним. Если они не полисмены, значит, это будет их вина (потому что он – коп). Если они копы, то они из людей Каченса и значит, тоже виноваты (потому что он лучше, чем они, впрочем как и что‑либо, плавающее в канаве), и поэтому не было ничего очевидно неправильного в том, чтобы подарить им кромешную тьму.
С другой стороны, воры, убийцы и люди Каченса, по всеобщему мнению, часто следили за людьми и делали это довольно умело, тогда как тот, кто шел за ним так льнул к стене, что можно было слышать, как он царапает камень. Значит, это был простой человек, задумавший что‑то и не желающий при этом получить несколько унций свинца за это (потому что Ваймс не хотел быть таким полисменом).
Он решил выйти из‑за угла и сказать:
– Ну?
На него уставился мальчик. Это должен был быть мальчик. Природа не настолько жестока, чтобы сотворить подобное с девочкой. Ни одна его черта не была более чем просто безобразной, но все вместе смотрелось гораздо хуже. А еще запах. Не то, чтобы он был плохим. Он просто был не вполне человеческим. В нем было что‑то от хорька.
– Э… – произнесло осунувшееся лицо. – Знаете что, мистер, вы просто скажите, куда вы идете, и я не буду следить за вами, хорошо? Стоит всего лишь пенни, и это – специальная цена. Некоторые платят мне гораздо больше, чтобы я не шел за ними.
Ваймс все еще смотрел на существо, одетое в слишком большой для него фрак, сверкающий от жира и позеленевший от времени, и цилиндр, на который когда‑то наступила лошадь. Но видимые черты были знакомы.
– О, нет… – простонал он. – Нет, нет, нет…
– Вы в порядке, мистер?
– Нет, нет, нет… о боги, но ведь это должно было случиться…
– Если хотите, я могу привести Моззи, мистер?
Ваймс обвиняюще ткнул в него пальцем.
– Ты Шнобби Шноббс, так?
Беспризорник попятился.
– Может быть. Ну и что? Это что, преступление? – он развернулся, но Ваймс успел схватить его за плечо.
– Кое‑кто может сказать и так. Ты Шнобби Шноббс, сын Маисы и Сконнера Шноббсов?
– Может быть, может быть! Но я ведь ничего не сделал, мистер!
Ваймс наклонился и заглянул в глаза, смотрящие на мир сквозь маску грязи.
– А как насчет стащить щетку, свистнуть шмотку, слямзить кафель, слить братве и смыться нафиг?
Шнобби озадачено нахмурился.
– А что значит «слямзить кафель»? – спросил он.
Ваймс одарил его таким же взглядом. Уличный жаргон сильно изменился за тридцать лет.
– Стянуть грифель… какую‑нибудь мелочь. Так?
– Не, нет, мистер. Это «стибрить соску», – расслабился Шнобби. – Но не плохо для новичка. Что такое масло ангелов?
Память выдала карточку.
– Взятка.
– А цаца?
– Это просто. Либо главный попрошайка, либо просто смазливый человек.
– Верно, но, спорим, вы не знаете, как обставить блоху.
И память вновь вынырнула из пыльного тайника. Подобное нелегко забыть.
– Боги, ты и это знаешь? Как не стыдно, в твоем‑то возрасте, – вздохнул Ваймс. – Это если ты продаешь старую клячу и хочешь, чтоб перед скупщиком она выглядела порезвее, то берешь свежий очищенный имбирь, поднимаешь кобыле хвост и засовываешь…
– Ого. – Шнобби был поражен. – Говорят, что вы быстро учитесь, и это точно. Вы могли даже родиться здесь.
– Почему ты идешь за мной, Шнобби Шноббс?
Беспризорник протянул грязную руку. Кое‑что никогда не меняется.
Ваймс достал шестипенсовик. Монетка сверкнула в ладони Шнобби, точно бриллиант в ухе трубочиста.
– Среди них была дама, – ухмыльнулся мальчишка. И снова вытянул руку.
– Черт, я дал тебе шесть пенсов, малыш, – зарычал Ваймс.
– Да, но мне нужно освежить…
Ваймс схватил за лацканы засаленного пиджака и, приподняв Шнобби, слегка удивился, поняв, что он практически ничего не весил.
Уличный беспризорник, подумал он. Вполне подходящее слово – колючее, скользкое и пахнущее гниющими водорослями. Но их ведь сотни в округе, пытаются соскрести с самого дна все, что могут, и, насколько помню, Шнобби был одним из самых ловких. И заслуживал столько же доверия, сколько и шоколадный молоток. Но ничего. С этим можно разобраться.
– Сколько будет стоить твоя работа, – спросил он, – на меня? Постоянно.
– У меня есть клиенты…
– Да, но именно я держу тебя одной рукой, так?
Шнобби обдумал это предложение, болтая огромными для него сапогами в футе над землей.
– Все время?
– Именно!
– Э… что‑нибудь, чтобы я смог каждый день любоваться на его светлость.
– Доллар? Забудь.
– Э… полдоллара?
– Нет. Доллар в неделю, и я не стану делать твою жизнь сущим кошмаром, Шнобби, а уж это, заверяю тебя, я знаю, как устроить.
Все еще болтая ногами в воздухе, Шнобби попытался это осмыслить.
– Значит… я буду вроде копа, так? – улыбнулся он.
– Вроде того.
– Подозреваемый Номер Один говорит, что копом быть хорошо, потому что можно стащить что‑нибудь и тебя не побьют.
– Это точно, – кивнул Ваймс.
– А еще он говорит, если кто‑то треснет тебя, то его можно отдубасить и бросить к Тетке, – продолжал Шнобби. – Когда‑нибудь я стану копом.
– Кто такой Подозреваемый Номер Один?
– Так наша мама зовет Сконнера, нашего отца. Э… оплата вперед, да? – с надеждой добавил он.
– А ты как думаешь?
– А. Ясно. Значит, нет?
– Верно. Но вот, что я тебе скажу… – Он опустил мальчика на землю. Легкий, как перышко, подумал он. – Ты пойдешь со мной.
В Анк‑Морпорке было полно мужчин, что останавливались в съемных жилищах. Любой, у кого была свободная комнатка, сдавал ее. А кроме штопки и шитья, что превращало мисс Баттий в одну из самых высокооплачиваемых белошвеек города, им нужно было кое‑что еще, что лучше всего получалось у женщин. Им нужна была кормежка.
В округе было огромное число заведений, подобных тому, к которому направился Ваймс. Здесь продавалась обычная еда для обычных людей. И не было никакого меню. Вы едите то, что ставится перед вами, и делаете это быстро, и рады это получить. Если же нет, то на ваше место найдется много других. Названия блюд звучали вроде Трущобный Студень, Вареные Угри, Брошенный Скузи, Мокрая Нелли, Тупичковый Пирог и Паточный Билли – нормальная сытная еда, что застревала в ребрах, так что было трудно подняться с места. Обычно в блюда добавляли много турнепса, даже если он не был предусмотрен рецептом.
Ваймс протолкался к стойке, таща за собой Шнобби. На дощечке мелом было написано: «Все, Что Сможете Съесть За 10 Пенсов В 10 Минут».
За прилавком у большого котла, в котором кипело что‑то серое и непонятное, стояла крупная женщина. Она одарила его оценивающим взглядом и посмотрела на рукав.
– Чем могу помочь, сержант? – произнесла она. – Что случилось с сержантом Стуком?
– Часто заходит?
– На обед и ужин. – А взгляд ее добавил: с добавкой, и никогда не платит.
Ваймс приподнял Шнобби.
– Видите его? – спросил он.
– Это обезьянка?
– Ха, ха, очень смешно, – пробормотал Шнобби, когда Ваймс опустил его.
– Он будет здесь есть, ежедневно, – сказал Ваймс. – Все, что сможет проглотить за десять пенсов.
– Вот как? А платить кто будет?
– Я. – Ваймс выложил на стол полдоллара. – Это за пять дней. Что у вас сегодня? Трущобный Студень? От этого у него волосы на груди расти будут, когда у него грудь появится. Дайте большую миску. Вы можете потерять на этой сделке.
Он подтолкнул Шнобби к скамье, поставил перед ним жирную чашку и сел напротив.
– Ты сказал, дама, – произнес он. – Не играй со мной, Шнобби.
– Я должен с кем‑нибудь делиться? – спросил тот, беря деревянную ложку.
– Все твое. Жуй тщательно. Потом я могу устроить тебе проверку, – отозвался Ваймс. – Женщина, ты сказал.
– Леди Мезероль, сержант, – невнятно проговорил Шнобби. Его рот был набит овощами и жиром. – Вздорная дамочка. Все зовут ее Мадам. Приехала из Генуи несколько месяцев назад.
– Когда она с тобой говорила?
– Этим утром, сержант.
– Что? Просто остановила тебя на улице?
– Э… У нас с ней что‑то вроде контракта, сержант.
Ваймс посмотрел в упор на него. Это действует лучше слов. Шнобби неуютно поежился.
– Дело в том, сержант… э, она поймала меня, когда я пытался стащить у нее какую‑то безделушку. Черт, сержант, у нее рука – что железо! Когда я очнулся, мы с ней побеседовали, и она сказала, что такой смышленый мальчишка, как я, может оказаться очень полезным, вроде уха на улице.
Ваймс ничего не ответил, но был поражен. Юный Шнобби был прирожденным карманником. Человек, который смог поймать его за руку, должен быть очень ловким. Он посмотрел еще строже.
– Ну, ладно, сержант, она сказала, что сдаст меня дневной страже, если я не соглашусь, – сознался Шнобби, – а если на тебя жалобу подает сноб, то тебя отправят прямиком к Тетке.
Черт, это точно, подумал Ваймс. Опять «свои законы».
– Я не хочу к Тетке, сержант. Там Сконнер.
А он часто ломает тебе руки, припомнил Ваймс.
– Так почему же такая дама интересуется мной, Шнобби? – произнес он вслух.
– Я не спрашивал. Я рассказал о вас, и о фургоне, и о Неназываемых, и обо всем прочем. Она сказала, что вы ее заинтриговали. А Рози Длань платит мне жалкий пенни в день, чтоб я посматривал за вами. А еще капрал Выззв с Цепной улицы, он платит мне полпенни, но что такое полпенни в наше время, так что я не слишком‑то слежу за вами на его счет. А, и еще младший капрал Коатс платит мне пенни.
– Почему?
– Не знаю. Он попросил меня этим утром. Пенни того стоит. – Шнобби шумно рыгнул. – Отрыжка лучше изжоги, а? За кем вы хотите, чтобы я следил?
– За мной, – ответил Ваймс. – Если ты сможешь найти для меня местечко в своем расписании.
– Вы хотите, чтобы я шел за вами?
– Нет, просто рассказывай мне, что про меня говорят. Присматривай, не следит ли за мной кто еще. Прикрывай меня со спины, вроде того.
– Ясно!
– Хорошо. Но есть еще кое‑что, Шнобби…
– Да, сержант? – отозвался Шнобби, продолжая работать ложкой.
– Верни мне блокнот, платок и четыре пенса, что ты стащил у меня из кармана, хорошо?
Шнобби раскрыл было рот, дабы опротестовать данное замечание, но тут же захлопнул его, заметив огонек в глазу Ваймса. И молча достал вещицы из своих ужасных карманов.
– Вот умница, – кивнул Ваймс, поднимаясь. – Полагаю, тебе не нужно объяснять, что будет, если ты еще раз опробуешь на мне этот старый приемчик, так ведь, Шнобби?
– Не нужно, сержант, – ответил Шнобби, опустив глаза.
– Хочешь еще? Наслаждайся. А мне пора на работу.
– Вы можете на меня положиться, сержант!
Как ни странно, думал Ваймс по дороге к штабу стражи, я действительно могу. Шнобби может стащить что угодно и увернуться от чего угодно, но он не плохой. Ему можно доверить жизнь, хотя нужно быть полным болваном, чтобы доверить ему доллар.
У уличного торговца он купил пакет Тонких Панателл Горлодера. Но, неся их по городу в этой бумажной пачке, не почувствовал себя лучше.
Внутри что‑то творилось. Стражники стояли отдельными группками. Сержант Стук заметил Ваймса и направился к нему.
– Вот какие дела, сэр. Вчера ночью к нам кто‑то вломился, – доложил он с легкой ухмылкой.
– Вот как? – удивился Ваймс. – И что же они украли?
– А я разве сказал, будто что‑то украдено, сэр? – невинно спросил сержант.
– Нет, не говорил, – отозвался Ваймс. – Я просто сразу перешел к тому, что называется выводом. Так они украли что‑нибудь или же просто вломились, чтобы оставить для нас коробку шоколада и маленькую корзиночку фруктов?
– Они украли серебряную чернильницу капитана, – проговорил Стук, не заметив сарказма. – И, я полагаю, это кто‑то из нас. Выломана была дверь наверху, но не главные двери. Должно быть, это сделал полисмен!
Ваймс был поражен такими точными экспериментальными выводами.
– О боги, полицейский – вор?
– Да, ужасная вещь, – искренне кивнул Стук. – Особенно после того, как вы показали вчера, что значит быть честным и все прочее. – Он бросил взгляд за спину Ваймса и выкрикнул. – Смирно! Равнение на офицера!
Тильден спускался по ступеням. Единственным звуком в комнате стали его нерешительные шаги.
– Ну, как, сержант? – спросил он.
– Ничего, сэр, – ответил Стук. – Я как раз рассказывал сержанту Килю, что у нас случилось.
– Знаете, на ней была гравировка, – скорбно продолжал Тильден. – Каждый в полку внес что‑то свое. Все это так… печально.
– Нужно быть настоящей скотиной, чтобы украсть подобное, а, сержант? – добавил Стук.
– Вне всяких сомнений, – кивнул Ваймс. – Вижу, вы все не плохо организовали, сержант. Вы все проверили?
– Все, кроме шкафчиков, – произнес Стук. – Мы не проводим обыски просто так. Но теперь мы все в сборе, и капитан Тильден здесь, чтобы проследить за всем, так что, хоть это и неприятно, но я прошу вас, капитан, дать разрешение на обыск.
– Да, да, если так надо, – отозвался Тильден. – Хотя мне это и не нравится. Это совершенно бесчестно.
– В таком случае, сэр, чтобы все было по честному, предлагаю, – начал Стук, – чтобы первыми обыскали нас, сержантов. Чтобы никто не усомнился в серьезности дела.
– Ладно вам, сержант, – Тильден слегка улыбнулся, – я не думаю, что вас можно подозревать.
– Нет, сэр, правила есть правила, – настаивал Стук. – Мы подадим хороший пример, так ведь, сержант Киль?
Ваймс пожал плечами. Стук ухмыльнулся, достал связку ключей и передал их младшему капралу Коатсу.
– Приступай, Нед, – произнес он. – Сперва, разумеется, мой.
Дверцу открыли. В шкафчике Стука был тот же сомнительный беспорядок, что и во всех шкафчиках повсюду, но в нем определенно не было никаких серебряных чернильниц. Иначе, они бы почернели всего за день.
– Хорошо. Прошу, Нед, теперь шкафчик сержанта Киля.
Дружеская улыбка Стука остановилась на Ваймсе, пока полисмен возился с замком. Ваймс, бледный точно известь, посмотрел на него, когда дверца со скрипом отворилась.
– О боги, что у нас там? – спросил Стук, даже не удосужившись взглянуть.
– Мешок, сержант, – ответил Коатс. – С чем‑то тяжелым.
– О боги, – повторил Стук, не сводя с Ваймса глаз. – Раскрой его, парень. Аккуратно. Мы ведь не хотим что‑нибудь повредить?
Послышалось шуршание мешковины, а потом:
– Э… это половинка кирпича, – доложил Нед.
– Что?
– Половинка кирпича, сэр.
– Я на дом коплю, – проговорил Ваймс. Послышались какие‑то смешки, но те, кто соображал побыстрее, вдруг забеспокоились.
Они знают, подумал Ваймс. Что ж, парни, добро пожаловать к Рулетке Ваймса. Вы крутанули колесо, так что теперь попытайтесь угадать, где окажется шарик…
– Ты уверен? – Стук повернулся к открытому шкафчику.
– Это всего лишь мешок, сержант, – повторил Нед. – И половинка кирпича.
– Может, есть потайная панель или что‑то еще? – в отчаянии спросил Стук.
– В мешке, сержант?
– Что ж, это были наши шкафчики, – вдруг вмешался Ваймс, потирая руки. – Кто следующий, сержант Стук? – Шарик все по кругу катается, и где он остановится – никто не догадается.
– Знаете, лично я считаю, капитан прав, не думаю, что это кто‑нибудь из… – начал было Стук, но тут же замолчал. Взглядом Ваймса можно было гвозди заколачивать.
– Полагаю, сержант, раз уж мы начали, то нужно довести дело до конца, – вмешался Тильден. – Только так и никак иначе.
Ваймс шагнул к Коатсу и протянул руку.
– Ключи, – потребовал он.
Коатс уставился на него.
– Ключи, младший капрал, – повторил Ваймс.
Он выхватил их из руки Коатса и повернулся к ряду шкафчиков.
– Итак, – произнес он. – Начнем с известного архипреступника младшего констебля Ваймса.
Двери открывались одна за другой. Пожалуй, их содержимое могло бы заинтересовать человека, изучающего запахи нестиранных вещей или то, что может вырасти на забытых носках, но серебряной чернильницы не оказалось ни в одном из них.
Хотя в шкафчике капрала Колона нашлись «Любофные Прыключения Молли Хлоппок». Ваймс уставился на грубые, грязные гравюры как на вновь обретенного друга. Он помнил эту книжицу; в страже она передавалась из рук в руки долгие годы, и в молодости он многому научился по иллюстрациям, хотя большая часть нарисованного оказалась неверной.
К счастью, капитан Тильден этого не видел, и Ваймс запихнул книжицу обратно на полку и кивнул покрасневшему Колону:
– Изучаешь теорию, а, Фред? Очень хорошо. Тяжело в учении – легко в бою.
А потом он, наконец, повернулся к шкафчику Коатса. Тот следил за ним, точно ястреб.
Поцарапанная дверца со скрипом открылась. Шеи вытянулись, чтобы заглянуть внутрь. Стопка старых блокнотов, гражданская одежда и маленький мешочек того, что, будучи вытащенным на пол, оказалось бельем для стирки.
– Удивлен? – спросил младший констебль.
В половину меньше тебя, подумал Ваймс.
Он подмигнул Коатсу и отвернулся.
– Могу я поговорить с вами в вашем кабинете, капитан?
– Да, сержант, думаю, что да, – ответил Тильден, оглядываясь по сторонам. – О боги…
Ваймс позволил человеку забраться по ступенькам, потом последовал за ним и тактично закрыл дверь в кабинет.
– Итак, сержант? – вздохнул Тильден, рухнув в кресло.
– Вы везде посмотрели, сэр?
– Разумеется!
– Я хотел сказать, сэр, может, вы убрали ее в ящик стола? Или в сейф?
– Разумеется, нет! Иногда я запираю ее в сейфе на выходные, но я… уверен, что не делал этого прошлой ночью.
Ваймс уловил едва заметное сомнение. Ему не стоило этого делать, он знал. Тильдену было под семьдесят. А в этом возрасте человек относится к памяти как к неточному путеводителю по происшедшим событиям.
– Я знаю, сэр, когда у занятого человека забот становится еще больше, он может делать то, что потом просто вылетит у него из головы, – произнес он. Я и сам могу, добавил он про себя. Могу положить ключи в совершенно пустой комнате и не найти их через тридцать секунд.
– У нас у всех была трудная неделя, – добавил он, зная, что Тильден частенько засыпал днем, пока Снути не начинал громко покашливать, прежде чем войти к нему с чашкой какао.
– Да, это так, – согласился Тильден, в отчаянии отводя глаза.
– И вся эта затея с комендантским часом. Очень… тревожит. Я бы забыл где‑нибудь свою голову, если б она не крепилась к шее, что?
Он повернулся и взглянул на зеленый сейф.
– Он у меня всего пару месяцев, – пробормотал он. – Думаю, я… отвернитесь, сержант, прошу вас. Может, все разрешится.
Ваймс любезно повернулся спиной к нему. Раздались какие‑то щелчки, скрип, а потом – глубокий вздох.
Тильден поднялся на ноги, держа чернильницу в руках.
– Похоже, я свалял дурака, сержант, – сказал он.
Нет, это я выставил тебя дураком, подумал Ваймс, искренне надеясь, что это не так. Я собирался подбросить ее Коатсу, но не смог…
… только не после того, что там нашел.
– Знаете, что, сэр, – предложил он, – мы можем сказать, что это была, в некотором роде, проверка.
– Я не опускаюсь до лжи, Киль! – возмутился капитан, но добавил: – Хотя я ценю ваше предложение. В любом случае, я уже не так молод, как раньше. Пожалуй, пора уйти в отставку, – он вздохнул. – Должен сказать, я уже давно подумываю над этим.
– О, не говорите так, сэр, – произнес Ваймс, гораздо бодрее, чем чувствовал себя. – Я не могу себе этого представить.
– Да, полагаю, мне стоит подумать над этим, – пробормотал Тильден, возвращаясь к своему столу. – Сержант, вы в курсе, что кое‑кто считает вас шпионом?
– Чьим? – спросил Ваймс, размышляя о том, что Мордач приносит сюда помимо какао.
– Лорда Ветруна, полагаю, – ответил Тильден.
– Что ж, мы все работаем на него. Но я не отчитываюсь ни перед кем, кроме вас, если вы это хотели узнать.
Тильден взглянул на него и печально покачал головой.
– Шпион вы или нет, Киль, но я скажу вам, что некоторые приказы, что мы получаем последнее время… не продуманы до конца, полагаю, что?
Он одарил Ваймса таким взглядом, будто призывал его тут же достать раскаленные докрасна пальцеплюшки.
Ваймс видел, что признание того, что похищения, пытки и заговоры, делающие из честных граждан преступников, не были приемлемой политикой правительства, многого стоило старику. Тильден не был обучен думать подобным образом. Он уходил под флагом Анк‑Морпорка сражаться с сыроедами Щеботана или с клатчскими Джонни, или любым другим врагом, выбранным теми, кто стоял в самом начале цепочки командующих, и никогда не задумывался о Натянутости причины, потому как подобные мысли могли притормозить солдата.
Тильден вырос, зная, что люди наверху – правы. Именно поэтому они и наверху. Он не обладал достаточным словарным запасом, чтобы думать, как предатель, потому что только предатели думают подобным образом.
– Я не так долго здесь, чтобы говорить об этом, – отозвался Ваймс. – Я не знаю, как тут дела обстоят.
– Не так, как прежде, – пробормотал Тильден.
– Как скажете, сэр.
– Мордач говорит, вы хорошо знаете окрестности, сержант. Для человека, который в городе недавно.
На конце этого предложения был крючок, но Тильден не был искусным рыболовом.
– Одно местечко весьма похоже на любое другое, сэр, – ответил Ваймс. – И, разумеется, я бывал в городе и раньше.
– Разумеется. Разумеется, – заторопился Тильден. – Что ж… благодарю вас, сержант. Вы могли бы, э, объяснить все людям?
– Да, сэр. Конечно.
Ваймс осторожно закрыл за собой дверь и стал спускаться вниз, перешагивая через ступеньку. Стражники, стоявшие внизу, едва пошевелились. Он хлопнул в ладоши, точно школьный учитель.
– Давайте, давайте, пора в патрули! Живо! Сержант Стук – на два слова во двор, прошу!
Ваймс не стал дожидаться, пойдет ли тот за ним. Он просто вышел на улицу на встречу вечернему солнцу, прислонился к стене и стал ждать.
Десять лет назад он бы – точнее, десять лет назад, будь он трезв, он бы преподал Стуку пару уроков, чтобы объяснить, кто тут главный. Таков был обычай. Склоки между стражниками не были так уж редки, когда Ваймс был констеблем. Но сержанту Килю это не подойдет.
Стук вышел наружу, подстегиваемый безумной ужасающей бравадой.
Когда Ваймс поднял руку, он аж вздрогнул.
– Сигару? – предложил Ваймс.
– Э…
– Я не пью, – добавил Ваймс. – Но ты можешь стрельнуть хорошую сигару.
– Я… э… не курю, – пробормотал Стук. – А эта чернильница…
– Знаешь, он, оказывается, положил ее в сейф, – улыбнулся Ваймс.
– Правда?
– А потом просто забыл об этом, – закончил он. – Со всеми бывает, Винсбор. Разум человека начинает пошаливать, и он порой не может с точностью сказать, что он сделал.
Ваймс все еще улыбался. Это действовало также, как и хорошие удары. Кроме того, он назвал Стука его настоящим именем. Тот никогда не пользовался им на людях, боясь паники, которую оно может вызвать.
– Просто хотел, чтобы ты об этом больше не беспокоился, – добавил Ваймс.
Сержант Винсбор Стук неловко переступил с ноги на ногу. Он не был уверен, избавился ли от чего‑то или же просто завяз еще глубже.
– Расскажи мне о младшем капрале Коатсе.
Лицо Стука на мгновение приняло выражение мучительных расчетов. А потом он склонился к своей обычной политике: если ты думаешь, что за тобой по пятам бегут волки, сбрось кого‑нибудь с саней.
– Нед, сэр? – переспросил он. – Отличный стражник, конечно же, хорошо делает свою работу – но, между нами, все же хитер.
– Почему? И ты можешь не звать меня «сэром», Винсбор. Не здесь.
– Он считает, что Джек так же хорош, как и его хозяин, если вы меня понимаете. Считает, что он не лучше всех остальных. Можно сказать, он смутьян.
– Казарменный адвокат?
– Да, вроде того.
– Сочувствует повстанцам?
Стук невинно поднял глаза.
– Возможно, сэр. Хотя мне не хотелось бы, чтобы у него были неприятности.
Ты считаешь меня шпионом Неназываемых, подумал Ваймс. И ты отдаешь мне Коатса. А не так давно ты продвинул его по службе. Мелкий слизняк.
– Значит, за ним стоит присматривать? – добавил он вслух.
– Да, сэр.
– Интересно, – произнес Ваймс это вечно тревожащее неуверенных в себе людей слово. Вне сомнений, оно тревожило Стука, и Ваймс подумал: боги, наверное, именно так всегда чувствует Ветинари…
– Мы, э, идем в Порванный Барабан после смены, – проговорил Стук. – Он открыт целый сутки. Может вы…
– Я не пью, – отрезал Ваймс.
– А. Да. Вы говорили.
– А сейчас мне лучше бы забрать юного Сэма в патруль. Было приятно поговорить с тобой, Винсбор.
И он прошел мимо, стараясь не обернуться. Сэм все еще ждал его в главном офисе, но тут же проснулся, как только Ваймс пронесся мимо.
– Слушайте‑ка, а что это там за юбка со стариком Фолли?
Старосты подняли глаза. На верхней площадке в самом конце шумного зала доктор Фоллет, глава Гильдии Убийц и занимающий должность директора Школы Гильдии, оживленно беседовал с самой настоящей леди. Ее яркое пурпурное платье казалось вспышкой цвета в огромной комнате, где преобладали черные тона, а элегантная белизна волос сияла в темноте, точно маяк.
Это ведь Гильдия Убийц. Здесь носят черное. Ночь темна, и нужно быть подобным ей. И к тому же, черный цвет обладает таким стилем, а наемный убийца без стиля, по всеобщему согласию, это всего лишь высокомерный высокооплачиваемый головорез.
Старостам было больше восемнадцати и потому они могли посещать те районы города, о которых парни помоложе даже знать не должны были. Их лица уже не обсыпало прыщами от одного вида женщины. Теперь их глаза сузились. Большинство из них уже поняли, что мир – это всего лишь устрица, которую можно открыть золотом, если сталь уже не помогала.
– Может, из родителей кто, – предположил один.
– И кто же у нас такой счастливчик?
– Я знаю, кто она, – произнес «Людо» Людорам, староста факультета Гадюк. – Я слышал, как кое‑кто из учителей говорил о ней. Мадам Роберта Мезероль. Купила старый дом на Легкой улице. Говорят, она сделала огромное состояние в Генуе и хочет теперь остаться здесь. Подумывает, куда бы вложить деньги.
– Мадам? – переспросил Низз. – Это простое почтение или описание работы?
– В Генуе? Может, и то и другое, – ко всеобщему веселью бросил кто‑то.
– Фолли подпаивает ее шампанским, – добавил Низз. – Уже третья бутылка. О чем им говорить?
– О политике, – ответил Людо. – Все знают, что Ветрун не собирается заставить себя уважать, так что это свалят на нас. А Фолли и без того недоволен, потому что мы уже потеряли троих. Ветрун довольно хитер. Там повсюду охранники да солдаты.
– Ветрун просто скотина, – бросил Низз.
– Да, Низз. Ты всех называешь скотами, – спокойно отозвался Людо.
– Ну, так ведь и есть.
Низз повернулся к столу, и некое движение – или, точнее, его отсутствие – обратило на себя его внимание. У дальнего конца молодой убийца читал книгу, устроив ее на подставке перед тарелкой. Он сосредоточился на ней, держа пустую вилку на полпути ко рту.
Подмигнув остальным, Низз выбрал яблоко, украдкой отвел руку назад и бросил его со злобной точностью.
Вилка дернулась, точно язык змеи, и пронзила яблоко прямо в воздухе.
Читающий перевернул страницу. А потом, не отрывая глаз от книги, поднес вилку ко рту и откусил яблоко.
Остальные повернулись к Низзу, и даже раздалась пара смешков. Молодой человек нахмурил брови. Попытка нападения провалилась, и он вынужден был теперь обратиться к уничтожающему остроумию, которое у него явно отсутствовало.
– Ты самый настоящий скот, Собачатник, – произнес он.
– Да, Низз, – спокойно ответил юноша, не отрывая глаз от страницы.
– Когда ты собираешься сдать хоть какой‑нибудь нормальный экзамен, Собачатник?
– Не могу знать, Низз.
– Никогда никого не убивал, а, Собачатник?
– Вероятно, нет, Низз. – Он перевернул страницу. Этот тихий звук разозлил Низза еще больше.
– Что это ты там такое читаешь? – рявкнул он. – Робертсон, покажи мне, что там Собачатник читает? Давай, передай сюда.
Парнишка, сидевший рядом с известным на данный момент как Собачатник, схватил книгу и бросил ее через стол.
Читавший вздохнул и откинулся назад, пока Низз листал страницы.
– Вы только гляньте‑ка, – усмехнулся он. – Собачатник читает книжку с картинками. – Он открыл ее снова. – Сам ее красками раскрасил, а, Собачатник?
Бывший читатель уставился в потолок.
– Нет, Низз. Она раскрашена вручную мисс Эмилией Джейн, сестрой лорда Винстэнли Гревил‑Пайп, автора этой книги. Так написано на титульном листе, если ты не заметил.
– А вот и миленький рисуночек тигра, – продолжал Низз. – Почему ты рассматриваешь картинки, а, Собачатник?
– Потому что у лорда Винстэнли есть некоторые интересные идеи об искусстве маскировки, Низз, – ответил читатель.
– Чего? Черно‑рыжий тигр среди зеленых деревьев? – Низз грубо листал книгу. – Огромная рыжая обезьяна в зеленом лесу? Черно‑белая зебра в желтой траве? Это что, руководство как этого делать не следует?
И снова раздались смешки, но они были тут же подавлены. У Низза были друзья, потому что он был знатен и богат, но порой его присутствие вызывало неудобство.
– Вообще‑то, лорд Винстэнли выдвигает интересные предположения как действовать в момент опасности по наитию…
– Это книга – собственность Гильдии, Собачатник? – перебил его Низз.
– Нет, Низз. Она была выгравирована по частному заказу несколько лет назад, а мне посчастливилось отыскать копию…
Низз выпрямил руку. Книга полетела так, что парни помладше бросились врассыпную, и упала в камин. Обедающие за верхними столами осмотрелись вокруг, но потом отвернулись, не найдя ничего интересного. Пламя разгорелось. На какое‑то мгновение тигр ярко вспыхнул огнем.
– Редкая книга была, а? – ухмыльнулся Низз.
– Полагаю, ее можно назвать теперь несуществующей, – отозвался Собачатник. – Это была единственная копия. Даже граверные пластины были расплавлены.
– Ты что, никогда ни о чем не жалеешь, Собачатник?
– О, да, Низз, – отозвался читатель. Он отодвинул стул и встал. – А сегодня, полагаю, я лягу пораньше. – Он кивнул сидевшим за столом. – Доброй ночи, Низз, джентльмены.
– Ты самый настоящий скот, Ветинари.
– Как ты и говорил, Низз.
Ваймсу легче думалось, когда он ходил. Это успокаивало его и приводило мысли в порядок.
Помимо комендантского часа и охраны ворот, ночной страже было, в общем‑то, нечего делать. Отчасти, из‑за ее некомпетентности, а отчасти потому, что никто иного и не ожидал. Они медленно ходили по улицам, предоставляя любой опасности достаточно времени, чтобы уйти прочь или просто раствориться в тенях, а потом звонили в колокольчик, оповещая уснувший мир, или же хотя бы спящую его часть, что все, несмотря ни на что, в порядке. И они отважно хватали самых спокойных пьяниц и добрейших из заблудившихся животных.
Они считают меня шпионом Ветруна? думал Ваймс. В страже на улице Паточной Шахты? Это все равно что за тестом шпионить.
Ваймс наотрез отказался носить колокольчик. Юный Сэм получил более легкий, но, несмотря на четкие указания Ваймса, обвязал язычок тряпкой, заглушив его таким образом.
– Фургон сегодня будет, сержант? – спросил Сэм. Сумерки медленно переходили в ночь.
– Да. Его поведут Колон и Вадди.
– Они поедут на Цепную улицу?
– Нет, – ответил Ваймс. – Я приказал привезти всех в штаб стражи, а Мордач соберет с них по полдоллара и запишет имена и адреса. Возможно, мы устроим лотерею.
– У нас будут неприятности, сержант.
– Комендантский час нужен лишь для того, чтобы попугать людей. Он не имеет большого значения.
– Наша мама говорит, что скоро начнутся неприятности, – продолжал Сэм. – Она слышала это в рыбной лавке сегодня. Все говорят, что следующим будет Капканс. Он слушает людей.
– Да, точно, – отозвался Ваймс. А я слушаю гром. Но ничего с этим не делаю.
– Наша мама говорит, что каждый будет обладать правом голоса, когда Капканс станет патрицием, – добавил Сэм.
– Не лишись своего сейчас, парень.
– Придет день, когда разгневанные люди восстанут и скинут свои оковы, так продавец сказал, – произнес Сэм.
Если бы я был шпионом Каченса, этого продавца уже бы давно выпотрошили, подумал Ваймс. Да, наша мама истинный революционер.
Он подумывал, не преподать ли этому идиоту пару уроков по основам политики. Об этом всегда мечтаешь, так ведь? «Хотел бы я знать тогда то, что знаю сейчас»? Но, становясь старше, начинаешь понимать, что сейчас ты не такой, каким был тогда. Тогда ты был настоящим кретином. Тогда ты был тем, чем должен был быть, чтобы пройти весь тернистый путь до тебя сейчас, а одним из ухабов на этом пути был присущий тебе юношеский кретинизм.
Гораздо лучше мечтать, обеспечивая себе здоровый сон, о том, чтобы не знать сейчас того, чего не знал тогда.
– А чем занимается твой отец? – спросил он, как будто бы не зная.
– Он давно уже оставил нас, сержант, – отозвался Сэм. – Когда я был еще совсем маленьким. Наша мама говорит, его телега сбила, когда он переходил дорогу.
Да, она была первой среди врунов.
– Жаль слышать такое, – сказал он вслух.
– Э, наша мама приглашает вас зайти к нам на чай, чтобы вы не чувствовали себя одиноким в незнакомом городе, сержант.
– Хочешь, я тебе открою один секрет, парень?
– Да, сержант, я многому учусь.
– Младшие констебли не приглашают своих сержантов на чай. Не спрашивай, почему. Это одна из тех вещей, что никогда не происходит.
– Вы не знаете нашу маму, сержант.
Ваймс закашлялся.
– Все мамы одинаковы, младший констебль. Им не нравится, когда мужчина справляется самостоятельно, чтобы так не повелось и дальше.
Кроме того, я знаю, что последние десять лет она провела на кладбище Мелких Богов. Я скорее положу руку на стол и дам Каченсу молоток, чем пойду на Заводильную улицу.
– Ну, – произнес Сэм, – она обещала приготовить для вас Увеселяющий Пудинг, сержант. У нашей мамы он отлично получается.
Лучше всех, подумал Ваймс, уставившись вдаль. О боги. Лучше просто некуда. Никто никогда не готовил его лучше.
– Было бы… очень мило с ее стороны, – наконец выговорил он.
– Сержант, – через какое‑то время обратился Сэм, – почему мы патрулируем Морфическую улицу? Это же не наш участок.
– Я поменял участки. Мне нужно увидеть большую часть города, – ответил он.
– На Морфической улице почти не на что смотреть, сержант
Ваймс всмотрелся в тени.
– Ну, не знаю, – возразил он. – Просто удивительно, что можно увидеть, если хорошо посмотреть. – Он подтолкнул Сэма к дверному проему. – Говори шепотом, парень, – прошипел он. – А теперь взгляни на дом напротив. Видишь ту дверь, где тени больше?
– Да, сержант.
– Почему там темнее, как думаешь?
– Не знаю, сержант.
– Это потому, что там стоит кто‑то в черной одежде. Так что мы пройдем немного дальше, потом развернемся и пойдем обратно за угол. Мы возвращаемся на пост, как послушные мальчики, потому что наше какао уже остывает, понял?
– Так точно, сержант.
Они завернули за угол и прошли довольно далеко по улице, чтобы шаги затихли естественным образом.
– Ладно, так вполне достаточно, – произнес Ваймс.
Надо отдать Сэму должное, подумал он, парень умеет стоять неподвижно. Но его предстоит научить еще и сливаться с тенью, чтобы можно было практически исчезнуть из виду в пасмурный день. Учил ли его Киль этому? В определенном возрасте памяти доверять уже нельзя…
Городские часы пробили три четверти часа.
– Когда начинается комендантский час? – прошептал Ваймс.
– В девять, сержант.
– Значит, сейчас около того.
– Нет, только без четверти девять, сержант.
– Что ж, мне понадобится несколько минут, чтобы вернуться. Ты должен будешь прокрасться за мной и ждать за углом. Когда начнется, выбегай и звони в свой колокольчик.
– Когда что начнется? Сержант?
Но Ваймс уже бесшумно скользил по дороге. Он сделал заметку, что должен Мордачу доллар. Сандалии были точно перчатки для ног.
На пересечении горели факелы, лишая ночного зрения любого, кто смотрел в ту сторону. Ваймс шагнул в полутень вокруг них и заскользил вдоль здания, пока не добрался до двери. И тогда он выскочил вперед и закричал.
– Вот ты и попался, дружок!
– ! ‑ отозвалась тень
– А вот ругаться не стоит, сэр, я бы не хотел, чтобы мой юный младший констебль слышал подобные слова!
За его спиной уже бежал младший констебль Сэм Ваймс, звоня в колокольчик и крича «Девять часов и ничего не в порядке!» Но Ваймс слышал и другие звуки, вроде хлопанья дверей и быстро удаляющихся шагов.
– Ты, чертов дурак! – выкрикнула борющаяся фигура. – Что, черт возьми, ты тут делаешь! – Он толкнул Ваймса, но тот все же сумел удержать его.
– Сэр, а это считается нападением на офицера стражи, – отозвался Ваймс.
– Я тоже офицер стражи, дубье ты стоеросовое! С Цепной улицы!
– А где твоя униформа?
– Мы не носим форму!
– Ну а значок?
– У нас нет значков!
– Тогда я не знаю, почему я не должен считать тебя вором, сэр. Ты хотел вломиться вон в тот дом, – продолжал Ваймс, наслаждаясь ролью большого твердолобого и совершенно неколебимого копа. – Мы тебя видели.
– Там должно было быть собрание опасных анархистов!
– А это что за религия? – Ваймс похлопал человека по поясу. – О боги, а это что у нас тут? Какой скверный кинжал. Видишь это, младший констебль? Это, несомненно, оружие! Запрещенное законом! А ношение после темноты еще более незаконно! И это припрятанное оружие!
– Что значит «припрятанное»? – выкрикнул его пленник. – Он был в гребанных ножнах!
– Гроб… а? Уже использовал его, да, сэр? – переспросил Ваймс. Он опустил руку в карман черного плаща человека. – А… это что? Маленький бархатный сверточек с, полагаю, полным набором отмычек? Это называется Хорошо Подготовиться к Краже со Взломом.
– Они не мои и ты это прекрасно знаешь! – крикнул человек.
– Ты уверен, сэр? – не поверил Ваймс.
– Да! Потому что мои во внутреннем кармане, ублюдок!
– А это – Использование Языка, чтобы вызвать Нарушение Спокойствия.
– Чего? Вы, идиоты, спугнули всех! Кто тут оскорбится?
– Ну, могу и я. А мне кажется, тебе бы этого не хотелось, сэр.
– А, так ты, стало быть, тот тупой сержант, о котором нам говорили, так? – прорычал мужчина. – Слишком туп, чтобы понять, что происходит, да? Что ж. Сейчас я объясню, мистер…
Он вырвался из рук Ваймса, и тут же во мраке раздалась пара скользнувших металлических звуков. Запястные ножи, подумал Ваймс. Даже наемные убийцы считают их оружием для идиотов.
Он отступил на пару шагов, а человек, пританцовывая, наступал на него, размахивая ножами.
– Ничего не можешь придумать в ответ на это, а, чернь?
К собственному ужасу за спиной человека Ваймс увидел фигуру Сэма, медленно поднимающего колокольчик.
– Не бей его! – крикнул он и пнул ногой, когда человек повернул голову.
– Если собираешься драться – дерись, – сказал он упавшему человеку. – Если хочешь говорить – говори. Но не пытайся делать это одновременно. А сейчас я предостерег бы тебя от каких‑либо действий.
– Я мог бы запросто уложить его, сержант, – жаловался Сэм, пока Ваймс достал наручники и опустился на колено. – Я, правда, мог.
– Травмы головы могут быть смертельны, младший констебль. А мы служим на благо общества.
– Но вы ведь пнули его в пах, сержант!
Потому что я не хочу, чтобы ты пострадал, подумал Ваймс, застегивая наручники. Это значит, ты не должен бить их по голове. Ты должен стоять в сторонке, как незаметный подручный. Именно так и уцелеешь, именно так, и я тоже, наверное.
– Ты не должен драться так, как от тебя хотят, – сказал он вслух, приподнимая человека на плечи. – Помоги‑ка мне… вооот так. Все, я его держу. Веди, парень.
– Обратно в штаб стражи? – спросил Сэм. – Вы арестовываете Неназываемого?
– Да. Я лишь надеюсь, мы встретим кого‑нибудь из наших по дороге. Пусть это будет тебе уроком, парень. Нет никаких правил. Только не в том случае, когда в ход идут ножи. Ты сбиваешь его с ног, по возможности тихо и стараясь не поранить его, но сбиваешь на землю. Он идет на тебя с ножом, ты бьешь его дубинкой по руке. Он идет с кулаками, ты бьешь коленом, или ботинком, или шлемом. Твоя задача – сохранить мир. И ты возвращаешь мир настолько быстро, насколько можешь.
– Да, сэр. Но будут проблемы, сержант.
– Чистый арест. Даже копы должны повиноваться закону, каким бы он ни был…
– Да, сержант, но я хотел сказать, что проблемы начнутся прямо сейчас, сержант.
Они не дошли и до конца улицы, как появилось несколько фигур. Они выглядели как люди с вполне определенной задачей; было что‑то в том, как они стояли у дороги, и, разумеется, случайный блеск оружия тоже давал определенные намеки. Маленькие дверки темных фонарей раскрывались со щелчком.
Конечно же, он не был один, ругал себя Ваймс. Его задачей было лишь следить за домом, а когда все зайдут – подозвать остальных. Их, должно быть, с дюжину. Да из нас котлету сделают!
– Что делать будем, сержант? – прошептал Сэм.
– Звони в свой колокольчик.
– Но они заметили нас!
– Звони в этот чертов колокольчик, хорошо? И продолжай идти! И звони, не переставая!
Неназываемые расступились, а Ваймс, подходя к ним, заметил несколько фигур в тупиках улиц позади него. Именно так все и будет. Они станут действовать точно как те грабители на Лепешечной улице и будут вежливо беседовать, говоря взглядом, эй, наши дружки прямо за твоей спиной, и мы знаем, что ты это знаешь, и нам нравится смотреть, как ты притворяешься, что это всего лишь дружеская беседа, зная, что в любой момент можешь получить по почкам. Мы чувствуем твою боль. И нам это нравится…
Он остановился. А иначе бы врезался в кого‑нибудь. По всей улице люди, разбуженные колокольчиком, открывали окна и двери.
– Добрый вечер, – произнес он.
– Добрый вечер, ваша светлость, – раздался голос. – Приятно встретить старого друга?
Ваймс застонал. Самое худшее, что могло случиться, все же произошло.
– Карцер?
– Точнее, сержант Карцер. Забавно, как все обернулось, а? Из меня, оказывается, вышел неплохой коп, хаха. Мне выдали новый костюм, меч и двадцать пять долларов в месяц, так‑то. Парни, именно о нем я вам и рассказывал.
– Почему ты зовешь его «ваша светлость», сержант? – спросила одна из темных фигур.
Карцер не отрывал взгляда от лица Ваймса.
– Это шутка. Там, откуда мы с ним прибыли, все звали его герцогом, – ответил он. Ваймс заметил, как он опустил руку в карман. И достал оттуда что‑то, сверкнувшее медью. – Это было что‑то вроде клички, а… Герцог? Пусть парень прекратит звонить в этот чертов колокольчик, хорошо?
– Хватит, младший констебль, – пробормотал Ваймс. Шум уже сделал свое дело. Эта маленькая стычка не пройдет незамеченной. Не то чтобы зрители бы как‑то повлияли на Карцера. Он мог запросто заколоть вас посреди переполненного зала, а потом осмотреться вокруг и спросить «Кто? Я?» Но людей за его спиной это раздражало, точно тараканов, раздумывающих, когда же погасят свет.
– Не беспокойся, Герцог, – сказал Карцер, одевая на руку медный кастет, – я рассказал парням о нас с тобой. Как мы, ха, прошли весь этот путь и все прочее, хаха.
– Мда? – хмыкнул Ваймс. Этот ответ не был самым лучшим, но Карцер определенно хотел поговорить. – А как ты стал сержантом, Карцер?
– Я услышал, что им нужны копы с новенькими идеями, – отозвался Карцер. – И сам капитан Каченс провел со мной собеседование и сказал, что я, вне сомнений, честный человек, которому просто не везло. И измерил меня своим штангенциркулем, и линейкой, и жометрией, и сказал, что все подтвердилось, и что я вовсе не преступник. Все дело в моем окружении, так он сказал.
– Ты что же, имеешь в виду те трупы, которые появляются вокруг тебя? – переспросил Ваймс.
– Это было неплохо, Герцог, хаха.
– И у тебя были какие‑то идеи, так ведь?
– Ну, одна из них ему приглянулась, – ответил Карцер, сузив глаза. – Оказалось, что он не знает о приемчике с имбирным пивом.
Приемчик с имбирным пивом. Ну, насчет того, как бутылка закрывается жестяной крышкой. В те времена палачи не знали этого приемчика, а Карцер рассказал о нем такому маньяку, как Каченс.
– Приемчик с имбирным пивом, – повторил Ваймс. – Отлично, Карцер. Ты именно то, что и нужно Каченсу. Настоящий ублюдок.
Карцер ухмыльнулся, будто только что получил маленький приз.
– Ага, я уже рассказал им, как ты преследуешь меня из‑за кражи буханки хлеба.
– Да ладно, Карцер, – вздохнул Ваймс. – Это не твой стиль. Ты никогда в жизни не воровал буханки хлеба. Убить пекаря и украсть булочную – в этом весь ты.
– А он забавный, а? – кивнул Карцер на Ваймса, подмигивая своим людям. И вдруг одним движением он развернулся и ударил человека, стоящего за ним, в живот. – Никогда не называй меня на «ты», – прошипел он. – Только «вы», понял?
Человек стонал на земле.
– Стало быть, да, хаха, – хмыкнул Карцер, возвращая кастет в карман. – Итак, дело в том… Герцог… что у тебя мой человек, так что, как насчет передать его нам и разойтись по‑хорошему?
– Что случилось, сержант?
Голос доносился из‑за спины Ваймса. Он обернулся. Виглет и Скаттс. Они выглядели как недавно бежавшие люди, но теперь старавшиеся изобразить беспечную важную походку. Но, стоило им заметить Неназываемых, как она тут же стала менее беспечной и еще менее важной.
Отчаянный звон колокольчика. Именно так все и было раньше. Любой полисмен, услышав это, обязательно поспешит на звук, потому что Офицер был в Беде.
Разумеется, они вовсе не обязаны помогать ему, только если перевес был не в их пользу. Это ведь старая Ночная Стража. Но они, по крайней мере, могли выловить его из реки или же избавить от мучений и устроить достойные похороны.
Раздался гул, и из‑за угла показалась дребезжащая громада фургона. На козлах сидел Фред Колон, а констебль Вадди стоял сзади на подножке. Ваймс услышал крики.
– В чем дело, Билл?
– Это Киль и Ваймси, – отозвался Виглет. – Давайте сюда!
Ваймс пытался не смотреть на Карцера, пытался притвориться. Что ничего не произошло, старался притвориться, что мир вдруг не раскололся и не впустил внутрь холодные ветра бесконечности. Но Карцер был умен.
Он перевел взгляд с Ваймса на Сэма.
– Ваймси? – повторил он. – Тебя зовут Сэм Ваймс, мистер?
– Я ничего не скажу, – твердо проговорил младший констебль Ваймс.
– Так, так, так, так, так, – радостно отозвался Карцер. – А где же здравствуйте‑пожалуйста, а? Кое‑чему тебе еще надо подучиться, парень, хаха.
Фургон со скрипом остановился. Карцер взглянул на круглое, бледное лицо капрала Колона.
– Лучше возвращайся к своим делам, капрал, – сказал Карцер. – Сейчас же.
Колон сглотнул. Ваймс видел, как заходил его кадык, пытаясь спрятаться.
– Э… мы слышали звон, – произнес он.
– Просто слегка приподнятое настроение, – произнес Карцер. – Тебе не о чем волноваться. Мы все здесь копы, так ведь? Я бы не хотел, чтобы были какие‑либо неприятности. Просто маленькое недоразумение, только и всего. Сержант Киль как раз собирался передать нам нашего друга, так, сержант? Никаких проблем, а? Вы просто вмешались в нашу операцию. Лучше об этом не говорить. Давай его сюда, и покончим с этим.
Все головы повернулись к Ваймсу.
Лучше всего было сдать этого человека. Он знал это. А потом – может быть – Карцер уйдет, а он хотел, чтобы этот человек и близко не подходил к юному Сэму.
Но Карцер вернется. О, да. Такие как Карцер всегда возвращаются, особенно если они думают, что нашли твое уязвимое место.
Но это не самое плохое. Хуже всего то, что Ваймс изменил историю.
Заговор Морфической улицы cуществовал. Неназываемые устроили облаву. Кое‑кто погиб, но некоторым удалось скрыться, а потом было несколько дней ужасной неразберихи, и все закончилось, когда…
Но в ту ночь юный Сэм Ваймс даже близко не подходил к Морфической улице. Киль учил его здороваться с дверными ручками в другой части Теней.
Но ты хотел быть умнее, Герцог. Ты хотел сунуть пару палок в колесо и оторвать несколько голов, так ведь?
А теперь Карцер тоже замешан в этом, и ты отошел от истории и путешествуешь без карты…
На лице Карцера все еще играла его веселая ухмылка. Здесь и сейчас, больше, чем чего‑либо другого, Ваймс хотел увидеть, как эта улыбка сползет с него.
– Ну, хотелось бы помочь тебе, сержант, – сказал он вслух. – Но не сейчас. Я прищучил его, так что я и заберу его в наш штаб и напишу рапорт. Он так же может помочь нам с некоторыми нераскрытыми преступлениями.
– Это с какими же?
– Не знаю, – ответил Ваймс. – Зависит от того, что мы найдем. Мы отведем его в камеру, дадим чашку чая, поговорим о том, о сем… ну, сам знаешь. Человек может стать разговорчивее после чашки чая. Или какого‑нибудь газированного напитка, на его усмотрение, конечно же.
Стражники хмыкнули, хотя Ваймс надеялся, что никто из них не понял его последней фразы.
Улыбка Карцера растаяла.
– Я сказал, что он один из моих людей, на официальном задании, и я – сержант, – произнес он.
– А я – караульный пристав, и мы передадим его вам в нашем штабе, сержант Карцер. Официально.
Карцер кивнул в сторону младшего констебля, но так незаметно, что только Ваймс заметил это. И он понизил голос.
– Но так случилось, что все тузы у меня на руках, Герцог, – сказал он.
– Но так уж случилось, что я не в карты играю, Карцер. И еще, мы, конечно, можем подраться, прямо здесь и сейчас, и, сам понимаешь, я не знаю, как далеко это зайдет. Но я чертовски уверен, что завтра ты сержантом не будешь. И, раз уж ты считаешь, что все тузы у тебя, то можешь позволить себе поднять ставки.
Карцер мгновение смотрел на него. А потом подмигнул и полуобернулся к своим людям.
– Я ведь говорил уже, что он забавен, а? – сказал он. И заговорщически ткнул его под ребра. – Всегда проделывает свои фокусы! Ладно… караульный пристав, сделаем, как ты хочешь. Должна же и у черни работенка быть, а? А я пришлю за ним пару ребят через часок.
Верно, дай мне время облиться потом, размышляя, исчезну ли я, если ты прирежешь мальчишку, подумал Ваймс. Беда в том, что от этого меня действительно пот прошибает.
Он выпрямился и направился к фургону.
– Мы с моими ребятами забираем его, – произнес он. – Пора перерыв на какао сделать, понимаешь? Помоги‑ка мне, Вадди. Есть там кто, Фред?
– Только пьяница, сержант. Его тошнило всю дорогу.
– Ясно. Мы оставим нашего арестанта внутри, а самим лучше быть снаружи. – Ваймс кивнул Карцеру. – Я уверен, мы скоро встретимся, сержант.
– Мда, – отозвался Карцер, и на его лице снова заиграла озорная улыбка. – И ты уж присматривай за собой, ладушки?
Ваймс прыгнул на подножку фургона, когда тот прогромыхал мимо, и даже не обернулся. Таков был Карцер – он не выстрелит в спину, если считает, что довольно скоро сможет перерезать глотку.
Через некоторое время констебль Виглет, стоявший рядом с ним, спросил:
– Что там произошло, сержант? Вы знаете того парня?
– Да. Он убил двух копов. Один попытался арестовать его, а другой даже не был на дежурстве и просто ел свой пирог. Других людей он тоже убивал.
– Но он же коп!
– Каченс нанял его, Виглет.
И вдруг громыхание колес стало гораздо громче. Все стражники внимательно вслушивались в разговор.
– Ты давно в страже, констебль? – спросил Ваймс.
– Два года, сержант, – ответил Виглет. – Раньше фрукты на рынке носил, но у меня больная спина и слабые легкие, а по утрам ведь достаточно холодно.
– Я не слышал, что копов убили, – произнес младший констебль Ваймс.
– Это не здесь, парень. Далеко от сюда.
– Вы были там?
– Да, я знал их.
И настроение их снова изменилось. Никаких определенных слов стражники не произносили, но над фургоном повис звук «Ах‑ха…».
– Значит, вы приехали сюда, чтобы найти его…? ‑ спросил Виглет.
– Вроде того.
– Мы слышали, что вы из Псевдополиса, сержант, – добавил Сэм.
– Я бывал во многих местах.
– Ух‑ты!
– Он убил копа, который ел пирог? – раздался голос Фреда Колона.
– Мда.
– Вот ведь сволочь! А что за пирог?
– Свидетели не сказали, – соврал Ваймс. Это был старый Анк‑Морпорк. Гномов было очень мало, и они старались держаться ниже травы… ну, ниже чем обычно. И уж конечно не было круглосуточных ночных магазинов, торгующих крысиными пирогами.
Виглет о чем‑то раздумывал.
– Они ведь придут за этим парнем, что мы взяли, – произнес он.
– Хочешь отгул взять, констебль? – отозвался Ваймс. Кто‑то нервно засмеялся. Эх вы, бедолаги, подумал Ваймс. Вы вступили в стражу, потому что заработок был большим и не нужно таскать тяжести, и вдруг все становится так сложно.
– В чем вы его обвините, сержант? – подал голос Сэм.
– В попытке нападения на полицейского. Ты же сам видел ножи.
– Но вы его тоже ударили.
– Точно, а я и забыл. Значит, прибавим сопротивление при аресте.
Смех стал громче. Мы, считающие, что умрем, будем смеяться над чем угодно.
Что за сброд. Я знаю всех вас, джентльмены. Вы пошли сюда ради тихой жизни и пенсии, вы не слишком торопитесь, чтобы, когда вы доберетесь до места, вдруг не оказалось, что опасность все еще там, и большее, с чем вы надеетесь столкнуться, это буйный пьяница или бешеная корова. Большинство из вас даже не копы, только не в своей душе. В море приключений вы – придонные существа.
А теперь, начинается война… и вы в ее эпицентре. Ни на одной из сторон. Вы просто глупая маленькая группка чернорабочих. Вы даже вне презрения. Но, поверьте мне, ребятки – вы еще подымитесь.
С минуту или две на Морфической улице было тихо, ничто не шелохнулось и ничего не происходило.
А потом из‑за угла выехала карета. Очень хорошая карета, которую везла пара лошадей. Вместо фонарей на ней горели факелы и, когда карета застучала по мостовой, раскачивающиеся огни, казалось, оставляли след в воздухе.
И, поскольку, они слегка освещали пространство вокруг, то можно было заметить, что карета была окрашена в темно‑фиолетовый цвет. И была довольно сильно нагружена.
Она приостановилась у двери, находившейся чуть ниже той, где Ваймс произвел свой арест. Ваймс, полагавший, что знает многое об укрытии в тени, был бы поражен, увидев две темные фигуры, выступившие из темноты проема на свет факела.
Дверца кареты открылась.
– Странные новости, добрая госпожа, – произнесла одна из теней.
– Очень странные, дорогуша, – проговорила вторая.
Они забрались в карету, и та тут же укатила прочь.
Ваймс был поражен тем, как стражники повели себя в штабе, не смотря на отсутствие каких‑либо команд от него. Виглет и Скаттс спрыгнули вниз, как только фургон въехал во двор, и заперли ворота.
Внутри, Колон и Вадди закрыли окна ставнями. А потом Вадди принес из оружейной несколько арбалетов. И все было проделано быстро и точно.
Ваймс кивнул юному Сэму.
– Сделай‑ка какао, парень, хорошо? Я не хочу пропустить представление.
Он сел за стол и положил на него ноги, пока Колон закрывал дверь, а Вадди опускал засов.
Вот оно и началось, подумал он, но этого не было. Не совсем так. В этот раз толпа с Морфической улицы разошлась, и довольно быстро. Им не устроили засаду. Боя не было. Вид всех тех копов определено спугнул их. Они даже не были заговорщиками, как таковыми, просто писали лозунги, уклонялись от работы и выдвигали что‑то вроде «я‑тоже!», они просто собирались вокруг какого‑нибудь олуха и кричали «да, точно», убегая прочь, как только приближались представители власти. Но кто‑то умер в той потасовке, а кто‑то боролся, и одно, как всегда, приводило к другому. Но не в этот раз, сегодня не было никакой засады, потому что один твердолобый сержант наделал слишком много шума…
Два разных настоящих. Одно прошлое, одно будущее…
Я не знаю, что будет дальше.
Но у меня есть чертовски хорошая мысль.
– Отлично, парни, – произнес он вслух, вставая на ноги. – Вы кончайте баррикадироваться изнутри, а я пойду, расскажу старику, что произошло.
И, поднимаясь по ступенькам, за спиной он слышал озадаченное бормотание.
Капитан Тильден сидел за столом, уставившись на стену. Ваймс громко кашлянул и отдал честь.
– Произошла небольшая… – начал он, и Тильден повернул лицо к нему. Он выглядел так, словно увидел привидение. В зеркале.
– Вы тоже слышали новости?
– Сэр?
– Беспорядки у Сестричек Долли, – пояснил Тильден. – Всего пару часов назад.
Я слишком близко, подумал Ваймс, и мир вдруг рухнул в бездну. Все то было лишь названием, это, казалось, случилось сразу. Сестрички Долли, точно. Там точно были горячие головы…
– Лейтенант дневной стражи обратился за помощью к одному из полков, – продолжал Тильден. – Что он и должен был сделать. Разумеется.
– Которому? – спросил Ваймс, просто так. В конце концов, название было во всех книжках по истории.
– Среднему Драгунскому полку лорда Вентури, сержант. Мой старый полк.
Это точно, подумал Ваймс. А кавалеристы хорошо обучены контролю над мирными жителями. Это всем известно.
– И, э, было несколько, э, случайных смертей…
Ваймс жалел старика. Вообще‑то, так и осталось неизвестным, приказал ли кто кавалеристам выступать, но имеет ли это значение? Лошади наступают, люди не могут выбраться из‑за того, что другие давят на них сзади… малышу так просто не удержать руку…
– Но, кроме того, офицеров забросали различными предметами, и один из солдат был тяжело ранен, – добавил Тильден, словно читая по бумажке.
Значит, все нормально? подумал Ваймс.
– Какими предметами, сэр?
– Овощами, кажется. Хотя, возможно, были и камни. – Ваймс заметил, что рука Тильдена трясется. – Насколько я понимаю, бунт произошел из‑за цены на хлеб.
Нет. Это протест был по поводу цены на хлеб, проговорил внутренний голос Ваймса. А бунт это то, что получается, когда паникующие люди зажаты между идиотами на лошадях и другими идиотами, что кричат «да, точно!» и стараются продвинуться вперед, и все дело в атаке, присоветованной маньяком со стальной линейкой.
– Во дворце полагают, – медленно произнес Тильден, – что революционеры могут напасть на здания стражи.
– Правда, сэр? Почему?
– Они всегда делают так, – ответил Тильден.
– Вообще‑то, сэр, люди закрывают ставни и…
– Делайте все, что считаете нужным, сержант, – прервал его Тильден, размахивая рукой с письмом. – Нам сказано иметь в виду регулирование комендантского часа. Это было особо подчеркнуто.
Ваймс ответил не сразу. Он подавил в себе первую фразу и, удовольствовавшись «Так точно, сэр», вышел вон.
Капитан не был плохим человеком, Ваймс знал это; просто на него слишком плохо повлияли новости, и он отдал такой глупый, опасный приказ. «Делайте, что считаете нужным». Дайте такой приказ человеку, который запаникует, увидев группу людей, потрясающих кулаками, и у вас получится Резня у Сестричек Долли.
Он спустился по лестнице. Нервничающие люди толпились вокруг.
– Арестант в камере? – спросил Ваймс.
Капрал Колон кивнул.
– Да, сэр. Сержант, Мордач говорит, что у Сестричек Долли…
– Я знаю. Теперь вот, что нужно сделать. Уберите ставни, отоприте дверь, оставьте ее открытой и зажгите все лампы. Почему не горит синяя лампа над входом?
– Не знаю, сержант. Но что если…
– Зажгите ее, капрал. А потом вы с Вадди выйдете наружу и будете стоять на страже. Вы местные дружелюбно выглядящие парни. Возьмите колокольчики, но, и я хочу, чтобы вы меня поняли, никаких мечей, ясно?
– Никаких мечей? – не выдержал Колон. – Но что если появится чертовски огромная толпа, а я не буду вооружен?
Ваймс в два шага оказался рядом с ним и чуть не столкнулся нос к носу.
– А если у тебя будет меч, что ты станешь делать, а? Против чертовски огромной толпы? Что ты хочешь, чтобы они увидели? Я хочу, чтоб они увидели вот что: это Толстяк Колон, порядочный парень, не слишком умен, я знавал его папашу, а вон старина Вадди, он пьет в моем пабе. Потому что если они увидят двух людей в униформе с мечами, то у вас будут неприятности, а если вы обнажите их, то будете в настоящей передряге, а если вдруг, по какой‑то причине, капрал, вы обнажите их сегодня без моего приказа и выживете, то вы будете жалеть об этом, потому что вам придется иметь дело со мной, это ясно? И тогда вы узнаете, что такое настоящая беда, потому что все, что было до того, покажется чертовым деньком на проклятом побережье. Все ясно?
Фред Колон таращился на него. Другое слово подобрать было трудно.
– И не думай, что мой сладкий голос не означает, что я, черт возьми, не отдал тебе приказ, – добавил Ваймс, отворачиваясь. – Ваймс?
– Да, сержант? – отозвался юный Сэм.
– Здесь есть пила?
Мордач сделал шаг вперед.
– У меня есть ящик с инструментами, сержант.
– И гвозди?
– Да, сэр!
– Отлично. Оторви дверцу от моего шкафчика и вколоти в нее как можно больше гвоздей, прямо насквозь, хорошо? А потом положи ее наверху шляпками вниз. А я пойду в уборную и прихвачу пилу.
За этим последовала тишина, и капрал Колон захотел внести свою лепту. Он прочистил горло и произнес:
– Если у вас проблемы с этим, сержант, у миссис Колон есть отличное лекарство…
– Я не задержусь, – ответил Ваймс. Вообще‑то, на это ушло четыре минуты.
– Ну, вот и все, – сказал он, вернувшись. – Пойдем‑ка со мной, младший констебль. Пришло время для урока по ведению допроса. А… и прихвати ящик с инструментами.
– Фреду и Вадди не слишком‑то нравится стоять снаружи, – заметил Сэм, когда они спускались по каменным ступеням. – Они говорят, а что если те Неназываемые появятся?
– Им нечего беспокоиться. Наши друзья с Цепной улицы не ходят через парадную дверь.
Он толкнул дверь, ведущую в камеры. Арестант поднялся на ноги и схватился за прутья решетки.
– Вот и отлично, они пришли, теперь выпустите меня, – проговорил он. – Давайте же, и я замолвлю за вас словечко.
– Никто не пришел за тобой, сэр, – ответил Ваймс. Он запер главную дверь за своей спиной и только потом открыл камеру.
– Должно быть, они немного заняты, – добавил он. – Были беспорядки у Сестричек Долли. Несколько смертей. Наверно, пройдет еще какое‑то время, прежде чем они зайдут за тобой.
И тут человек увидел ящик с инструментами. Он только слабо мерцал, но Ваймс заметил минутное сомнение.
– Понятно, – сказал, наконец, пленник. – Хороший Полицейский, Плохой Полицейский, да?
– Как угодно, – отозвался Ваймс. – Но у нас мало людей, так что, если я дам тебе сигарету, ты сможешь сам ударить себя в челюсть?
– Слушайте, это ведь всего лишь шутка, да? – забеспокоился он. – Вы знаете, что я один из Особых. А вы в городе новенький и хотите нас впечатлить. Что ж, вам это удалось. Хорошо посмеемся, хаха. В конце концов, я ведь просто на стреме стоял.
– Да, но это уже не поможет. Теперь, когда ты у нас, мы можем решить, в чем ты виновен. Ты и сам знаешь, как это делается. Нравится имбирное пиво?
Лицо человека застыло.
– Знаешь, – продолжал Ваймс, – так уж вышло, что после тех беспорядков нас предупредили ожидать нападения революционеров на здания стражи. Лично я так не думаю. Я полагаю, что появится простая группа обычных людей, которые, понимаешь ли, услышали о том, что произошло. Но – и ты можешь звать меня мистер Подозрительность – что‑то мне подсказывает, что будет еще хуже. Видишь ли, мы должны следить за соблюдением комендантского часа. А это значит, полагаю, что если вдруг появится кто‑то с жалобами на то, что на невооруженных людей напали солдаты, что лично я бы назвал Нападением Со Смертельным Оружием, мы должны будем их арестовать. И мне кажется…
Сверху донеслись какие‑то звуки. Ваймс кивнул юному Сэму, и тот поднялся по ступенькам.
– А теперь, когда мой впечатлительный помощник ушел, – тихо произнес Ваймс, – я добавлю, что, если хоть кого‑нибудь из моих людей сегодня ранят, то я прослежу, чтобы до конца своих дней ты кричал при одном только виде бутылки.
– Я же вам ничего не сделал! Вы даже не знаете меня!
– Верно. Как я и сказал, мы будем играть по вашим правилам.
Сэм вернулся.
– Кто‑то упал в уборную! – доложил он. – Они попытались залезть на крышу, но она была подпилена и провалилась!
– Должно быть, это те самые революционеры, – сказал Ваймс, наблюдая за лицом арестанта. – Нас предупреждали о них.
– Он говорит, что он с Цепной улицы, сержант!
– Именно так и я бы говорил, будь я революционером, – кивнул Ваймс. – Что ж, давай посмотрим на них.
Наверху дверь все еще была открыта. Снаружи стояло несколько людей, едва заметных в свете ламп. Внутри же был сержант Стук, и доволен он не был.
– Кто приказал открыть двери? – говорил он. – Снаружи опасно! Очень скверно…
– Это мой приказ, – ответил Ваймс, поднимаясь по ступенькам. – Есть проблемы, сержант?
– Ну… слушайте, сержант, когда я возвращался сюда, я слышал, они бросают камни в штаб на улице Мутного Колодца, – произнес Стук. – На улицах люди! Толпы! И я даже боюсь думать, что происходит в центре города.
– И что?
– Мы же полицейские! Мы должны подготовиться!
– Как? Забаррикадировать дверь и слушать, как по крыше стучат камни? Или, может, мы должны выйти и всех арестовать? Есть добровольцы? Нет? Вот что я вам скажу, сержант, если хочешь поиграть в полицейских, то можешь арестовать человека в уборной. За Взлом и…
Сверху раздался крик.
Ваймс поднял глаза.
– И, полагаю, если ты подымишься на чердак, то найдешь там человека, который прыгнул через окно в крыше прямо на дверь с гвоздями, которую случайно там оставили, – продолжил он. И, посмотрев на озадаченное лицо Стука, добавил: – Парни с Цепной улицы, сержант. Они полагали, что смогут пробраться через крышу и напугать тупых стражников. Швырни обоих в камеры.
– Вы арестовываете Неназываемых?
– Никакой униформы. Никаких значков. Носят оружие. Давайте хоть немного соблюдать закон, а? – ответил он. – Мордач, где это какао?
– У нас будут неприятности! – выкрикнул Стук.
Ваймс зажег сигару, ничего не говоря.
– Они и так уже есть, Винсбор, – произнес он, туша спичку. – Теперь осталось только выяснить, какие именно нам нужны. Спасибо, Мордач.
Он взял кружку какао у тюремщика и кивнул Сэму.
– Давай выйдем, – сказал он.
В комнате вдруг стало тихо, и лишь сверху доносились стоны да отдаленные крики из уборной.
– Чего вы ждете, джентльмены? – бросил он. – Хотите позвонить в свои колокольчики? Кто‑нибудь желает крикнуть, что все в порядке?
И оставив слова, раздуваясь и краснея, висеть в воздухе, Ваймс вышел на вечернюю улицу.
Вокруг, группками по трое или четверо, стояли люди, разговаривая между собой и изредка посматривая на здание стражи.
Ваймс сел на ступеньках и глотнул какао.
С тем же успехом он мог скинуть свои бриджи. Группы распались, люди стали публикой. Еще ни один человек, пивший безалкогольный шоколадный напиток, не оказывался в центре такого пристального внимания.
Он был прав. Закрытая дверь пробуждала браваду. Человек, пьющий из кружки в свете ламп и, вероятно, наслаждающийся вечерней прохладой, побуждал к паузе.
– Мы нарушаем комендантский час, – выкрикнул молодой человек, двигаясь то вперед, то назад.
– А это хорошо? – спросил Ваймс.
– Ты собираешься нас арестовать?
– Не‑а, – радостно отозвался Ваймс. – У меня перерыв.
– Да? – переспросил молодой человек. Он указал на Колона и Вадди. – А у них тоже?
– Теперь да. – Ваймс полуобернулся. – Там все готово, парни. Свободны. Не стоит спешить, на всех хватит. И выходите, когда разберете свои…
Когда стук сандалий затих, Ваймс повернулся обратно и снова улыбнулся людям.
– Ну и когда у тебя перерыв закончится? – бросил человек.
Ваймс присмотрелся к нему внимательнее. Его поза выдавала его с головой. Он был готов драться, хотя даже не выглядел, как боец. Если бы дело шло в баре, то бармен бы уже убирал с полок самые дорогие бутылки, потому что подобные любители оставляют за собой горы стекла. А, да… теперь он видит, почему вдруг вспомнил про бар. Из кармана человека торчала бутылка. Он принял свою решительность на грудь.
– Ну, кажется, в четверг, – ответил Ваймс, не сводя глаз с бутылки. В растущей толпе кто‑то засмеялся.
– Почему в четверг?
– В четверг у меня выходной.
Раздались новые смешки. Когда напряжение нарастает, требуется не слишком много, чтобы его снять.
– Я требую, чтобы меня арестовали! – выкрикнул парень. – Давай, попробуй!
– Ты недостаточно пьян, – отозвался Ваймс. – На твоем месте я бы проспался дома.
Рука человека схватила бутылку. Ну, вот и началось, подумал Ваймс. Судя по его виду, у паренька один шанс из пяти…
К счастью толпа была еще не слишком большой. В такое время совершенно не нужно, чтобы люди, стоявшие сзади, вытягивали шеи и спрашивали, что происходит. А в свете здания стражи человек был хорошо виден.
– Послушай‑ка моего совета, приятель, и не делай этого, – проговорил Ваймс. Он сделал еще один глоток. Какао было едва теплым, но кружка и сигара означали, что обе его руки были заняты. Это очень важно. У него не было оружия. Никто потом не скажет, что он держал оружие.
– Я тебе не приятель! – крикнул человек и разбил бутылку о стену рядом со ступенями.
Стекло звякнуло о землю. Ваймс смотрел на его лицо, смотрел, как меняется его выражение от подпитываемой алкоголем ярости до мучительной боли, смотрел, как открывается его рот…
Человек покачнулся. Меж его пальцев потекла кровь, а сквозь зубы прорвался низкий животный звук.
Вот она, картинка, освещенная лампой – Ваймс, сидящий на ступеньках с занятыми руками, и человек, истекающий кровью в нескольких футах от него. Никакой драки, никто никого не тронул… он знал, как расходятся слухи, и хотел, чтобы эта картинка осталась в памяти собравшихся людей. На конце его сигары даже был пепел.
Несколько секунд он не двигался, а потом встал, все решив.
– Мне кто‑нибудь поможет? – произнес он, снимая нагрудник и кольчугу, а потом оторвал от рукава своей рубашки длинную полоску.
Двое человек, вздрогнув от командного голоса, поддержали раненого. Один из них потянулся к руке.
– Не трогай ее, – приказал Ваймс, обвязывая полоской рукава запястье раненого. – У него в руке полно осколков. Положите его, очень осторожно, пока он не упал, но не трогайте ничего, пока я не наложу жгут. Сэм, принеси одеяло Мэрилин с конюшни. Кто‑нибудь знает доктора Лоуни? Ну же!
Кто‑то из стоящих рядом вызвался его привести.
Ваймс понял, что теперь находится в центре внимания; многие стражники выглядывали из‑за двери.
– Видел однажды подобное, – произнес он вслух, и добавил про себя «лет десять назад». – Драка в баре. Парень схватил бутылку, не зная, как правильно ее разбивать, и, в конце концов, всадил себе в руку кучу осколков, а другой наложил жгут. – Толпа удовлетворенно вздохнула. – Кто‑нибудь его знает? – добавил он. – Ну же, кто‑то ведь должен…
Голос из толпы предположил, что, возможно, это Джосс Щербин, ученик сапожника из Новых Сапожников.
– Что ж, будем надеяться, рука у него уцелеет, – кивнул Ваймс. – Мне нужна пара новых ботинок.
Это было совсем не забавно, но в ответ раздались новые смешки, из тех, что появляются лишь благодаря испуганной нервозности. А потом толпа расступилась, пропуская вперед доктора Лоуни.
– А, – вздохнул он, опускаясь на колени рядом с Щербином. – Знаете, порой я не понимаю, зачем мне вообще кровать. Урок драки на бутылках?
– Да.
– Кажется, вы сделали все верно, но мне нужен свет и стол, – продолжил Лоуни. – Ваши люди могут занести его внутрь?
Ваймс надеялся, что до этого не дойдет. Что ж, нужно делать все возможное…
Он ткнул в случайных людей в толпе.
– Ты, ты, ты, ты и вы, леди, – произнес он. – Вы поможете Фреду и Вадди занести парнишку в штаб, хорошо? И останетесь с ним там, двери будут открыты, так? Вы все будете знать, что происходит. У нас здесь нет секретов. Всем все ясно?
– Да, но ты коп… – начал кто‑то.
– Да, верно, – перебил Ваймс. – А вот этого паренька видите? Он тоже коп. Его зовут Сэм Ваймс. Он живет со своей мамой на Заводильной улице. А это Фред Колон, недавно женился, у него пара комнат в Старых Сапожниках. А Экспонат В – Вадди, все здесь знают Вадди. А Билли Виглет родился на этой улице. Я спросил твое имя?
– Н‑нет… – пробормотал человек.
– Это потому, что мне не важно, кто ты. – Ваймс отпустил человека и осмотрел толпу. – Слушайте сюда! Меня зовут Джон Киль! И никто не попадет в штаб без моего ведома! Вы все здесь свидетели! Те, кого я указал, зайдут внутрь, чтобы убедиться в честной игре. Остальные хотят остаться здесь, чтобы узнать, что станется с Щербином? Отлично, я скажу Мордачу принести вам какао. Или же вы можете разойтись по домам. Ночь холодная. Вам стоит быть в своих постелях. Мне бы хотелось оказаться в своей. И, да, мы знаем про Сестричек Долли, и нам это не нравится так же, как и вам. И мы слышали про улицу Тусклого Колодца, и это нам не нравится еще больше. И это все, что я могу сказать вам. Теперь… любой, кто еще хочет подраться с полицейским, может сделать шаг вперед. Я снял свою форму. Все будет по‑честному, здесь и сейчас, на виду у всех. Кто‑нибудь?
Что‑то задело его плечо и звякнуло о каменные ступени.
Потом с крыши противоположного здания раздался звук скользящей черепицы, и в круг света упал человек. Толпа вздохнула, а кто‑то даже коротко вскрикнул.
– Похоже, нашелся желающий, – бросил кто‑то. И снова раздалось нервное хихиканье. Толпа расступилась, позволяя Ваймсу подойти к новоприбывшему.
Человек был мертв. Если он был еще жив, падая с крыши, то сейчас, ударившись о землю, точно скончался, потому что, как правило, нормальная шея так не выглядит. Рядом с ним лежал арбалет.
Ваймс взвалил тело на плечо и вернулся к ступенькам штаба. Найти стрелу, разломавшуюся на части, было не трудно.
– Кто‑нибудь его знает? – спросил он.
Толпа, даже те ее члены, кто не мог хорошенько разглядеть упавшего лучника, выказала полное неведение.
Ваймс проверил карманы человека. Каждый из них был пуст, что оказалось единственной необходимой ему уликой.
– Похоже, ночь будет долгой, – произнес он, жестом приказав Фреду Колону занести внутрь и это тело. – Мне пора вернуться к своим делам, дамы и господа. Если кто‑нибудь захочет остаться, и, честно говоря, я был бы этому рад, я пошлю кого‑нибудь из ребят развести костер. Благодарим за ваше терпение. – И, подняв кольчугу и нагрудник, он вошел внутрь.
– Что они делают? – спросил он Сэма, не оборачиваясь.
– Кое‑кто уходит, но большинство стоят там, сержант, – ответил Сэм, выглянув за дверь. – Сержант, один из них стрелял в вас!
– Правда? А кто сказал, что он был одним из них? Это дорогой арбалет. И у него ничего не было в карманах. Совсем ничего. Кроме использованного носового платка.
– Это очень странно, сержант, – кивнул Сэм.
– Особенно потому, что я ожидал найти записку вроде «я самый настоящий революционер, уж поверьте мне», – произнес Ваймс, осматривая тело.
– Да, это бы сказало нам, что он точно революционер, – отозвался Сэм.
Ваймс вздохнул, и мгновение смотрел на стену.
– Кто‑нибудь знает что‑нибудь о его арбалете?
– Это новенький Болсовер А7, ‑ ответил Фред Колон. – Не плохой арбалет, сержант. Но Убийцы им не пользуются.
– Это верно, – кивнул Ваймс и повернул голову мертвеца так, чтобы они смогли увидеть маленький металлический дротик за его ухом. – Зато они пользуются вот этим. Фред, ты всех знаешь. Сейчас где‑нибудь можно достать имбирное пиво?
– Имбирное пиво, сержант?
– Да, Фред.
– Зачем… – начал Колон.
– Не спрашивай, Фред. Просто принеси с полдюжины бутылок, хорошо?
Ваймс повернулся к столу, над которым окруженный толпой работал доктор Лоуни.
– Как дела? – спросил Ваймс, протолкнувшись вперед.
– Медленнее, чем шли бы, если бы люди не загораживали этот чертов свет, – отозвался Лоуни, осторожно опуская щипцами окровавленный осколок в кружку. – Видал и похуже. Он сможет двигать пальцами, если вы это хотите узнать. Просто некоторое время не будет делать туфли. Отлично.
Раздался хор одобрительных голосов. Ваймс посмотрел на горожан и стражников. Кое‑кто тихо переговаривались между собой; во всеобщем шуме он смог расслышать что‑то вроде «плохи дела» и «говорят, что…».
Он все верно подметил. Большинство ребят жили здесь, или на соседних улицах. Одно дело – столкнуться с безликим ублюдком в форме, и совсем другое – бросать камни в старину Фреда Колона, или старину Вадди, или в старину Билли Виглета, которых ты знаешь с двухлетнего возраста и с которым ты играл в канаве с Дохлой Крысой на Резинке.
Лоуни отложил щипцы и потер переносицу.
– Ну, вот и все, – устало произнес он. – Пару швов наложить – и будет как новенький.
– И я бы хотел, чтобы вы взглянули на кое‑кого еще, – произнес Ваймс.
– Знаете, почему‑то это меня не удивляет.
– У одного в ступне полно дырок, другой провалился сквозь крышу уборной и вывихнул ногу, а третий мертв.
– Не думаю, что смогу сделать что‑нибудь для мертвеца, – отозвался доктор. – Почему вы, кстати, решили, что он мертв? И я понимаю, ответ мне вряд ли понравится.
– Он сломал шею, упав с крыши, и я подозреваю, он упал с крыши, потому что получил стальной арбалетный болт прямо в мозг.
– А. Похоже, он действительно мертв, если вам важно мнение медика. Это вы сделали?
– Нет!
– Что ж, вы довольно занятой человек, сержант. Вы не можете поспеть повсюду. – Он ухмыльнулся, заметив, как покраснел Ваймс, и подошел к трупу.
– Да, я бы сказал, что он определенно скончался, – заключил он.
– И?
– Я хотел бы, чтобы вы написали это. На бумаге. Используя профессиональные термины вроде «травмы» и «ссадины». Я хочу, чтобы вы записали, во сколько вы констатировали его смерть. А потом, если вы не против, парни проводят вас вниз к тем двоим, а когда вы с ними закончите, я бы хотел, чтобы вы подписали еще один листок, где будет сказано, что вы это сделали, и я вас вызывал. Все в двух экземплярах.
– Хорошо. Могу я спросить, зачем?
– Я не хочу, чтобы кто‑нибудь сказал, что это сделал я.
– А кому это может понадобиться? Вы же сказали, что он упал с крыши!
– Настали времена подозрений, доктор. А вот и Фред. Ну как?
– Старой миссис Арбитр не понравилось, что ее разбудили посреди ночи, – выдохнул он. – И я отдал ей целый доллар!
Ваймс не осмелился посмотреть в лицо Лоуни.
– Вот как? – произнес он, настолько невинно, насколько был способен. – А пиво ты достал?
– Шесть пинт ее лучшего пойла, – кивнул Колон. – Кстати, там три пенса сдачи. И… э… – Он неуютно переступил с ноги на ногу. – Э… я слышал, что штаб у Сестричек Долли подожгли, сержант. И на Ворсовом Холме тоже не сладко. И, э… в штабе на Ростковой улице выбили все окна, а парни из Меньшеворотного штаба хотели остановить детей, что бросали камни, и, э, один из них выхватил свой меч, сержант…
– И?
– Может, он останется в живых, сержант.
Доктор Лоуни посмотрел на кабинет, где все еще толпились разговаривающие люди. Мордач разносил какао. На улице некоторые стражники стояли вокруг разложенных костров вместе с остальными горожанами.
– Что ж, должен признаться, я потрясен, – произнес он. – Похоже, ваш штаб – единственный в городе, который не взяли в осаду. И я даже не хочу знать, как вам это удалось.
– Просто немного везения, – ответил Ваймс. – И у меня в камерах сидят трое без каких‑либо документов, и еще один неизвестный несостоявшийся убийца, которого убили.
– Сложная задачка. Ну а я решаю более простые, как то – к чему такая спешка.
– Я намерен разрешить свои вопросы как можно быстрее.
Убийца медленно передвигался с крыши на крышу, пока, наконец, возбужденные голоса у штаба стражи не затихли вдали.
Его движения можно было бы назвать кошачьими, если бы не тот факт, что он не метил попадавшиеся ему предметы.
Наконец, он добрался до одного из самых скрытых мест города, где среди нескольких дымовых труб образовался защищенный закуток, невидимый ни с земли, ни с окружающих крыш. Но он не направился туда немедленно, а обошел вокруг, бесшумно передвигаясь от одного наблюдательного пункта к другому.
Любого человека, знакомого с порядками анк‑морпоркской Гильдии Убийц, заинтриговало бы то, насколько невидимым он был. Когда он двигался, движение было заметно; когда он останавливался, то просто исчезал. Можно было бы решить, что здесь замешана магия, и, в какой‑то степени, это было бы верно. Магия на девяносто процентов состоит из знания одного факта, который сокрыт от других.
Наконец, фигура, вероятно, удовлетворившись увиденным, нырнула в укрытие. Из потаенного местечка между трубами он достал сумку, и послышался слабый шелест и тяжелое дыхание, что означало переодевание.
Примерно через минуту он появился снова, и теперь каким‑то образом его можно было увидеть. Его все еще было трудно разглядеть отчетливо, всего лишь одна тень среди других, но, тем не менее, теперь он не был таким, как раньше, когда был не заметнее легкого ветерка.
Он тихо спрыгнул на крышу пристройки, а оттуда – на землю, где снова ступил в тень. Перевоплощение продолжалось.
Оно прошло довольно легко. Ужасный маленький арбалет был разобран и рассован по кармашкам бархатной сумки, мягкие кожаные тапки сменились парой башмаков потяжелее, припрятанных в темноте, а черный капюшон был откинут назад.
Он осторожно завернул за угол и подождал несколько минут.
Впереди показалась карета, чьи факелы оставляли за собой хвост пламени. Она слегка притормозила, дверь открылась и закрылась.
Когда карета снова набрала скорость, убийца уже сидел на своем сиденье.
Внутри тускло горела лампа. В ее мерцании виднелась фигура женщины, сидевшей в тенях напротив. Когда карета проехала мимо фонаря, на мгновение блеснул сиреневый шелк.
– Ты не все стер, – произнесла фигура. Она достала сиреневый носовой платок и поднесла к лицу молодого человека. – Плюнь, – скомандовала она.
Он неохотно подчинился. Рука вытерла его щеку и поднесла платок к свету.
– Темно‑зеленый, – произнесла женщина. – Как странно. Насколько мне известно, Хэвлок, ты провалил экзамен по тайным перемещениям.
– Могу я спросить, как вы это узнали, Мадам?
– О, просто кое‑кто все слышит, – легко ответила Мадам. – Кое‑кому просто нужно приложить деньги к чьему‑то уху.
– Что ж, это верно, – кивнул убийца.
– А почему как это произошло?
– Экзаменатор думал, что я мошенничаю, Мадам.
– А ты?
– Разумеется. Я полагал, в этом вся суть.
– И ты никогда не посещал его занятий.
– О, нет, посещал. Постоянно.
– Он говорит, что никогда тебя на них не видел.
Хэвлок улыбнулся.
– Мадам, а вы клоните к…?
Мадам засмеялась.
– Может, шампанского? – Раздался звук извлекаемой из ведерка со льдом бутылки.
– Благодарю, Мадам, но я откажусь.
– Как знаешь. А я буду. А теперь… докладывай, прошу.
– Я не могу поверить тому, что видел. Я считал его головорезом. И он действительно головорез. Видно, как его мышцы думают за него. Но он постоянно держит их под контролем! Мне казалось, я видел настоящего гения, но…
– Что?
– Он простой сержант, Мадам.
– Не стоит это недооценивать. Это очень полезное звание для нужного человека. Оптимальный баланс власти и ответственности. Кстати, говорят, что он читает улицы сквозь подметки своих ботинок, и потому оставляет их очень тонкими.
– Хмм. Ну, да, существует множество различных поверхностей, но…
– Ты всегда так серьезно относишься к подобным вещам, Хэвлок. Совсем не как твой отец. Подумай… мифологически. Он читает улицу. Он слышит ее голос, чувствует ее температуру, читает ее мысли; она говорит с ним сквозь его ботинки. Полицейские так же суеверны, как и другие люди. На все другие здания стражи сегодня напали. Да, люди Каченса подбили их на это, но еще больший урон нанесли злоба и глупость. Но только не на улице Паточной Шахты. Нет. Киль открыл дверь и впустил улицу. Хотелось бы знать о нем побольше. Мне говорили, что в Псевдополисе его считали медлительным, вдумчивым, разумным. А здесь он как будто бы расцвел.
– Я убрал человека, который пытался срезать этот бутон.
– Правда? Это не похоже на Каченса. Сколько я должна?
Молодой человек, названный Хэвлоком, пожал плечами.
– Остановимся на долларе, – произнес он.
– Очень дешево.
– Большего он и не стоил. Но я должен вас предупредить. Скоро вы захотите, чтобы я разобрался с Килем.
– Полагаю, подобный ему не станет связываться с такими как Ветрун и Каченс?
– Он на своей собственной стороне. Он сам по себе – осложнение. Вы можете решить, что лучше бы ему… перестать все усложнять.
Громыхание кареты подчеркнуло тишину, последовавшую за этим замечанием. Теперь они ехали по более богатой части города; здесь было больше света, а за соблюдением комендантского часа, введенного для бедняков, следили здесь менее строго. Женщина, сидевшая напротив убийцы, погладила кошку, что лежала у нее на коленях.
– Нет. Он послужит кое‑чему, – произнесла Мадам. – Все говорят о Киле. В мире, где все движутся кругами, он идет прямым путем. А прямой путь в мире виражей позволяет случиться многому.
Она снова погладила кошку. Та тихонько взвыла. Она была рыжей и выказывала поразительное самодовольство, хотя порой и чесала свой ошейник.
– Кстати говоря, – добавила она, – что там случилось с книгой? Мне не хотелось показаться излишне любопытной.
– А, это был чрезвычайно редкий том, который мне посчастливилось достать. О природе маскировки.
– Этот тупой верзила сжег ее!
– Да. Повезло. Я боялся, что он попытается ее прочитать, хотя, – Хэвлок изнуренно улыбнулся, – кому‑нибудь пришлось бы помочь ему с длинными словами.
– Она была ценной?
– Бесценной. Особенно теперь, когда она уничтожена.
– А. Важная информация. Может, что‑то о темно‑зеленом цвете. Ты мне не расскажешь?
– Я мог бы. – Хэвлок снова улыбнулся. – Но тогда мне пришлось бы найти кого‑нибудь, кто заплатил бы за ваше убийство.
– Тогда не говори. Но, мне кажется, Собачатник – это очень неприятная кличка.
– Если твое имя Ветинари, Мадам, то ты просто счастлив отделаться Собачатником. Вы не могли бы высадить меня подальше от Гильдии? Я пройдусь по крышам. Хочу навестить одного тигра, прежде чем… ну, вы знаете.
– Тигра. Как интересно. – Она снова погладила кошку. – Ты уже нашел свой путь?
Ветинари пожал плечами.
– Я знаю об этом уже несколько лет, Мадам. Но теперь вокруг дворца выставлено с полполка. Четверо или пятеро стражников у каждой двери, а посты нерегулярно проверяются патрулями. Я не смогу пройти мимо них. Просто дайте мне возможность пробраться внутрь, и тогда те люди, что будут там, перестанут быть проблемой.
Кошка потеребила лапой ошейник.
– А может у нее аллергия на бриллианты? – промолвила Мадам. Она подняла кошку. – У моей кисоньки аллергия на бриллиантики?
Хэвлок внутренне вздохнул, ведь он все‑таки уважал свою тетю. Ему просто хотелось, чтобы она немного разумнее относилась к кошкам. Он инстинктивно чувствовал, что если уж, обсуждая интриги, ласкаешь кошку, то она должна быть белой, с длинной шерстью. Но никак не старым рыжим оборванцем с периодическими приступами метеоризма.
– Так что с сержантом? – спросил он, вежливо отодвигаясь вдоль сиденья.
– Полагаю, мне стоит познакомиться с мистером Килем как можно скорее, – ответила она. – Может, его удастся обуздать. Все начнется завтра вечером. Э… ты не против, если я открою окно?
В тот же вечер Низз, пошатываясь, возвращался в свою комнату, неплохо проведя время в Общем Зале Старост, как вдруг заметил, что один из факелов погас.
С быстротой, которая удивила бы любого, кто не заметил ничего, кроме его раскрасневшегося лица и нетвердой походки, он выхватил кинжал и всмотрелся в коридор. Он уделил внимание и потолку. Везде были лишь серые тени, и ничего больше. Иногда факелы просто гаснут сами собой.
Он сделал шаг вперед.
Когда он проснулся утром в своей постели, то списал головную боль на какой‑то низкосортный бренди. И еще, какой‑то скот разрисовал его лицо в оранжевые и черные полоски.
Снова начался дождь. Ваймс любил дождь. В это время преступлений совершается меньше. Люди предпочитают сидеть дома. В самые лучшие ночи его службы шел дождь, а он стоял в тени под покровом зданий, втянув шею так, что между шлемом и воротничком почти ничего не было видно, и вслушивался в серебристый шелест дождя.
Однажды он стоял так тихо, так незаметно, что сбежавший от своих преследователей грабитель прислонился к нему, чтобы перевести дыхание. А когда Ваймс ухватился за него и прошептал на ухо «Попался!», тот чуть не наделал в штаны, от чего его дорогая матушка терпеливо отучала его лет сорок назад.
Люди разошлись по домам. Зашитого Щербина проводили до дома в Новых Сапожниках, где Фред Колон терпеливо пересказал случившееся его родителям, излучая неподдельную честность. Лоуни, наверняка, прослушивал шумы в подушке.
Дождь журчал в водостоках, и лил из пастей горгулий, и кружил в канавах, и заглушал все звуки.
Бесполезная это штука, дождь.
Ваймс взял бутылку лучшего имбирного пива миссис Арбитр. Он помнил его.
Газа в нем было больше, чем в аду, и потому оно пользовалось огромнейшей популярностью. Мальчишка, при должных тренировках, мог прорыгать весь первый куплет гимна города после одного‑единственного глотка. А это очень важный признак твоего положения в обществе, когда тебе всего восемь лет.
Для этого задания он выбрал Колона и Вади. Он не хотел вовлекать юного Сэма. Вовсе не потому, что планировал что‑то незаконное, просто оно и цветом и запахом напоминало что‑то подобное, а Ваймсу не хотелось бы ничего объяснять.
Камеры были старыми, гораздо старше, чем здание над ними. Железные решетки были довольно новыми, но они не занимали все пространство. С другой стороны арки находились и другие подвалы, в которых не было ничего, кроме крыс и мусора, но, что очень важно, их нельзя было увидеть из этих камер.
Ваймс приказал пронести мертвого арбалетчика мимо них. В этом не было ничего такого. Полночь, мерзкая погода, вовсе незачем будит служащих в морге, когда есть холодный подвал.
В замочную скважину он следил, как тело проносят мимо камер. Это вызвало некоторое волнение, особенно у того, кого он первым притащил сюда. Другие двое казались людьми, что повидали много мерзостей, за которые платили деньги; грабеж, или убийство, или работа копов – для чего бы их не нанимали, звучало для них одинаково, и они научились не обращать особого внимания на смерть, только если это не их собственная.
Первый же начинал нервничать.
Ваймс прозвал его Хорьком. Его черная одежда была лучше, чем у других; кинжал был дорогим, а на его пальце Ваймс заметил серебряное кольцо в виде черепа Смерти. Другие двое были одеты невзрачно, а оружие их было не особенно красивым, но зато практичным.
Ни один настоящий наемный убийца не пойдет на дело в драгоценностях. Они опасны и могут сверкнуть в неподходящий момент. Но Хорек хотел показаться важным человеком. Может, прежде чем выйти на улицу, он внимательно рассматривал себя в зеркале, дабы убедиться, что выглядит круто. Он был из тех кретинов, которых вышибали из бара за то, что они показывали свой кинжал дамочкам.
Короче говоря, у Хорька были большие мечты. У него было воображение.
Что ж, вот и отлично.
Стражники вернулись и взяли пакеты, которые приготовил Ваймс.
– Запомните, делаем все быстро, – сказал он. – Они взволнованы, они устали, никто не пришел за ними, и они только что видели тело своего очень даже мертвого коллеги. Нам не нужно, чтоб у первых двух было время все обдумать. Все понятно?
Они кивнули.
– А мелкого оставим напоследок. Чтобы времени у него было предостаточно…
Хорек обдумывал свое положение. К сожалению, оно ему не очень‑то нравилось.
Он уже поговорил с другими двумя. Они должны были его вытащить. Да на них даже одежда была безвкусной. Но ведь эта чернь никогда не действует наудачу. Всем известно, что они всегда отваливают. Никогда даже не предполагалось, что они будут драться или проявлять сообразительность. Они…
Главная дверь в камеры распахнулась.
– Время для имбирного пива! – проревел кто‑то.
И мимо пробежал стражник с ящиком бутылок и исчез в соседних камерах.
Здесь не было очень‑то много света. Хорек прижался к стене и увидел, как два стражника открыли дверь в соседнюю камеру, вытащили скованного человека и толкнули его за угол.
Голоса отдавались слабым эхом.
– Держи его! Ноги, ноги держи!
– Все! Давай бутылку! Встряхни хорошенько, иначе не сработает!
– Итак, дружок. Хочешь нам что‑нибудь рассказать? Твое имя? Нет? Что ж, как знаешь. Именно сейчас нам не особо интересно, будешь ты говорить или нет.
Раздался громкий хлопок, шипение, а потом… крик, исполненный боли.
И прежде чем он затих, дрожащий Хорек услышал чей‑то голос:
– Быстро второго давайте, пока капитан нас не засек.
Он снова съежился у стены, а два стражника ворвались в следующую камеру, вытащили отбивающегося заключенного и толкнули во тьму.
– Итак. Один шанс. Будешь говорить? Да? Нет? Уже поздно!
Еще один хлопок, снова шипение, новый крик. Он был громче и дольше и закончился каким‑то булькающим звуком.
Хорек сполз по стене, сунув пальцы в рот.
За освещенным лампой углом Колон подтолкнул Ваймса и, сморщив нос, указал вниз.
Между камерами была вырыта канава, вроде примитивной уступки гигиене. Теперь по нему текла тонкая струйка. Хорек занервничал.
Попался, подумал Ваймс. Но для хорошего воображения нужно больше времени. Он чуть наклонился вперед, и двое других с надеждой приблизились к нему.
– Итак, – тихо прошептал он, – у вас уже был отпуск?
Через несколько минут он поднялся, подошел к последней занятой камере, отпер дверь и схватил Хорька, который пытался вжаться в угол.
– Нет! Пожалуйста! Я расскажу вам все, что вы хотите! – закричал человек.
– Вот как? – ухмыльнулся Ваймс. – И какова скорость вращения луны?
– Что?
– А, тебе нужно что‑нибудь попроще? – Ваймс вытащил человека из камеры. – Фред! Вадди! Он будет говорить! Тащите блокнот!
Все заняло полчаса. Фред Колон никогда не умел писать быстро. А когда мучительные звуки его усилий завершились последней точкой, Ваймс произнес:
– Вот так‑то, сэр. А теперь припиши в конце: Я, Джеральд Меньшепутин, на данный момент состоящий в Ассоциации Молодых Язычников, делаю это заявление по доброй воле и без принуждения. А потом подпиши. Понятно?
– Да, сэр.
На кинжале были выгравированы инициалы Дж М. И Ваймс верил им. За свою карьеру он встречал многих, подобных Меньшепутину, и все они имели тенденцию сдаваться от простой мысли о том, что их могут принудить силой. А уж если это происходило, ты получал их с потрохами. Любой человек, имевший представление о трюке с имбирным пивом, сознается в чем угодно.
– Ну, что ж, – радостно заключил он, поднимаясь на ноги. – Благодарю за сотрудничество. Хочешь, мы подбросим тебя до Цепной улицы?
Выражение лица Хорька говорило «че?»
– Мы собираемся высадить там твоих друзей, – продолжал Ваймс, слегка повышая голос. – Тодзи и Маффа. И оставить мертвеца у морга. А с тобой передадим некоторые бумаги. – Он кивнул Колону. – Копия твоего признания. Копия констатации смерти того загадочного человека, написанная сифилисным доктором, и наши заверения, что мы постараемся найти его убийцу. И записка от Моззи насчет той мази, которую он наложил на ступни Маффа. А… и чек на шесть бутылок имбирного пива.
Он положил руку на плечо Хорька и повел его в соседнюю камеру, где, излучая ярость, сидели Тодзи и Мафф, связанные по рукам и ногам и с кляпами во ртах. На столе стоял ящик с шестью бутылками имбирного пива. Пробки были прикручены проволокой.
Хорек уставился на Ваймса, который сунув палец в рот и надув щеки, быстро выдернул его с громким хлопком.
Вадди зашипел.
Фред Колон разинул было рот, но Ваймс прикрыл его ладонью.
– Нет, не надо, – сказал он. – Это может показаться забавным, Джеральд, но порой Фред очень громко кричит безо всякой на то причины.
– Вы меня надули! – завопил Хорек.
Ваймс похлопал его по плечу.
– Надули? – прорычал он. – Как это, Джеральд?
– Вы заставили меня думать, что собираетесь проделать трюк с имбирным пивом!
– Трюк с имбирным пивом? – Ваймс нахмурился. – Что это?
– Вы знаете! Вы его принесли для этого!
– Мы не пьем алкогольные напитки на службе, Джеральд, – спокойно ответил Ваймс. – Ты имеешь что‑то против имбирного пива? Мы не знаем никаких трюков с ним, Джеральд. А какие трюки ты знаешь? Видел недавно что‑то интересное, а, Джеральд? Расскажи нам!
Наконец, до Хорька дошло, что ему лучше помолчать. Но это озарение опоздало минут на тридцать. Выражение видимых частей лиц Тодзи и Маффа ясно намекало, что они очень хотят перекинуться с ним парой слов.
– Я требую охраняемого помещения, – наконец, произнес он.
– Как раз когда я тебя отпускаю, Джеральд? – удивился Ваймс. – Как ты сказал в своем заявлении… как там, Фред? Что‑то о простом подчинении приказам? Все эти рассказы, что вы смешивались с толпой и швыряли что‑то в солдат и копов, ты этого не хотел делать, я знаю. Тебе не нравилось быть там и смотреть, как бьют людей и заставляют их признаваться во всем, потому что, мне кажется, ты не из таких. Ты всего лишь малек. По‑моему, это довольно справедливо, так?
– Прошу вас! Я все расскажу! – запищал Хорек.
– То есть это еще не все? – взревел Ваймс. Он резко развернулся и схватил бутылку.
– Да! Нет! То есть, если я спокойно посижу, то смогу вспомнить что‑нибудь еще!
Ваймс задержал взгляд на нем, а потом опустил бутылку обратно в ящик.
– Хорошо, – произнес он. – Доллар в день плюс паек.
– Так точно, сэр!
Ваймс проследил, как Хорек вернулся обратно в камеру, и захлопнул дверь за ним. Потом он повернулся к Фреду и Вадди.
– Разбудите Мэрилин, – сказал он. – Доставим этих троих.
Шел дождь, и легкий туман клубился по Цепной улице. Фургон появился из ниоткуда. Фред послал Мэрилин в нечто, напоминающее легкий галоп, и потому лошадь, заворачивая за угол, с трудом удерживалась спереди от грохочущего тяжелого фургона.
Когда они пронеслись мимо штаба, задняя дверь распахнулась, и на мостовую вывалились два тела.
Часовые ринулись вперед. Кто‑то выпустил стрелу вслед исчезающему в тумане фургону, но она лишь безвредно звякнула по железным решеткам.
Другие осторожно приблизились к связанным телам. Их стоны подчеркивались крепкой бранью. А к одежде одного из них были пришпилены бумаги.
Они прочли их. Никто не смеялся.
Ваймс распряг лошадь, почистил ее и проверил ясли. Может, ему просто показалось, но ящик был полнее, чем прежде. Может, совесть все же существует.
А потом он вышел на холодный ночной воздух. Здание стражи было освещено. Теперь, когда уличные фонари начали тушить, оно напоминало настоящий маяк. За стенами же была ночь, истинная ночь с прядями тумана и движущихся теней. Он расслабился и накинул ее на плечи, точно плащ.
Тень возле ворот глубже, чем должна быть.
Он вновь потянулся за портсигаром, выругался и вытащил сигару из‑за манжета рубашки. Он сложил руки, зажигая ее, и плотно закрыл глаза, чтобы сохранить ночное зрение.
Потом поднял лицо к небу и выпустил колечко дыма. Да. Все считают, что черное в темноте незаметно. Они не правы.
Он подошел к воротам, якобы закрыть их, и вдруг одним резким движением выхватил свой меч.
В глубине капора показалось овальное побледневшее лицо Сэди.
– Доброе утро, господин хороший, – произнесла она.
– Доброе утро, Сэди, – устало отозвался Ваймс. – Чем обязан такому визиту?
– Мадам хочет видеть тебя, добрый господин.
– Если ты про Рози, я был несколько занят…
Сумочка Дотси ударила его по затылку.
– Мадам не любит ждать, милок. – Это были последние слова, что он услышал прежде, чем капюшон ночи опустился полностью.
Тетушки были специалистами. Может, даже Моззи Лоуни не мог вырубить человека с такой точностью.
Ваймс очнулся. Он сидел в кресле. Очень удобном. И кто‑то тряс его.
Сандра, Настоящая Белошвейка. Она посмотрела на него и произнесла:
– Он в порядке… – А потом отступила назад, села в другое кресло и нацелила арбалет.
– Знаешь, – отозвался Ваймс – кресло было очень удобным, и напомнило ему о той мягкости, которой не хватало ему в эти несколько дней; все не так уж и плохо, – если кто‑то хочет со мной поговорить, то ему надо, черт возьми, просто‑напросто попросить.
– Сэди сказала, что ты будешь без сознания минут десять, но потом ты начал храпеть, так что мы решили дать тебе немного поспать. – Рози Длань подошла ближе. На ней было красное вечернее платье, огромный парик и довольно много драгоценностей.
– Да, чтобы выглядеть так небогато, нужно потратить очень много денег, – кивнула она, заметив выражение его лица. – Я не могу остаться, нужно вернуться к гостям. Так что, если…
– Капканс пообещал вам Гильдию, так? – бросил Ваймс. Это был еще один обманный ход, но ему уже просто надоело просыпаться в неизвестных местах. – Да, так я и думал. И вы ему верите? Этого не будет. Когда он станет патрицием, он будет смотреть сквозь вас.
Он будет смотреть сквозь всех, добавил он про себя. Безумный лорд Капканс. Еще один Ветрун, но с более изысканными жилетами и с большим количеством подбородков. Те же обманчиво дружеские манеры, те же свиные повадки, то же тупое высокомерие, просто еще одна пиявка в череде пиявок, по сравнению с которыми Ветинари казался глотком свежего воздуха. Ха… Ветинари. Да, он тоже ведь где‑то здесь, учится тому выражению лица, которое никогда не выдаст его мыслей… Но именно он даст вам Гильдию, о которой вы мечтаете. Он где‑то здесь. Я знаю.
– Не ждите ничего от Капканса, – произнес он вслух. – Помните, некоторые думали, что будущее за Ветруном.
Он ощутил некоторое удовольствие от выражения лица Рози Длань. Наконец, она сказала:
– Дай ему выпить, Сандра. Если он попытается что‑то предпринять, стреляй в глаз. Я сообщу Мадам.
– Ты полагаешь, я поверю, что она выстрелит? – переспросил Ваймс.
– Сандра может быть очень воинственной, – ответила Рози. – Вчера один джентльмен был… невежлив, и она подбежала к нему и… ты бы удивился, что она сделала с грибком.
Ваймс перевел взгляд на арбалет. У девчонки была твердая рука.
– Не думаю, что вполне пони… – начал он.
– Это деревянная болванка, чтобы легче было носки штопать, – объяснила Сандра. – Я ударила его им за ухо.
Ваймс одарил ее пустым взглядом, а потом кивнул:
– Ясно. Все. Буду сидеть очень смирно, уж поверьте.
– Вот и ладушки, – отозвалась Рози.
Она скользнула к двойным дверям, и платье зашуршало по полу. Когда она распахнула двери, шум ворвался в комнату. Послышались разговоры, запах сигарного дыма и алкоголя, и Ваймс успел разобрать слова «… изменить главенствующую философию познания…», прежде чем двери закрылись.
Ваймс остался сидеть. Он уже привык к креслу и тому, что кто‑то его скоро вновь ударит.
Сандра, все еще державшая арбалет, поставила перед ним стакан виски.
– Знаешь, – сказал он, – в будущем будут очень интересоваться, как все это оружие распространялось по городу.
– Я совершенно не понимаю, о чем вы.
– А все это потому, что стражники никогда не обращают внимания на белошвеек, вне зависимости от комендантского часа, – продолжал Ваймс, глядя на стакан с виски. – Или на дорогие кареты, – добавил он. – Стражник может попасть в настоящие неприятности, если решит опробовать подобное. – Он чувствовал запах. Выпивка была хорошей, с гор, а не местная гадость.
– Вы никому не сказали о корзине, – вдруг произнесла Сандра. – И не передали нас Неназываемым. Вы с нами?
– Сомневаюсь.
– Но вы даже не знаете, кто мы!
– Опять же сомневаюсь.
Он услышал, как открылись и закрылись двери, и зашелестело длинное платье.
– Сержант Киль? Я так много слышала о вас! Прошу, оставь нас, Сандра. Я уверена, сержанту можно доверять.
Она была чуть ниже Ваймса. Может, из Генуи, подумал он, или же долго там жила. Заметно по произношению. Карие глаза, русая – но волосы женщины назавтра могут быть совершенно иного цвета – фиолетовое платье, гораздо дороже, чем все остальное. А выражение ее лица давало понять, что его обладатель знает, что произойдет, и смотрит за происходящим только лишь чтобы убедиться…
– И не забудьте узор на ногтях, – улыбнулась она. – Но если вы пытаетесь угадать мой вес, то здесь я вам помочь не смогу. Вы можете звать меня Мадам.
Она села в кресло напротив него, сложила руки и посмотрела поверх них.
– На кого вы работаете? – спросила она.
– Я офицер городской стражи, – ответил Ваймс. – Приведен сюда под давлением… мадам.
Женщина махнула рукой.
– Вы можете уйти, когда пожелаете.
– Это довольно удобное кресло, – отозвался Ваймс. Будь он проклят, если от него так просто избавятся. – А вы, правда, из Генуи?
– А вы, правда, из Псевдополиса? – Мадам улыбнулась. – Лично я считаю, что не стоит приезжать из тех мест, которые и так под рукой. Так жизнь становится гораздо проще. Но я довольно много времени провела в Генуе, у меня там были… дела. – Она снова улыбнулась. – А теперь вы думаете «старая белошвейка», так ведь?
– Вообще‑то я думал «портняжная мастерская», – ответил Ваймс, и она рассмеялась. – Но в основном, – добавил он, – я думал «революции».
– Продолжайте, сержант. – Мадам поднялась. – Вы не против, если я выпью шампанского? Я бы предложила вам, но, как я поняла, вы не пьете.
Ваймс бросил взгляд на полный стакан с виски.
– Мы просто проверяли, – произнесла Мадам, вынимая пузатую бутылку из ведерка со льдом. – Вы не сержант. Рози была права. Вы были офицером. Даже больше, чем просто старшим офицером. Вы так сложны, сержант Киль. Вот вы здесь, в большом доме, в дамском будуаре, с женщиной неотягощенного поведения, – Мадам вылила бутылку в синюю кружку с нарисованным медвежонком, – и вы нисколько этим не взволнованы. Откуда вы? И, да, вы можете закурить.
– Я издалека, – ответил Ваймс.
– Убервальд?
– Нет.
– У меня были… дела в Убервальде, – продолжила Мадам. – Увы, ситуация там довольно нестабильна.
– Точно. Понимаю, – кивнул Ваймс. – И на это время, полагаю, вам захотелось перевести некоторые дела в Анк‑Морпорке. Если здесь возможно все уравновесить.
– Очень хорошо. Давайте скажем так: я считаю, что у этого города замечательное будущее, и мне хотелось стать его частью. А вы очень проницательны.
– Нет, – ответил Ваймс. – Я очень простой. Я всего лишь знаю, как все работает. Я просто слежу за деньгами. Ветрун – сумасшедший, а это плохо для бизнеса. Его дружки – преступники, и это тоже плохо для бизнеса. Новому патрицию понадобятся новые друзья, дальновидные люди, которые хотят стать частью чудесного будущего. А это хорошо для ведения дел. Именно так все и происходит. Встречи в будуарах. Чуть‑чуть дипломатии, некоторого рода обмен, обещание здесь, понимание там. Именно так и свершаются революции. А все эти беспорядки на улицах просто вроде пены… – Ваймс кивнул на двери. – Гости припозднились? Это ведь голос доктора Фоллета. Умник, так его зва… зовут. Он примет нужную сторону. А если главы Гильдий за вас, то Ветрун – уже покойник. Но от Капканса много пользы не будет.
– Многие возлагают на него большие надежды.
– А вы что думаете?
– Я считаю его коварным самовлюбленным болваном. Но пока что он лучшее, что у нас есть. А как насчет вас, сержант?
– Я? А я остаюсь в стороне. У вас нет ничего, что мне нужно.
– Вы ничего не хотите?
– Я хочу очень многого, дорогая леди. Но вы не можете мне этого дать.
– Вам не хочется вернуться к командованию?
Вопрос обрушился на него словно молот. Это же прошлое. Она не может знать! Откуда она знает?
– А, – улыбнулась Мадам, наблюдавшая за его лицом. – Розмари говорила, воры сняли с вас некие дорогие доспехи. Вроде генеральских, как я слышала.
Она открыла новую бутылку. Очень аккуратно, сквозь пелену потрясения заметил Ваймс. Ничего показного, вроде вылетающих пробок и фонтана брызг.
– Не странно ли, будь это так? – промурлыкала Мадам. – Уличный боец с манерами командующего и нагрудником лидера.
Ваймс смотрел прямо перед собой.
– И кому какое дело, как он попал сюда? – Мадам говорила в основном с воздухом. – Мы могли бы предположить, что, наконец, появился человек, который действительно может принять командование городской стражей.
Первая мысль зашипела в его голове, точно шампанское: черт побери, я ведь могу! Вышвырнуть Каченса вон, продвинуть некоторых достойных сержантов…
А потом появилась вторая мысль: в этом городе? При Капкансе? Сейчас? Мы будем просто еще одной бандой. И третья: это безумие. Это невозможно. Этого никогда не было. Ты хочешь вернуться домой к Сибилле.
Первые две мысли поспешили убраться с дороги, краснея и бормоча да, точно… Сибилла… да, как же… точно… извини… пока не затихли окончательно.
– Я всегда сдерживала свои обещания, – добавила Мадам, пока он все еще смотрел в пустоту.
И тут из темноты, точно какое‑то чудовище из глубин, поднялась четвертая мысль.
Ты не думал о Сибилле до третьей мысли, шепнула она.
Он моргнул.
– Вы знаете, городу нуж… – начала Мадам.
– Я хочу вернуться домой, – перебил ее Ваймс. – Я собираюсь покончить с той работой, которая передо мной, и вернуться домой. Вот что нужно мне.
– Кое‑кто может сказать, если вы не с нами, то против нас, – произнесла Мадам.
– С вами? Ради чего? Ничего? Нет! Но я и не за Ветруна. Я не должен быть «за» людей. И я не беру взятки. Даже если Сандра будет угрожать мне поганкой!
– Кажется, это был грибок. О боги. – Леди улыбнулась ему. – Так вы неподкупны?
О боги, ну вот опять, подумал Ваймс. Почему лишь женившись, я вдруг стал привлекать влиятельных женщин? Почему этого не случилось со мной лет в шестнадцать? Тогда я мог бы с этим справиться.
Он попытался придать своему взгляду твердости, но, вероятно, сделал только хуже.
– Я встречала нескольких неподкупных людей, – продолжала Мадам Мезероль. – Все они погибли страшной смертью. Мир стремится к равновесию, понимаете. Продажный человек в хорошем мире, или хороший – в продажном… решение получается одинаковым. В мире не любят тех, кто не принимает определенную сторону.
– Я предпочитаю середину.
– И получаете сразу двух врагов. Я поражена, что вы можете стольких позволить себе на зарплату сержанта. Прошу, подумайте, от чего вы отказываетесь.
– Я думаю. И я не собираюсь помогать людям умирать, чтобы сменить одного болвана другим.
– В таком случае – дверь у вас за спиной, и мне очень жаль, что мы не смогли…
– … вести дела? – спросил Ваймс.
– Я собиралась сказать «прийти к взаимовыгодному соглашению». Мы не очень далеко от вашей штаб‑квартиры. Желаю вам… удачи.
Она кивнула в сторону дверей.
– Так жаль, – добавила она и вздохнула.
Ваймс вышел под моросящий дождь, перенес вес с одной стопы на другую и сделал пару шагов.
Угол Легкой и Паточной Шахты. Смесь плоских булыжников и старых кирпичей. Да.
И он направился домой.
Некоторое время Мадам смотрела на дверь, но потом повернулась, заметив, как дрогнул огонек свечей.
– Ты и в самом деле хорош, – произнесла она. – Как долго ты был там?
Хэвлок Ветинари шагнул из тени в углу. На нем был не официальный черный костюм Наемных Убийц, а свободная одежда не… какого‑то определенного цвета, а простых невзрачных серых тонов.
– Достаточно долго, – ответил он, развалившись в кресле, где недавно сидел Ваймс.
– И даже Тетушки тебя не заметили?
– Люди смотрят, но не видят. Все дело в том, чтобы помочь им не видеть ничего. Но, думаю, Киль заметил бы меня, если бы я не стоял там. Он всматривается в тени. Это интересно.
– Он очень сердитый человек, – заметила Мадам.
– Вы рассердили его еще больше.
– Полагаю, ты получишь свою возможность развлечься, – произнесла Мадам.
– Да. Я тоже так думаю.
Мадам наклонилась и похлопала его по колену.
– Ну вот, – улыбнулась она, – твоя тетушка думает обо всем… – Она поднялась. – Мне лучше бы вернуться и развлечь гостей. Я очень хорошо умею развлекать. К завтрашнему вечеру у лорда Ветруна останется совсем мало друзей. – Она допила шампанское из кружки. – Доктор Фоллет такой очаровательный человек, как ты думаешь? Не знаешь случайно, волосы у него свои собственные?
– Я никогда не стремился выяснить это, – ответил Хэвлок. – Он пытается напоить вас?
– Да, – отозвалась Мадам. – Им нельзя не восхищаться.
– Говорят, он может играть на низменных струнках, – заметил Хэвлок.
– Как очаровательно.
Она изобразила на лице искреннюю довольную улыбку и открыла большие двойные двери в другом конце комнаты.
– А, доктор, – промурлыкала она, вступая в парящий табачный дым. – Еще немного шампанского?
Ваймс спал, стоя в углу. Старый трюк ночных стражников и лошадей. Это даже нельзя назвать сном – можно умереть, если попробуешь держаться подобным образом несколько ночей подряд, но усталость немного снимает.
Кое‑кто уже освоил этот прием. Другие же устроились за столами или на лавках. Похоже, никто не собирался возвращаться домой, даже когда сквозь дождь забрезжил серый рассвет, а в зал вошел Мордач с котелком странноватой каши.
Ваймс открыл глаза.
– Чаю, сержант? – предложил Мордач. – Настаивался час, два сахара.
– Ты просто спаситель, Мордач. – И Ваймс ухватился за кружку, словно в ней был эликсир жизни.
– А снаружи ждет какой‑то пацан, говорит, что должен поговорить с вами, кха, и только, – доложил Мордач.
– Как он пахнет? – спросил Ваймс, отхлебывая горячий крепкий чай.
– Как днище клетки бабуина, сержант.
– А, Шнобби Шноббс. Я выйду. Принеси ему большую миску каши, хорошо?
Мордач неловко переминался.
– Если вы, кха, не против моего совета, сержант, не стоит поощрять подобных…
– Видишь эти нашивки, Мордач? Вот и отлично. Большую миску.
Ваймс, держа в руке кружку чая, вышел на сырой двор, где, прислонившись к стене, стоял Шнобби.
Все говорило о том, что день будет солнечным. И после ночного дождя будет много чего еще. Сирень к примеру…
– Что происходит, Шнобби?
Шнобби с минуту молчал, ожидая увидеть монетку.
– Везде довольно скверно, сержант, – наконец сдался он, но надежда все еще теплилась. – В Лоскутном закоулке убили констебля. Говорят, камнем попали. В стычке на Ворсовом Холме кому‑то отрезали ухо. Кавалеристы, сержант. Везде идут бои. Все штаб‑квартиры стражи сильно…
Ваймс уныло слушал его. Все это обычно до оскомины. Разъяренные напуганные люди с обеих сторон, и на всех давят сзади. Может быть только хуже. То, что творится на Ворсовом Холме и у Сестричек Долли, уже звучит, как зона боевых действий.
… как ангелочки подымаются выше…
– А на Цепной улице что‑нибудь было? – спросил он.
– Всего лишь несколько людей, – отозвался Шнобби. – Немного покричали и разбежались, что‑то вроде того.
– Точно, – кивнул Ваймс. Даже толпа не может быть настолько тупой. Простые ребятишки, горячие головы, да подвыпившие люди. Все станет хуже. Нужно быть полным сумасшедшим, чтобы напасть на Неназываемых.
– Сейчас плохо повсюду, – добавил Шнобби. – Но только не здесь, конечно. Нас это миновало.
Нет, подумал Ваймс. В итоге крайними станем мы.
Мордач вышел через заднюю дверь штаба, держа в руках большую миску каши и ложку. Ваймс кивнул в сторону Шнобби, и, с великим нежеланием, миска была отдана мальчишке.
– Сержант? – обратился Мордач, следя за евшим, а точнее, заглатывающим еду ребенком.
– Да, Мордач?
– Какие будут приказы?
– Не знаю. Капитан здесь?
– В том‑то и дело, сержант, – отозвался Мордач. – Прошлой ночью приходил посыльный с письмом для капитана, и я отнес его наверх, а он был там, и я подумал, забавно, хаха, подумал я, обычно он не приходит так рано…
– Поживее, Мордач, прошу, – произнес Ваймс, когда тот снова уставился на ложку.
– Ну, а потом, когда я принес ему какао, он просто сидел, кха, и смотрел в пустоту, хотя, когда я дал ему какао, он сказал «спасибо, Мордач». Он всегда, кха, был вежлив. Но сейчас, когда я поднялся к нему, его не было.
– Он старый человек, Мордач, нельзя рассчитывать, что он будет здесь посто…
– Его чернильницы тоже нет, сержант. А прежде он никогда не брал ее домой. – И Ваймс заметил, что глаза Мордача были гораздо краснее, чем обычно.
Он вздохнул.
– А письмо?
– Тоже нет, сержант, – ответил Мордач, снова бросая взгляд на ложку в руке Шнобби. Очень дешевая, заметил Ваймс, из какого‑то пустячного металла.
– В таком случае, мы будем охранять мир, Мордач.
– Не слишком‑то его много осталось, сержант.
– Тогда, что‑нибудь найдем. Пошли.
Мордач нерешительно замялся.
– Я только заберу ложку, сержант; у нас их и так осталось только пять, а такой, как он, запросто стащит…
– Он может оставить чертову ложку себе! – крикнул Ваймс. – Ложки сейчас не имеют значения!
Шнобби проглотил последнюю порцию горячей каши, сунул ложку в карман, показал Мордачу язык и, бросив миску на землю, сделал ноги.
Ваймс вошел в кабинет, взял половник и постучал им по стенке пустого котла. Головы повернулись к нему.
– Итак, сынки! Вот, что мы будем делать! Те, кто женат, могут на час сходить домой и успокоить жен! Все остальные, вы на неоплачиваемой сверхурочной службе! Кто‑то удивлен?
Виглет поднял руку.
– У нас у всех есть семьи, сержант, – сказал он.
– И лучшее, что мы можем сделать для них, это убедиться в том, что здесь есть хоть какой‑то закон, – отозвался Ваймс. – Мы не знаем, что происходит в других отделениях, кроме того, что все скверно. Так что мы будем открыты, ясно? Днем и ночью! Да, младший констебль?
– Наша мама будет волноваться, сержант, – произнес юный Сэм.
Ваймс заколебался, но ненадолго.
– Мордач отнесет любую твою записку, парень. То же самое относится и ко всем остальным, – добавил он. – Скоро мы выходим в патруль. Да, я знаю, мы – Ночная стража. И что? Для меня сейчас достаточно темно! Младший констебль, пойдем‑ка во двор, хорошо?
И Ваймс вышел навстречу утру.
Теоретически, двор предназначался для тренировок. Но редко для этого использовался. Ночная стража сторонилась жестокости. Когда угрозы или превосходство в численности не действовали, они предпочитали спасаться бегством.
В сарае стояли мишени и чучела для упражнений с мечом. Ваймс вытаскивал их на булыжники, когда за ним появился младший констебль.
– Мне казалось, вы считаете их бесполезными, сержант.
– Так и есть, – кивнул Ваймс. – Я достал их, чтоб тебе помягче было приземляться. Сэм, ты разгуливаешь по городу с мечом, не зная, как его использовать. А это хуже, чем расхаживать по округе, зная, как использовать оружие, и не имея его. Человек, не умеющий пользоваться своим оружием, скорее всего, получит его в то место, где солнце не светит.
Он снял нагрудник и шлем, а ремень с мечом отбросил в угол.
– Ладно, нападай на меня, – кивнул он, заметив краем глаза, что кое‑кто вышел во двор и теперь наблюдал за ними.
– Но я же не могу просто взять и заколоть вас, сержант! – воскликнул Сэм.
– Нет, но мне бы хотелось, чтобы ты попробовал.
Сэм колебался. Я не был совершенным глупцом, подумал Ваймс.
– Вы ухмыляетесь, сержант, – заметил Сэм.
– И что?
– Вы просто ухмыляетесь и стоите там, сержант, – продолжал Сэм. – Я знаю, что получу взбучку, потому что вы ухмыляетесь, хотя у вас нет меча.
– Боишься запачкать свой чистенький меч кровью, а? Ладно, отбрось его. Так лучше? Ты ведь был в какой‑нибудь банде, так? Конечно, так. Все были. И ты все еще жив. Значит, драться умеешь.
– Да, сержант, но это, понимаете ли, грязные приемы.
– А мы – грязные люди. Давай, покажи самое худшее, на что способен.
– Я не хочу поранить вас, сержант!
– И это твоя первая ошибка…
Сэм развернулся и ударил.
Ваймс сделал шаг назад, поймал его ногу и помог ей двигаться дальше вверх.
И я был быстрым, думал он, когда Сэм упал на спину. И неплохо хитрил. Но я многому выучился с тех пор.
– Твои глаза выдали тебя, – сказал он распростертому на земле Сэму. – Но главную идею ты уловил. Нет никаких правил.
Он почувствовал что‑то позади себя. Что‑то, включающее приглушенный смешок. Он бросил взгляд на Сэма, который уставился ему за спину.
Удар был хорошим и пришелся бы по затылку, если бы Ваймс не отступил в сторону. А потом он развернулся, схватил руку и заглянул в лицо Неду Коатсу.
– Как выходной, Нед?
– Замечательно, сержант, благодарю. Просто хотел узнать, насколько вы хороши.
И он ткнул Ваймса локтем в живот, тут же отступив в сторону. Зрители зашептались, но Ваймс, согнувшись пополам, со слезящимися глазами, поднял руку.
– Нет, это было вполне честно, вполне, – задыхаясь, проговорил он. – Мы все чему‑нибудь да учимся. – Он уперся руками в колени, дыша гораздо более театрально, чем было нужно.
И поразился, что Нед не купился на это. Тот держался на расстоянии, медленно обходя его по кругу. В его руке была дубинка. Менее опытный человек решил бы проверить, в порядке ли старый сержант, и поплатился бы за это.
– Именно так, сержант, – продолжал Нед, – Я хочу посмотреть, чему вы можете научить меня. Сэм слишком доверчив.
Мозг Ваймса отчаянно ринулся сквозь вереницу возможных вариантов
– Итак, сержант, – говорил он, все еще двигаясь, – что бы вы стали делать, сержант, если бы были безоружны, и на вас бы напал человек с дубинкой?
Быстро вооружился бы, подумал Ваймс, если бы считал, что он так же хорош, как и ты.
Он присел и кувыркнулся. Нед это упустил. Когда Ваймс двинулся вправо, он смотрел налево, считая, что первое движение человека, подобного Ваймсу, всего лишь уловка. К тому же времени, как он сообразил и развернулся, Ваймс уже схватил ножны и теперь поднимался, обнажая меч.
– А, поднимаем ставки. Хороший урок, сержант, – кивнул Нед. Он вытащил свой меч. Тот сверкал; большинством мечей стражников нельзя было бы и масла отрезать. – Теперь мы снова на равных. Что дальше, сержант?
Они шли по кругу. Да чтоб меня, подумал Ваймс, кто научил тебя этому? И к тому же он ухмыляется. Это уже не представление. Он знает, что я не могу ранить его, по крайней мере, не при всех. Он может случайно ударить меня, и ему это сойдет с рук, но сержант должен быть опытнее. И мы не можем больше подымать ставки.
Постой‑ка…
Он швырнул меч в стену. По чистой случайности, тот застрял. Это впечатлило зрителей.
– Хочу все же дать тебе шанс, Нед, – бросил он, отступая прочь.
Век живи, век учись, подумал Ваймс. Он помнил Газзи Две Ухмылки. Сэм не встретит его еще лет пять. Вот это‑то и будет настоящим обучением. Две Ухмылки был самым грязным бойцом, которого когда‑либо знавал Ваймс. Все что угодно в его руках могло стать оружием, все что угодно – мишенью. Две Ухмылки был неким гением в этой маленькой области. Он мог увидеть оружие во всем – в стене, обрывке ткани, кусочке фрукта…
Он ведь даже и большим‑то не был. Газзи был невысоким и жилистым. Но любил драться с громилами, ведь так появлялось больше целей для удара. Впрочем, после нескольких пропущенных стаканов уже нельзя было сказать, почему он дерется. Две Ухмылки мог побить человека, сидящего рядом с ним, просто в качестве замены пинка в пах всей вселенной.
Его прозвали Две Ухмылки после того, как кто‑то располосовал стеклом его лицо; но к тому времени Газзи был настолько замаринован в адреналине, что отнесся к этому как к какой‑то незначительной детали. Шрам оставил на его лице счастливую улыбку. Сэм многому научился у Газзи Две Ухмылки.
– К чему все это? – пробормотал он так, чтобы только Нед мог услышать.
– Просто хочу выяснить, что вам известно, сержант, – отозвался он, все еще обходя его по кругу. – Кажется, вы знаете слишком много.
Он сделал выпад. Ваймс бросился назад, размахивая ножнами, точно потерявший последнюю надежду человек, и, когда Нед засмеялся и отступил с его дороги, перехватился за жесткий кожаный ремень ножен.
– На мне шлем, согласно правилам, – заметил Нед. – И доспехи. Меня трудновато будет ударить, сержант.
Даже из‑под криков Детрита, лишь один из семи стражников научился правильно обращаться с мечом. Нед это умел. Возможностей было не особо много.
Ну что ж… настало время для мастерства.
Он сделал шаг назад, остановился и увидел, что творилось за спиной Коатса. Он попытался скрыть это, но не смог удержать мимолетное выражение облегчения в глазах.
Ваймс ударил, ножны стали продолжением его руки. Кожаный ремень попал под подбородок Неда, откидывая его голову назад, а потом опустился на рукоять меча, и Ваймс машинально ударил Неда в подбородок, просто чтобы тот упал. У него всегда была аллергия на острые предметы, особенно если они находились слишком близко к его лицу.
– Отлично, хорошая попытка, – сказал он и повернулся к толпе. – Все может стать оружием, если это правильно использовать. Ваш колокольчик это дубинка. Все что угодно, что можно воткнуть в другого человека достаточно сильно, чтобы дать вам лишних две минуты, будет полезным. Никогда не угрожайте кому бы то ни было мечом, если не собираетесь его использовать, потому что, если он раскусит ваш блеф, у вас не останется большого выбора, да и тот, что есть, никуда не годится. Не бойтесь использовать то, чему вы выучились в детстве. Нам не ставят оценки за честную игру. А для ближнего боя я, как ваш старший сержант, запрещаю вам исследовать возможности всех тех дубинок и медных кастетов, что продает миссис Милотельн на Легкой улице № 8 всевозможных цен и размеров для любого кармана. А если кто‑то из вас нападет на меня лично, я не стану демонстрировать всё разнообразие приемов, полезных против этих хороших, но все же хитрых инструментов. Итак, давайте‑ка разомнемся. Я хочу, чтобы все вы через две минуты были здесь со своими дубинками. Вы думаете, это всего лишь дурацкая деревяшка? Я докажу вам обратное. Вперед!
Он повернулся к сраженному Неду, который теперь сидел на земле.
– Хорошо двигаешься, мистер Коатс. Но этому ты научился не в страже, я знаю. Не хочешь ничего обсудить? Может, расскажешь, где был прошлой ночью? Должно быть, на Морфической улице?
– У меня выходной был, – пробормотал Нед, потирая челюсть.
– Верно, верно. Это не мое дело. Кажется, мы так и не нашли общий язык, Нед.
– Точно.
– Ты считаешь меня шпионом.
– Я знаю, что вы не Джон Киль.
Лицо Ваймса не выражало абсолютно ничего – что, как он и понимал, само себя выдавало.
– С чего ты это взял? – спросил он.
– Я не обязан отвечать. И вы не сержант стражи. А сейчас вам просто повезло, и это все, что я скажу. – Остальные стражники возвращались во двор, и Нед поднялся на ноги.
Ваймс оставил его и обратил свое внимание на них.
Никого из них ничему особенно не учили. В большей, а чаще – меньшей степени они учились друг у друга. А Ваймс знал, куда ведет эта дорога. На ней копы вытряхивали мелочь из карманов пьяных людей и уверяли друг друга, что взятка – это та же льгота. А бывало и хуже.
Он был только за то, чтобы выводить рекрутов на улицу, но сначала их нужно было учить. Нужно было, чтобы кто‑нибудь, вроде Детрита, орал на них шесть недель, нужны были лекции о долге и правах арестантов, и «служении обществу». И только тогда можно было передавать их уличным монстрам, которые учили всему остальному, вроде того, как ударить человека, чтобы не осталось следов, и когда стоит засунуть впереди штанов глубокую металлическую тарелку, прежде чем сунуться в драку в баре.
И, если они были удачливы и разумны, они оказывались где‑то между недостижимым совершенством и Ямой, где они могли быть настоящими копами, слегка потускневшими, потому что такова работа, но не прогнившими.
Он поставил их парами и приказал атаковать и защищаться. Это было ужасное зрелище. Он позволил этому длиться минут пять.
– Хорошо, хорошо, – захлопал он в ладоши. – Очень хорошо. Когда в город приедет цирк, я обязательно порекомендую им вас. – Люди поникли, а он продолжал: – Вы что же, не знаете никаких приемов? Чирк по Горлу, Раскаленная Кочерга, Подребро? Допустим, я нападаю на вас с большой дубиной… что вы будете делать?
– Убегать, сержант, – ответил Виглет. Раздался смех.
– Как далеко вы будете бежать? – спросил Ваймс. – Где‑то нужно же драться. Младший капрал Коатс?
Нед Коатс участия в этом не принимал. Он стоял, прислонившись к стене, будучи этаким неподвижным сторонним наблюдателем, следящим за жалким действом.
– Сержант? – отозвался он, выпрямляясь, затратив на это минимум усилий.
– Покажи Виглету, как это делается.
Коатс взял свою дубинку. Сделана на заказ, заметил Ваймс, чуть длиннее обычной. Нед занял место перед констеблем, подчеркнуто повернувшись спиной к Ваймсу.
– И что я должен делать, сержант? – бросил он через плечо.
– Покажи ему несколько хороших приемов. Удиви его.
– Так точно, сержант.
Ваймс следил за слабыми ударами палок. Раз, два, три…
… и Нед развернулся, а его дубинка со свистом рассекла воздух.
Но Ваймс пригнулся и поймал его руку, заворачивая ее за спину, и, приблизившись к его уху, прошептал:
– Не слишком‑то неожиданно, золотце. А теперь мы будем улыбаться, потому что парни смеются над нашим Недом, ну не осел ли он, все старается наехать на старика‑сержанта, а мы ведь не хотим испортить им веселье. Я отпущу тебя, но попробуй такое еще раз, и тебе придется учиться поднимать ложку двумя руками, а ложка тебе понадобится, Нед, потому как жить ты будешь на одних супчиках, поскольку ни одного чертова зуба у тебя не останется. – Он отпустил его. – Кстати, кто тебя этому научил?
– Сержант Киль, сержант, – ответил Нед.
– Вы проводите отличную работу, сержант Киль!
Ваймс повернулся и увидел капитана Каченса, шедшего к нему через двор.
При свете дня он казался выше и стройнее и выглядел, точно клерк, бессистемно аккуратный в одежде; волосы были сальными, и густые черные пряди, зачесанные на лысину, позволяли предположить, что у него не было зеркала или же напрочь отсутствовало чувство юмора.
Его плащ был старомодным, но в хорошем состоянии, а вот ботинки были стоптаны и практически совершенно разбиты. У мамы Ваймса нашлось бы, что сказать по данному поводу. Мужчина должен следить за своей обувью, так она всегда говорила. По блеску башмаков можно многое рассказать об их владельце.
Кроме этого Каченс носил с собой трость, или, точнее, опереточную тросточку. Может, он считал, что так выглядит изысканно, а не походит, к примеру, на человека, носящего с собой какую‑то совершенно ненужную деревяшку. Но в ней несомненно была скрыта рапира, потому что она слегка звенела, когда ударялась о землю, как сейчас, когда капитан чопорно шел к ним мимо старых мишеней и разбросанной соломы.
– Держите людей в форме, как я вижу, – произнес он. – Очень хорошо. Ваш капитан здесь?
– Полагаю, что нет, – ответил Ваймс, – сэр.
– А? Что ж, пожалуй, вы отдадите ему это, сержант Киль. – Каченс слегка улыбнулся ему. – Ночь для вас прошлаудачно… насколько я понимаю.
– У нас были гости, – отозвался Ваймс, – сэр.
– Ах, да. Неуместное рвение. Вас нестоит… недооценивать, сержант. Вы очень полезный человек. Увы, от других штабах не было столько…
– Пользы?
– А. Да. Боюсь, сержант, кое‑кто из моих людей считают васпрепятствием… в нашем чрезвычайно важном деле. Сдругойстороны, я… считаю вас строгим приверженцем закона и, хотя это пока и приводитк… некоторым трениям из‑за вашей неспособности полностью понимать всю возникшую ситуацию, я могу сказать, вы затронули мое сердце.
Ваймс обдумал анатомические подробности.
– В общем и целом, это так, сэр, – сказал он, – хотя я бы не осмелился на такую высоту.
– Прекрасно. Я надеюсьна… наше будущее сотрудничество, сержант. Ваш новый капитан несомненнооповестит… вас о деталях, по своему усмотрению. Доброго вам дня.
Каченс развернулся и направился своей дерганной походкой к воротам. Его люди последовали за ним, но один из них, с загипсованной рукой, сделал неприличный жест.
– Доброе утро, Генри, – кивнул Ваймс.
Он осмотрел письмо. Конверт был толстым, с рельефной печатью. Но Ваймс провел довольно много времени в кампании плохих парней, и точно знал, что делать с подобными вещами.
А еще он умел слушать. Новый капитан. Значит… началось.
Стражники смотрели на него.
– Они выведут больше, кха, солдат, сержант? – спросил Мордач.
– Подозреваю, что так.
– Они убрали капитана Тильдена, да ведь…
– Да.
– Он был хорошим капитаном, – возмутился Мордач.
– Да, – повторил Ваймс. Нет, подумал он про себя. Не был. Он был порядочным человеком и делал, что мог. Вот и все. Теперь он вне всего этого.
– Что мы теперь будем делать, сержант? – спросил младший констебль Ваймс.
– Патрулировать, – ответил Ваймс. – Только несколько этих улиц.
– И что это даст?
– Больше, чем если бы мы ничего не делали, парень. Разве ты не принимал присягу?
– Какую присягу, сержант?
Не принимал, вспомнил Ваймс. Как и многие из них. Ты просто получал униформу, колокольчик и становился ночным стражником.
Несколько лет назад Ваймс даже не вспомнил бы об этой клятве. Слова устарели, а шиллинг на резинке был просто шуткой. Но даже в Ночной Страже нужно было что‑то большее, нежели простая оплата. Нужно что‑то еще, что напоминало бы тебе, что это не просто работа.
– Мордач, принеси Шиллинг из кабинета, хорошо? Давайте‑ка приведем вас к присяге. А где сержант Стук?
– Ушел, сержант, – ответил Виглет. – Не знаю, поможет ли это вам, но он сказал «к черту его», перед тем как хлопнул дверью.
Ваймс пересчитал их.
Потом будут говорить, что все штабы стражи держались до конца. Конечно, это не было правдой. Кто‑то просто улизнул, а кто‑то вообще не вышел на дежурство. Но Киль и его Линия остались.
– Итак, парни, – начал он, – вот как все обстоит. Мы все в курсе, что происходит. Не знаю, как вам, а мне это не нравится. Как только на улицах появятся солдаты, останется лишь гадать, когда все станет действительно скверно. Какой‑то мальчишка бросает камень, и через мгновение уже горят дома и гибнут люди. Мы будем охранять мир. Это наша работа. Мы не будем героями, мы просто будем… нормальными. Теперь, – он отступил, – вполне возможно, кто‑то решит, что мы делаем что‑то неправильное. Так что я не собираюсь приказывать вам.
Он вытащил меч и провел им линию.
– Если вы переступаете ее, вы со мной, – продолжал он. – Если нет – так и быть. Вы пошли в стражу не ради этого, и я сомневаюсь, что нам дадут медали, что бы ни случилось. Я просто прошу вас об этом, и удачи всем нам.
Было несколько удручающе смотреть, как быстро младший констебль Ваймс переступил черту. За ним последовал Фред Колон, и Вадди, и Билли Виглет. И Спэчкок, Кулветр и Мойст, и Длинноногий Гаскин, и Гораций Ненсибел и… Карри, кажется, так?.. и Эванс и Паунс…
Дюжина стражников пересекла линию, последние – с неохотой, вызванной битвой между давлением взглядов и нормальным опасением за собственную шкуру. Некоторые, их оказалось больше, чем надеялся Ваймс, отступили назад.
Остался лишь Нед Коатс. Он скрестил руки.
– Черт возьми, вы все спятили, – произнес он.
– Ты мог бы пригодиться нам, Нед.
– Я не хочу умереть, – продолжал Нед, – и не собираюсь. Это глупо. Вас всего дюжина. Что вы можете? Все это «сохранение мира» просто чушь, парни. Копы делают то, что им приказывает начальство. Всегда так было. Что вы будете делать, когда заявится новый капитан? И ради кого все это? Они нападали на другие штабы, а чем им ночная стража‑то не понравилась?
– Ничем.
– Ну вот, сами же видите.
– Я имею в виду, что стража не делала ничего, и это им не понравилось, – объяснил Ваймс.
– И что вы будете делать? Арестуете Ветруна?
Ваймсу почудилось, будто он строит спичечный мостик над ревущей пропастью, и снизу уже поднимаютсясь холодные ветра.
Он ведь арестовал Ветинари, там, в будущем. Правда, того отпустили на свободу после соблюдения должных законных процедур, но городская стража бы… будет достаточно многочисленной и достаточно сильной, и согласованной, чтобы действительно арестовать правителя города. Как они дошли до подобного? Смел ли он хотя бы мечтать, что кучка копов сможет захлопнуть дверь камеры прямо за спиной начальника?
Ну, может, именно здесь все и началось. Младший констебль Ваймс пристально смотрел на него.
– Конечно, не можем, – сказал он вслух, – но мы должны быть способны к этому. Вдруг однажды мы сможем. Иначе закон, это не закон, а просто способ приструнить людей.
– Такое впечатление, будто вы проснулись и почуяли вонь клоаки, – бросил Нед, – потому что именно в ней вы и оказались. Простите, парни, но вы ведь умрете. Именно этим и закончится ваша стычка с настоящими солдатами. Слышали, что было у Сестричек Долли? Трое погибли, а ведь они даже не пытались ничего сделать.
– Да ладно тебе, Нед, никто не станет нападать на нас, если мы просто патрулируем улицу, – пробормотал Колон.
– Патрулировать ради чего? – переспросил Нед. – Ради сохранения мира? А что вы станете делать, когда нечего будет охранять? Так что я не собираюсь стоять и смотреть, как вас перебьют. Я сваливаю.
Он развернулся и пошел через двор обратно в штаб. Чертов ты дурак, ты прав, думал Ваймс. Мне бы лишь хотелось, чтоб ты не был настолько прав.
– Все еще с нами, парни? – спросил он у группы, собравшейся за линией.
– Так точно, сержант, – откликнулся младший констебль Ваймс. Остальные не были так уверены.
– Нас убьют? – спросил Виглет.
– А кто сказал, что дойдет до драки? – бросил Ваймс, смотря на удаляющуюся спину Коатса. – Постойте здесь, мне надо переговорить с Недом…
– Я принес Шиллинг, сержант, – раздался голос Мордача, подходящего к ним. – А капитан хочет поговорить с вами.
– Передай ему, я буду через…
– Новый капитан, – быстро добавил Мордач. – Он уже здесь, кха. Военный. Терпеть не любит, сержант.
Для этого у меня были Моркоу, и Детрит, и Ангва, и Веселинка, горько подумал Ваймс. Я бы сказал, ты делаешь то‑то, а ты – то‑то, и все, что мне оставалось, это волноваться и разбираться с долбанными политиками…
Пусть Фред приведет всех к присяге, – сказал он вслух. – И скажи офицеру, я скоро буду.
Он пробежал сквозь штаб стражи и выскочил в переднюю дверь. На улице было много народу, больше, чем обычно. Пока это нельзя было назвать толпой, но это была известная пре‑толпа Анк‑Морпорка, то, из чего потом появляется настоящая толпа. Она охватывала город, точно паук и паутина, и, когда происходило что‑то интересное, она передавала эту важную весть по всем улочкам и сгущалась и подтягивалась к месту действия. Слухи о резне у Сестричек Долли быстро расходились, и, если верить им, жертв становилось все больше. Ваймс чувствовал напряженность паутины. Она просто ждала, чтобы какой‑нибудь идиот сделал что‑то не то, а Природа просто щедра на идиотов.
– Коатс!
К его удивлению человек остановился и обернулся.
– Чего?
– Я знаю, что ты с революционерами.
– Просто догадка.
– Нет, в твоем блокноте был пароль, – покачал головой Ваймс. – Тот же, что Достабль передает в своих пирожках. Ты же знаешь, я мог открыть ящики. Слушай, неужели ты думаешь, что вы с Достаблем так и разгуливали бы на свободе, если б я был шпионом Каченса?
– Конечно. С нами можно разобраться и позже. Каченсу нужны главари.
Ваймс отступил назад.
– Хорошо. Почему ты не сказал парням?
– Времена меняются, вот почему. Все начинается, – ответил Нед. – Уже не важно, кто ты. Но из‑за тебя их убьют. Они были бы на нашей стороне, если бы не ты. Я работал над этим. Ты знаешь, что Спэчкок постоянно роняет меч себе на ногу, а Ненсибел обссыкает панталоны, когда ему угрожают, а Ваймси – сущий простак, и ты собираешься впихнуть их в самое пекло, где они и погибнут. И все это без какой‑либо причины!
– Почему ты не сказал им? – повторил Ваймс.
– Может, у тебя есть друзья наверху, – прорычал Нед.
Ваймс взглянул на крыши.
– Это все? – бросил Нед.
– Отдай мне значок, – потребовал Ваймс.
– Чего?
– Ты увольняешься. Все честно. Отдай значок.
Коатс шарахнулся в сторону, будто укушенный.
– Пошел ты!
– Тогда уезжай из города. Ради твоего же блага.
– Это угроза?
– Не от меня. Но вот тебе совет, парень. Не надейся на революции. Они происходят вечно. Потому их и называют революциями. Люди гибнут, но ничего не меняется. Увидимся.
Он развернулся и поспешил прочь, чтобы Нед не видел его лица.
Все. Пора уже. Именно сейчас, иначе он просто взорвется как мистер Сольцифероз. Он давно уже собирался, но не мог решиться, ведь те монахи вполне могут сделать много гадости человеку, пересекшему их дорогу, но все зашло слишком далеко…
Чувство долга говорило ему, что его ждет офицер. Он преодолел это. Оно не располагало всеми фактами.
Ваймс дошел до входа в штаб и остановился. Закрыл глаза. Если бы кто‑нибудь взглянул на него сейчас, то увидел бы человека, пытающегося втоптать в дорогу два окурка. Спасибо тебе, Рози, за те картонные подметки. Он улыбнулся.
Сейчас думали мозги в его ногах. Ведь, как заметил юный Сэм, у ног есть собственная память…
Самые обычные округлые булыжники в виде кошачьей головы. В этой части города они не были хорошо закреплены в грунт и потому слегка двигались под ногами… потом, дважды перед тем как вернуться в штаб, его ноги чувствовали более крупные камни с узкими полосами, где мощение было заменено после прокладки водостоков. А перед тем была похожая полоса, но уже из мягких обломков кирпича, настолько разбитая, что практически превратилась в маленький овражек.
А за несколько дюжин шагов до того они несколько раз повертели его, но перед этим он чувствовал… грязь.
Ваймс, шедший с закрытыми глазами, врезался в тележку.
Грязь, думал он, поднимаясь с земли и игнорируя странные взгляды прохожих. Значит, аллея. Так, посмотрим… ах, да, вон там…
Это заняло двадцать минут.
Люди оборачивались, когда он проходил мимо с закрытыми глазами, полагая, что так ноги видят лучше. Хотя порой он осматривался по сторонам, вновь ощущая грозу растущей напряженности, ожидающей любой мелочи. Люди тревожились – стадо не знало покоя – и они не понимали, почему. Любой, на кого он глядел, безучастно смотрели в ответ.
Он вступил в административный центр города. Грубые каменные плиты между двумя полосами старинных булыжников, которые называют тролльими головами… в этой части города их можно найти лишь здесь, на углу Оловянной и Вязовой, а перед тем… да, крупные камни, из самых древних в городе, по которым сотнями лет колесили железные колеса тележек, эта дорога была прямо за городской стеной… да; по Вязовой улице он пересек Ямы и вдруг потерял свою нить. Но металлическая решетка вернула ее. Решетка подвала. Прохладного подвала. С истертым гербом. Масляный рынок. Да. Вперед, ноги!
Монахи опять развернули его здесь, но… длинные кирпичи, хорошо обожженные в горне, и полоса довольно новеньких плит, хорошо подогнанных друг к другу. Это могло обмануть вас, если бы вы не знали, что были на… да, улице Каменщиков, и здесь жили каменщики, следившие за состоянием дороги. Теперь найти аллею, с грязью и гравием, потому что каменщики сваливали туда свои отходы, но кроме этого там были кочки, где пролегали трубы. Да. Теперь найти квадратноглавые булыжники…
Он открыл глаза.
Да.
Слева от него, на Глиняном переулке, стояло три здания. Храм, зажатый между двумя лавками старьевщиков. Это был… простой храм, слегка иностранный, но разве не все они такие? Что‑то вроде Высокогорного Пупземелья, где все живут на яках или чем‑то подобном.
Двери храма были закрыты. Он нетерпеливо подергал ручку, а потом застучал мечом. Никакого эффекта. На дереве даже следа не осталось.
Но зато отворилась дверь магазинчика. Знакомое место. Когда‑то здесь он покупал и одежду, и обувь. И, как и ломбард, лавка старьевщика открыта всегда. Ваймс ступил внутрь и тут же окунулся в пыльную темноту.
Это была пещера, полная одежды. С потолка свешивались старые костюмы. На древних полках высились стопки рубашек, маек, носок. Тут и там во мраке вырисовывались старые коробки, и он постоянно запинался об них. Под ногами путались заброшенные ботинки. И был запах. Если бы у бедности был запах, он был бы именно таким. Если бы у сбитой спеси был запах, он был бы таким. И еще чувствовалась капля дезинфицирующих средств.
Сделав несколько шагов от двери, Ваймс заблудился. Он развернулся и стал проталкиваться от одного серого ряда затхлых вещей к другому, раздумывая, умер ли уже здесь кто‑нибудь и возможно ли это узнать. Он отодвинул вешалку с серым потрепанным костюмом…
– Вы брать?
Он обернулся.
Рядом не было никого, пока его взгляд не упал на маленького сияющего человечка, совсем лысого, очень тощего, в непонятной одежде, которую бы даже старьевщик не смог сбагрить покупателю. Кто он? Кто он?.. как ни странно, имя вспомнилось довольно быстро…
– А, э, да… мистер Встать…
– Счас Встать Солнц, – отозвался мистер Счас. Он схватил костюм, который держал Ваймс. – Хорошо, очень хорошо, отличный костюм, очень отличный, был у священника, очень хорошо, пятьдесят пенсов, жаль продавать, тяжелые времена.
Ваймс быстро отложил костюм и вытащил значок. Счас уставился на него.
– Я уже платить другой коп, – заговорил он. – Один доллар, один месяц, нет проблем. Уже я платить другой коп.
– Платить? – переспросил Ваймс.
– Две‑нашивки я платить. Один доллар, один месяц, нет проблем!
– Капрал Квирк, – пробормотал Ваймс. – Вы не должны платить копам, мистер Счас. Мы здесь для вашей защиты.
Несмотря на скромные познания в языке, взгляд мистера Счас очень четко предполагал, что три‑нашивки одна‑корона коп, стоящий перед ним, упал с планеты Идиот.
– Слушайте, у меня нет времени на это, – продолжал Ваймс. – Где задняя дверь? Это дело стражи!
– Я платить! Я платить защита! Один месяц, нет проблем!
Ваймс взревел и пустился вдоль узкого прохода меж вешалок с одеждой.
Блеск стекла привлек его внимание, и он стал бочком пробираться по затхлому проходу, пока не дошел до стойки. Она была завалена более безнадежным товаром, но за ней виднелась занавешенная дверь.
Мистер Счас добрался до древнего манекена, который был настолько исцарапан и разбит, что казалось, будто его выкопали из вулканического пепла древнего города.
Мистер Счас потянул его за руку, и глаза загорелись.
– Номер Три здесь, – сказал он в ухо. – Он только что прошел внутрь. И он в ярости.
Задняя дверь была закрыта, но под весом Ваймса поддалась. Он ввалился во двор, взглянул на стену, отделявшую его от храмового сада, прыгнул, уперся ногами в кладку и подтянулся вверх, чувствуя, как крошится под ним пара кирпичей.
Он упал на спину и уставился на худую облаченную в рясу фигуру на каменном сиденье.
– Чашку чая, командор? – радостно спросил Подметала.
– Я не хочу никакого чертова чая! – выкрикнул Ваймс, поднимаясь на ноги.
Подметала бросил кусочек прогорклого масла яка в чашку с чаем рядом с ним.
– Что же вы тогда хотите, мистер Ваймс, у которого такие полезные ноги?
– Я не могу этого сделать! Вы знаете, что я имею в виду!
– Знаете, чай очень успокаивает, – произнес Подметала.
– Не говорите со мной о спокойствии! Когда вы собираетесь вернуть меня домой?
Из храма вышел человек. Он был выше, тяжелее Подметалы, с белыми волосами, и выглядел точно добродушный банковский служащий. В руках он держал чашку.
Ваймс мгновение колебался, а потом взял ее и вылил на землю.
– Я вам не доверяю, – произнес он. – В нем может быть что угодно.
– Даже не представляю, что такого мы могли бы добавить в чай, чтобы сделать его хуже, чем ваш обычный, – спокойно отозвался Подметала. – Присядьте, ваша светлость. Прошу.
Ваймс упал на сиденье. Ярость, которая вела его, начала чуть затухать, но он еще чувствовал жар угольков. Автоматически он достал наполовину выкуренную сигару и взял ее в рот.
– Подметала говорил, что вы найдете нас, так или иначе, – заговорил другой монах и вздохнул. – А мы так упорно добивались секретности.
– А чего вы волнуетесь? – спросил Ваймс, зажигая окурок. – Вы можете просто повозиться с временем, и этого не произойдет, так?
– Мы не собираемся этого делать, – ответил монах.
– А что я могу сделать? Расхаживать вокруг и говорить, что те чокнутые монахи – в каком‑то роде сдвигатели времени? Да меня запрут! Кто вы такой вообще?
– Это Ку, – Подметала кивнул на другого монаха. – Когда придет время, он вернет вас домой. Но не сейчас.
Ваймс вздохнул. Ярость испарилась, оставив пустую безнадежность. Он невидяще уставился на странные валуны, занимавшие большую часть сада. Они выглядели очень знакомо. Он моргнул.
– Сегодня я разговаривал с людьми, которые скоро умрут, – произнес он. – Как, по‑вашему, я себя чувствую? Вы знаете, каково это?
Монахи озадаченно смотрели на него.
– Э… да, – ответил Ку.
– Мы знаем, – кивнул Подметала. – Все, с кем мы говорим, умрут. Все, с кем вы говорите, умрут. Все умирают.
– Я изменял кое‑что, – сказал Ваймс и тут же добавил, словно защищаясь. – Ну а почему и нет? Карцеру же можно! Я даже не представляю, как все пойдет дальше! То есть, разве история не меняется, даже если наступить на муравья?
– Для муравья – несомненно, – ответил Ку.
Подметала махнул рукой.
– Я ведь говорил вам, мистер Ваймс. История находит свой путь. Это как кораблекрушение. Вы плывете к берегу. Волны мешают вам. Разве не сказано: «морю все равно, куда рыбешка поплывет»? Люди умирают в должное время…
– Но не Киль! Карцер прибил его!
– Его должное время – в этом настоящем, командор, – вставил Ку. – Но он сыграет свою роль в другом, мистер Ваймс. В конце концов. Вы доплывете до берега. Вы должны. Иначе…
– … не будет никакого берега, – закончил Подметала.
– Нет, – отрезал Ваймс. – Должно быть что‑то большее. Я не плыву, я тону. Знаете, было даже забавно? Сначала? Точно мальчишник? Снова чувствовать улицы под ногами? Но теперь… как насчет Сибиллы? Мои воспоминания – они настоящие? Что я знаю, если она – всего лишь девчонка и живет со своим отцом. Есть ли где‑нибудь такое, что она моя жена и носит моего ребенка? Я имею в виду, на самом деле? Или это все игры моего разума? Вы можете доказать это? Есть ли это? Будет ли? Что реально?
Монахи не произнесли ни слова. Подметала взглянул на Ку, тот пожал плечами. Он посмотрел еще более серьезно, и тогда Ку чуть махнул рукой, что повсюду означает «ну ладно, ладно, если ты настаиваешь…». И тогда Подметала произнес:
– Да‑а, – очень медленно. – Да, думаю, мы сможем помочь, командор. Вы хотите знать, что будущее ждет вас. Вы хотите притронуться к нему. Хотите почувствовать его. Вам нужно от чего‑то отталкиваться, к чему‑то идти. Да. Думаю, с этим мы вам можем помочь… но…
– Да?
– Но вы перелезете через эту стену, и сержант Киль доиграет свою роль. До самого конца. Он отдаст приказы, верные, по его мнению, и они будут правильными. Он сдержит линию. Он сделает свою работу.
– Не только он, – подметил Ваймс.
– Да, командор Ваймс тоже разберется со своими делами.
– Не беспокойтесь, я не оставлю Карцера здесь, – прорычал Ваймс.
– Хорошо. Мы будем рядом.
Ваймс отбросил окурок сигары и взглянул на стену.
– Ладно, – произнес он. – Я прослежу за всем. Но когда придет время…
– Мы будем готовы, – закончил Подметала. – Как и вы…
Он замолчал. Был и другой звук, тонкий, едва уловимый, точно скольжение песчинки.
– О боги, – прошептал Ку.
Ваймс опустил взгляд.
Окурок все еще тлел. Но вокруг него двигался Сад Безмятежности Внутреннего Города, галька скользила по гальке. Осторожно вращаясь, проплыл огромный округлый камень. И Ваймс вдруг понял, что весь сад движется, кружась в тонкой струйке дыма. Мимо, катясь с одного камня на другой, точно кусочек фрукта, передаваемый от одного муравья другому, проплыла сгоревшая спичка,
– Так и должно быть? – спросил он.
– Теоретически, да, – отозвался Подметала. – Сейчас я должен оставить вас, мистер Ваймс.
Ваймс в последний раз взглянул на движущийся сад, пожал плечами и перелез через стену.
Два монаха смотрели за происходящим. Движение камней аккуратно подталкивало окурок к центру.
– Удивительно, – произнес Ку. – Теперь он часть узора. Я не знаю, как тебе это удалось.
– Это не я, – ответил Подметала. – Ку, мы можем…
– Больше никаких временных сдвигов, – отрезал Ку. – Проблем и так достаточно.
– Вполне справедливо, – вздохнул Подметала. – Тогда мне придется отправить поисковые партии. Заемщики, скупщики драгоценностей, ломбарды… мы найдем его. Я понимаю нашего друга. Одной работы не достаточно. Ему нужно что‑то реальное. И я знаю что именно.
Они снова посмотрели на движущийся, кружащийся сад, и чувствовали, как высвобождающиеся нити истории оплетают мир.
Возвращаясь в штаб стражи, Ваймс старался не бежать, ведь кругом было слишком много нервничающих людей, и бегущий человек в форме привел бы к неприятностям.
Кроме того, на встречу к офицерам спешить не принято. Он был сержантом. А сержанты вышагивают размеренной походкой.
К его невеликому удивлению люди все еще были во дворе. Кто‑то даже поставил чучела для тренировок с мечом, которые были бы полезны, если б стражники вдруг столкнулись с безруким, привязанным к шесту врагом.
Он поднялся по лестнице. Дверь в кабинет капитана была открыта, и Ваймс заметил, что новый начальник переставил стол так, чтобы можно было видеть всю лестницу вместе с площадкой. Плохой знак, очень плохой. Офицер не должен видеть, что происходит, он должен полагаться на сержантов, которые рассказывают ему обо всем. Таким образом, все идет гладко.
Этот человек не дурак. О боги…
Капитан поднял голову. Вот дьявол, выругался Ваймс. Теперь это чертов Раст! Это и в самом деле был достопочтимый Рональд Раст, божий дар врагу, любому врагу, и ходячий повод к дезертирству.
Семейство Растов дало миру великих солдат, верных принципам военной школы «Вычти потери со своей стороны из жертв врага, и если итог окажется положительным, то была одержана блестящая победа». Но отсутствие у Раста какого‑либо понимания в военном деле было сопоставимо лишь с его высоким мнением о своем таланте, который на деле далеко уходил в сторону отрицательных величин.
Тогда это был не Раст. Он едва припоминал какого‑то глуповатого капитана. Все эти маленькие изменения… к чему они приведут?
Готов поспорить, его только что произвели в капитаны, подумал Ваймс. Сколько же я жизней спасу, если сейчас случайно отрублю ему голову? Достаточно лишь посмотреть в эти голубые глаза, на эти идиотские кудрявые усы. А ведь он станет еще хуже.
– Вы Киль? – Голос был похож на лай собаки.
– Да, сэр.
– Я посылал за вами час назад.
– Да, сэр. Но я был на дежурстве всю ночь и все утро, и столько всего нужно было…
– Я считаю, что приказам должно подчиняться незамедлительно, сержант.
– Да, сэр. Я тоже, сэр. И потому…
– Дисциплина начинается сверху, сержант. Люди подчиняются вам, вы подчиняетесь мне, я – своему начальству.
– Рад слышать, сэр. – У Раста была та же твердая хватка и в вежливости.
– Что там творится во дворе?
Ваймс поплыл по течению…
– Поднимаю мораль, сэр. Вселяю эспридекор[Дух единства (фр.)].
… и налетел на рифы. Раст поднял брови.
– Зачем? – спросил он. – Они должны делать то, что им приказывают, как и вы. Дружеские объятия в это не входят.
– Товарищество помогает в работе. Знаю на собственном опыте.
– Вы таращитесь на меня, Киль?
– Нет, сэр. Это выражение искреннего сомнения, сэр. «Таращиться» на четыре ступеньки выше этого, сразу после «забавного взгляда», сэр. Согласно военному обычаю и практике, сэр, сержанту дозволено все, вплоть до выражения проницательно…
– Что это за шапка на ваших нашивках?
– Это значит «караульный пристав», сэр. Они были особым родом полицейских.
Капитан что‑то буркнул и взглянул на лежащие перед ним бумаги.
– Лорд Ветрун получил необычную просьбу произвести вас в лейтенанты, сержант. От Каченса, капитана Неназываемых. А его светлость прислушивается к капитану Каченсу. Да, и он хочет перевести вас к Неназываемым. Лично я считаю, что он спятил.
– Здесь я с вами согласен на все сто, сэр.
– Вы не хотите стать лейтенантом?
– Нет, сэр. Слишком много для Дика и слишком мало для Ричарда, сэр, – ответил Ваймс, фокусируя взгляд в нескольких дюймах над головой Раста.
– Что?
– Ни то, ни другое, сэр.
– А, так вы хотите стать капитаном, да? – злобно ухмыльнулся Раст.
– Нет, сэр. Я не хочу быть офицером, сэр. Я теряюсь, когда на столе лежит больше одного ножа и вилки, сэр.
– Не думаю, что из вас вышел бы хороший офицер, сержант.
– Нет, сэр. Благодарю, сэр. – Старый добрый Раст. Юный добрый Раст. Та же необдуманная грубость, скрывающаяся под маской откровенного разговора, та же твердолобость и все та же мелочная злоба. Любой сержант, достойный своих нашивок, способен понять, как это использовать.
– Хотя я не против перевода к Особым, сэр, – высказал он. Это был блеф, но заходить далеко он не собирался. На Раста можно положиться.
– Полагаю, вам и впрямь бы этого хотелось, Киль, – ответил Раст. – Не сомневаюсь, вы веревки вили из этого старого дурака, Тильдена, и вам не нравится, что новый капитан держит руку на пульсе, а? Нет, вы, черт возьми, останетесь здесь, ясно?
Замечательно, подумал Ваймс. Порой это все равно, что смотреть, как оса садится на крапиву: кого‑то ужалит, а тебе нет до этого никакого дела.
– Да, сэр, – сказал он вслух, все еще смотря вперед.
– Вы брились сегодня?
– Нельзя, сэр, – соврал Ваймс. – Наказ врача. Швы на лице, сэр. Могу побрить только половину, сэр.
Он стоял неподвижно, пока Раст нехотя рассматривал его. Рана все еще болела, и Ваймс пока не осмелился снять повязку.
– Ударились своим же колокольчиком, да? – хмыкнул капитан.
Ваймс дернул пальцами.
– Очень смешно, сэр, – произнес он.
– А теперь постройте людей, Киль. Поторопитесь. Я спущусь через минуту. И пусть этот идиот с плоским носом очистит конюшню.
– Сэр?
– Скоро приведут мою лошадь. И я не хочу видеть там вашу клячу.
– Что, выставить Мэрилин, сэр? – Ваймс был искренне поражен.
– Это приказ. И он должен подчиниться.
– Что вы хотите, чтобы он с ней сделал, сэр?
– Мне все равно! Вы сержант, у вас есть приказ. Здесь ведь есть скотобойни? Люди же должны что‑то есть, так?
Ваймс мгновение колебался. Потом отдал честь.
– Так точно, сэр.
– Знаете, что я видел по дороге сюда, сержант?
– Не представляю, сэр, – отозвался Ваймс, смотря прямо вперед.
– Люди строили баррикады, сержант.
– Сэр?
– Я знаю, что вы меня слышали!
– Ну, этого и следовало ожидать, сэр. Такое уже случалось. Люди нервничают. До них доходят слухи о толпах и вышедших из подчинения солдатах. Они пытаются защитить свою улицу…
– Это вопиющее неподчинение правительству! Люди не могут брать закон в свои руки!
– Ну, да. Но такие вещи проходят сами собой…
– Боги, и как только вас повысили до сержанта?
Ваймс знал, что должен остановиться на этом. Раст был дураком. Но сейчас он был юным дураком, что можно простить. Может, если заняться им пораньше, то можно довести до идиота.
– Порой стоит… – начал он.
– Прошлой ночью на все штабы стражи были совершены нападения, – говорил Раст, игнорируя его. – Но не на этот. Как вы это объясните? – Его усы ощетинились. Избежание нападения было первым доказательством бесхарактерности Ваймса.
– Это было…
– На сколько мне известно, один человек попытался напасть на вас. Где он сейчас?
– Не знаю, сэр. Мы перевязали его рану и отвели домой.
– Вы его отпустили?
– Да, сэр. Он… – Но Раст всегда перебивал, задавая вопрос, ответ на который он в общем‑то и перебивал.
– Почему?
– Сэр, потому что в то время я посчитал…
– Вы знаете, что ночью убили троих стражников? По улицам шастали банды! Так что было введено военное положение! Сегодня мы покажем им твердость руки! Соберите людей! Сейчас же!
Ваймс отдал честь, развернулся и стал медленно спускаться по ступеням. Он не стал бы спешить навстречу неприятностям.
Твердость руки. Точно. Банды на улицах. Мы совершенно ничего не делали, когда они были простыми преступниками. А когда на обеих сторонах оказались безумцы и идиоты, и все уравновешено… что ж, неприятности легче всего найти, если их ищет достаточное количество людей.
Одним из тяжелейших уроков в жизни Сэма было узнать, что те, кто был в ответе, не отвечали ни за что. Что в правительстве не было людей с хваткой, и что планы составляются теми, кто не умеет думать.
Большинство стражников толпились у лестницы. Мордачу хорошо удавались разговоры на беспокойные темы.
– Приведите себя в порядок, парни, – сказал Ваймс. – Капитан будет здесь через несколько минут. Пришло время показать свою силу.
– Какую силу? – переспросил Билли Виглет.
– А, Билли, будет вот что: злостные революционеры, лишь увидев нас, зароются обратно в свои норы, – ответил Ваймс. И тут же пожалел об этом. Билли не понимал иронии. – Я имею в виду, что мы проветрим свою форму, – перевел он.
– Из нас котлету сделают, – вставил Фред Колон.
– Только если мы не будем держаться вместе, – ответил Сэм.
– Точно, – кивнул Ваймс. – Кроме того, мы хорошо вооружены, и будем находиться среди горожан, которые, по закону, безоружны. Если мы будем осторожны, то сильно не пострадаем.
Еще один неверный ход. Черный юмор стоит преподавать в школе, подумал он. Кроме того, вооруженные люди могут попасть в беду, если невооруженные люди сильно разозлены, особенно, если улицы выложены каменными плитами.
Он услышал, как вдалеке часы пробили три. Этим вечером улицы взорвутся.
Согласно книгам по истории, все началось на закате с одного выстрела. Один из пехотных полков будет стоять на поле Куриного Выводка, ожидая приказов. И за ним будут наблюдать люди. Солдаты всегда привлекают аудиторию: впечатлительных детей, вездесущую анкморпоркскую толпу и, конечно, дам с определенными торговыми наклонностями.
Толпы там не должно было быть, говорили потом. Но где же ей быть еще? Поле – популярное место. Единственный зеленоватый уголок в городе. Там играли в разные игры и, конечно, всегда можно поглазеть на висельника. А солдаты были обычными пехотинцами, чьими‑то сыновьями и мужьями, просто отдыхали и выпивали.
Ну, это уж точно – потом говорили, что солдаты были пьяны. И что они не должны были быть там. Мда, именно в этом и была причина, решил Ваймс. Никого не должно было там быть.
Но они были, а стрела попала капитану в живот, и он упал на землю, и кто‑то из лучников выстрелил в ту сторону, откуда она прилетела. Так было написано в книгах. Они стреляли в окна, откуда выглядывали люди. Может, выстрелили все же оттуда.
Некоторые стрелы не долетели, другие – наоборот. И кое‑кто выстрелил в ответ.
А потом одна за другой стали происходить ужасные вещи. Они все равно уже должны были начаться. Напряженность распрямилась, точно огромная пружина, рассекая город.
Заговорщики были, это уж точно. Некоторые были обычными людьми, которым просто все надоело. Были молодые бедные люди, которым не нравилось, что всем заправляют те, кто стар и богат. Кому‑то просто хотелось подцепить девчонку. Но были и идиоты, столь же безумные, как и Каченс, так же косно и неопределенно относившиеся к миру, и были они на стороне того, что называли «народом». Ваймс прожил свою жизнь на улице и встречал нормальных людей и дураков, и тех, кто мог забрать пенни у слепого попрошайки, и людей, которые творили маленькие чудеса или ужасные преступления за крошечными окнами своих домов, но он никогда не видел Народ.
Люди на стороне Народа всегда разочаровывались. Они понимали, что Народ не стремился быть благодарным или признательным, или дальновидным, или же просто подчиняться им. Народ оказывался узкомыслящим и консервативным, и не особо умным, и даже не доверявшим доводам разума. И тогда дети революции сталкивались с вечной проблемой: дело не в том, что у тебя не то правительство, что казалось очевидным, а в том, что народ не тот.
Как только ты начинаешь относиться к людям как к измеряемым вещам, они лезут из‑под линеек. То, что скоро охватит улицы, будет не революцией и не восстанием. Это будут простые напуганные люди. Именно так происходит, когда ломается механизм жизни города, колесики не крутятся и нарушаются все маленькие правила. А если это происходит, люди становятся хуже овец. Овца просто бежит; она не пытается укусить другую овцу.
К закату униформа станет мишенью. И не будет иметь значения, что думает стражник. Он просто станет еще одним человеком в доспехах…
– Что? – переспросил он
– Вы в порядке, сержант? – забеспокоился капрал Колон.
– Хмм? – промычал Ваймс, вернувшись в настоящее.
– Вы были где‑то во вне, – продолжал Фред. – Смотрели в пустоту. Вам бы стоило выспаться прошлой ночью, сержант.
– В могиле отоспимся, – сказал Ваймс, осматривая ряды стражников.
– Ну да, я это слышал, сержант, но ведь никто не разбудит и не принесет чашку чая. Я построил их.
Ваймс видел, что Фред приложил некоторые усилия. Да и сами люди тоже. Он никогда не видел, чтобы они выглядели так… официально. Обычно на них были лишь шлем и нагрудник. Помимо этого все остальное было разнообразно и необязательно. Но сегодня они, по крайней мере, выглядели опрятно.
Но вот рост… Ни один человек не смог бы нормально осматривать ряд, где на одном конце стоял Виглет, а на другом – Ненсибел. Виглет был настолько невысок, что однажды его обвинили в том, что он таращился на пупок сержанта, поскольку смотреть прямо в глаза он просто не мог, тогда как Ненсибел первым из всех узнавал, что идет дождь. Нужно было отойти довольно далеко, чтобы смотреть на них обоих, не напрягая глаз.
– Отлично, парни, – наконец высказал он и тут услышал, как Раст спускается по ступеням.
Он впервые лицезрел своих новых подчиненных в полном составе. Надо признать, что в этом случае он держался довольно неплохо. Капитан лишь вздохнул.
А потом повернулся к Ваймсу и произнес:
– Мне нужно встать на что‑нибудь.
Ваймс непонимающе посмотрел на него.
– Сэр?
– Я хочу обратиться к людям, чтобы вдохновить их и укрепить их решимость. Они должны понимать политическую основу сложившейся ситуации.
– А, так мы знаем, что лорд Ветрун чокнулся, – весело отозвался Виглет.
Лоб Раста практически покрылся льдом.
Ваймс тут же вмешался.
– Отряд, раааазойдись! – выкрикнул он и шепнул Расту, когда люди разбежались: – Можно с вами поговорить, сэр?
– Он, правда, сказал, что… – начал Раст.
– Да, сэр. Это простые люди, сэр, – ответил Ваймс, быстро соображая. – Лучше их не беспокоить, если вы меня понимаете.
Раст включил это в список действий. Ваймс видел, как он думает. Это был выход, и это устраивало его. Это означало, что констебль не насмехается над ним, он всего лишь столкнулся с простаком.
– Они знают свой долг, сэр, – добавил Ваймс на всякий случай.
– Их долг, сержант, делать то, что им приказывают.
– Так точно, сэр.
Раст погладил усы.
– В ваших словах что‑то есть, сержант. И вы им доверяете?
– Вообще‑то да, сэр.
– Хмм. Мы пройдем по ближайшим улицам через десять минут. Пришло время действовать. Доклады беспокоят меня. Мы должны держать оборону, сержант.
И ведь он верит в это, подумал Ваймс. Он точно верит.

Стражники маршировали под полуденным солнцем, и получалось у них довольно плохо. Они не были приучены к маршированию. Обычно они передвигались прогулочным шагом, что нельзя назвать военным маневром, или же сбегали, что, в общем‑то, признано.
К тому же, в строю чувствовалось течение благоразумной трусости. Как только человек оказывался в самом эпицентре, в его походке тут же появлялось что‑то, что неукоснительно тянуло его в сторону. У стражников были щиты, но эти легкие плетеные изделия предназначались лишь для отражения ударов и защиты от камней, но ничего заостренного они остановить бы не смогли. И потому передвигались стражники медленно, плотно прижавшись друг к другу.
Раст этого не замечал. У него вообще был дар не замечать то, чего он не хотел видеть, и не слышать то, чего не хотел слышать. Но баррикаду он пропустить не смог.
Анк‑Морпорк не был городом, не в полном смысле этого слова. До того, как город начал разрастаться, места вроде Сестричек Долли и Ворсового Холма, и Семи Спящих были поселками. В какой‑то мере они до сих пор держались обособленно. Что же до остального… ну, стоило только уйти с главной улицы, как все становились просто соседями. Люди не часто переезжали. Когда напряженность увеличивалась, ты полагался на своих друзей и свою семью. Что бы не происходило, ты старался удостовериться, что на твоей улице ничего подобного нет. Это была не революция. Совсем наоборот. Это была защита своего порога.
Баррикаду строили на улице Китовой Кости. Она не была хорошей, поскольку делали ее из перевернутых рыночных лотков, небольшой тележки и домашней мебели, но это был Символ.
Усы Раста ощетинились.
– Прямо под нашим носом, – выкрикнул он. – Это вызов существующему правительству, сержант. Выполняйте свой долг!
– И что же в этом случае я должен делать, сэр? – спросил Ваймс.
– Арестовать главарей! И пусть ваши люди разберут баррикаду!
Ваймс вздохнул.
– Хорошо, сэр. Если вы постоите здесь, я поищу их.
Он пошел к сваленному хламу, чувствуя на себе взгляды людей, бывших впереди и сзади. Сделав несколько шагов, он остановился и сложил руки.
– Эй, вы, что здесь творится? – крикнул он.
Послышался шепот. И он был готов к тому, что случится дальше. Когда с вершины полетел камень, он поймал его обеими руками.
– Это был простой вопрос, – произнес он. – Ну же!
С другой стороны опять зашептались. Он четко расслышал «… это сержант со вчерашней…» и какой‑то спор. Потом голос крикнул:
– Смерть Фашистским Угнетателям!
На этот раз спор был еще более громким. Он услышал слова «ох, ну ладно», а потом:
– Смерть Фашистским Угнетателям, Исключая Присутствующих! Теперь все довольны?
Ваймс знал этот голос.
– Мистер Реджинальд Башмак? – спросил он.
– Я сожалею, что могу отдать лишь одну жизнь за улицу Китовой Кости! – выкрикнул голос откуда‑то из‑за платяного шкафа.
Если бы ты только знал, подумал Ваймс.
– Не думаю, что это так необходимо, – отозвался он. – Ну же, дамы и господа. Разве так нужно себя вести? Вы не можете брать… закон… в свои… руки… – И он запнулся.
Порой мозг не поспевает за ртом.
Он повернулся и взглянул на отряд, которому не нужно было никаких напоминаний о нерешительности действий. А потом опять посмотрел на баррикаду.
А где этот закон? Именно сейчас?
Чем он вообще занимается?
Работой, конечно. Той, что перед тобой. Он всегда делал ее. И закон всегда был… где‑то там, но всегда рядом. Он всегда был в этом твердо уверен, и определенно это было тем, для чего и нужен значок.
Значок очень важен. Да. Он в форме щита. Для защиты. Во тьме длинных ночей он раздумывал над этим. Значок защищал тебя от зверя, потому что зверь таился во тьме его мыслей.
Он голыми руками убивал оборотней. Тогда он обезумел от ужаса, но зверь был где‑то внутри и придавал ему силы…
Кто знает, какое зло может таиться в сердце человека? Коп, вот кто. Лет через десять ты полагал, что уже все повидал, но тени преподносили новые ужасы. Ты видел, насколько близко со зверем живет человек. И тогда понимал, что подобные Карцеру не были безумцами. Они были невероятно разумны. Просто у людей не было щита. Они смотрели на мир и понимали, что все правила не должны применяться к ним, только не по их желанию. Все глупые истории их не могли одурачить. Они держали зверя за лапу.
Но он, Сэм Ваймс, держался значка, кроме тех случаев, когда даже этого было недостаточно, и вместо этого он держался за бутылку…
И сейчас он чувствовал себя так, словно приложился к бутылке. Мир кружился. Где закон? Вот баррикада. Кого от чего она защищает? Городом правит безумец и его таинственные дружки, так где же закон?
Копам нравится говорить людям, что они не должны брать закон в свои руки, и они полагают, будто знают, что это означает. Они думали о нормальных временах и людях, которые брали в руки дубинку и решали разобраться с соседом из‑за того, что его собака слишком часто делала кучу у их порога. Но в подобное время кому принадлежит закон? Если он не должен быть в руках людей, то, черт возьми, где тогда? У тех людей, что знают лучше? Но тогда вы получали Ветруна и его ребят, и насколько это лучше?
И что же будет дальше? Да, у него есть значок, но это не его значок, не совсем… и ему отдали приказ, но приказ был неверным… и у него были враги… и, возможно, не было будущего. Его больше не существовало. Не было ничего реального, никакой твердой земли под ногами, только Сэм Ваймс там, где его не должно быть…
Казалось, будто его тело, пытаясь бросить все силы, какие только возможно, на разборку перемешавшихся мыслей, высасывало эти силы из остального Ваймса. В глазах потемнело. Колени задрожали.
И не было ничего, кроме отчаяния.
И взрывов.
Хэвлок Ветинари вежливо постучал в окошко маленького кабинета внутри главных ворот Гильдии Убийц.
Дежурный вахтер поднял перегородку.
– Выхожу, мистер Бордов, – произнес убийца.
– Да, сэр, – отозвался Бордов, пододвигая к себе толстую книгу. – А куда мы сегодня идем, сэр?
– Просто разведать, мистер Бордов. Просто осмотреться.
– А, прошлым вечером, сэр, я говорил миссис Бордов, что вы лучше всех умеете осматриваться.
– Мы смотрим и учимся, мистер Бордов, смотрим и учимся, – кивнул Ветинари, расписываясь в книге и возвращая карандаш на его подставку. – А как ваш малыш?
– Благодарю, сэр, ему лучше, – ответил вахтер.
– Рад это слышать. О, вижу, достопочтимый Джон Кровистек вышел по делам. Во дворце?
– Ну, ну, сэр, – ухмыльнулся Бордов, грозя пальцем. – Вы же знаете, я не могу говорить об этом, даже если бы знал.
– Разумеется, нет. – Ветинари взглянул на старую латунную полочку на стене кабинета, где лежало несколько конвертов. Над полкой было написано «Действующие».
– Доброго вам дня, мистер Бордов.
– И вам, сэр. Хорошо, э, осмотреться.
Он смотрел, как молодой человек вышел на улицу. Потом Бордов направился в закуток, примыкающий к кабинету, чтобы поставить чайник.
Ему нравился юный Ветинари, тот был спокойным и усердным, и, стоит заметить, в определенных случаях, щедрым молодым человеком. Но несколько странноватым. Однажды Бордов наблюдал, как он стоял в фойе. Просто стоял, и все. Он даже не пытался скрыть себя. Через полчаса Бордов подошел к нему и спросил: «Могу я помочь вам, сэр?»
А Ветинари ответил: «Благодарю, мистер Бордов, но нет. Я просто приучаю себя стоять неподвижно».
И больше не было никакого разумного объяснения. И юноша, должно быть, ушел через какое‑то время, потому что Бордов не помнил, что видел его еще раз в тот день.
Из кабинета донесся какой‑то скрип, и он высунул голову из‑за двери. Никого не было.
Когда он готовил чай, ему показалось, что в кабинете раздался шорох, и он вышел проверить. Интересно, подумал он позже. Кабинет был даже более пустым, чем, если бы, ну, там никого не было.
Он вернулся обратно в свое мягкое кресло в своем закутке и расслабился.
Конверт с надписью «Кровистек, Дж.» осторожно опустился обратно на латунную полочку.
Взрывов было много. По всей улице летали фейерверки. Гремели тамбурины, рог издавал неизвестные в природе аккорды, и из‑за угла, кружась и танцуя, появились монахи, певшие во весь голос.
Ваймс, упав на колени, смотрел, как рядом кружились сандалии, и плыли по воздуху грязные рясы. Раст что‑то кричал танцующим, а они улыбались и махали руками.
Что‑то квадратное, серебристое упало в грязь.
И монахи, танцуя, направились в переулок, крича и кружась, и ударяя в свои гонги…
– Чертовы язычники! – Раст подошел ближе. – Вас не задело, сержант?
Ваймс поднял серебряный прямоугольник.
В нагрудник Раста ударился камень. Когда он поднял мегафон, в его колено попал вилок капусты.
Ваймс уставился на поднятый предмет. Это был небольшой, слегка изогнутый портсигар.
Он открыл его и прочел:
Сэму с любовью от твоей Сибиллы.
Мир сдвинулся. Но Ваймс уже не чувствовал себя дрейфующим кораблем. Брошенный якорь развернул его прямо на встречу поднимающейся волне.
Из‑за баррикады полетела лавина различных предметов. Это ведь старинный анк‑морпоркский обычай, и было в Расте что‑то такое, что делало его подходящей мишенью. Со всем достоинством, которое он смог собрать, Раст снова поднял мегафон и добрался уже до «я предупреждаю вас…», прежде чем камень выбил устройство из его руки.
– Ну что ж, замечательно, – произнес он и несколько деревянной походкой вернулся к отряду. – Сержант Киль, прикажите людям стрелять. Один залп, поверх баррикады.
– Нет, – сказал поднимающийся с земли Ваймс.
– Я могу лишь предположить, что вас оглушило, сержант, – бросил Раст. – Люди, приготовьтесь выполнять приказ.
– Я лично убью первого, кто выстрелит, – проговорил Ваймс. Он не кричал. Это была простая фраза о том, что может преподнести будущее.
Выражение лица Раста не изменилось. Он осмотрел Ваймса с ног до головы.
– Значит, бунт, сержант? – спросил капитан.
– Нет. Я не солдат сэр. Я не могу бунтовать.
– Военное положение, сержант! – выкрикнул Раст. – Официально!
– Вот как? – переспросил Ваймс, когда на них обрушился новый ливень из камней и овощей. – Поднять щиты, парни.
Раст повернулся к Фреду Колону.
– Капрал, арестуйте этого человека!
Колон сглотнул.
– Я?
– Вы, капрал. Немедленно.
Розовое лицо Колона покрылось бледными пятнами.
– Но он… – начал он.
– Вы не станете? Тогда, похоже, придется мне, – произнес капитан. Он вытащил свой меч.
И в этот момент Ваймс услышал щелчок, когда арбалет снялся с предохранителя, и застонал. Он не помнил, что подобное случилось.
– Вам лучше убрать этот меч, сэр, прошу, – раздался голос младшего констебля Ваймса.
– Ты не выстрелишь в меня, ты, тупой юнец. Это будет убийством, – спокойно отозвался капитан.
– Не будет, я целюсь в другое место, сэр.
Черт побери, подумал Ваймс. Может, парень действительно простак. Потому что уж чем‑чем, а трусом Раст не был. Он почитал идиотское упрямство за храбрость. Он не отступил бы и перед дюжиной вооруженных людей.
– А, похоже, я понимаю, в чем здесь проблема, капитан, – радостно вмешался Ваймс. – Как, впрочем, и твоя, младший констебль. Произошло небольшое недоразумение, сэр, но сейчас все исправится…
Этот удар он запомнит надолго. Он был великолепным. Как по учебнику. Раст упал как подкошенный.
В свете всех своих сожженных мостов Ваймс сунул руку обратно в задний карман. Благодарю вас, миссис Милотельн и ваши маленькие приспособления.
Он повернулся к стражникам, чьи лица представляли собой картину немого ужаса.
– Пусть в протоколе отметят, что это сделал караульный пристав Джон Киль, – сказал он. – Ваймс, что я говорил тебе насчет размахивания оружием, которое не собираешься использовать?
– Вы уложили его, сержант! – пискнул Сэм, все еще таращась на мирно сопящего капитана.
Ваймс потряс рукой.
– Пусть так же запишут, что я принял командование после того, как у капитана случился внезапный приступ помешательства, – продолжил он. – Вади, Виглет… оттащите его обратно в штаб и заприте там, хорошо?
– Что мы будем делать, сержант? – взвыл Колон.
А…
Сохранять мир. В этом все дело. Люди редко понимали, что это значит. Вы вмешиваетесь в нечто жизненно опасное, вроде двух соседей, сцепившихся на улице из‑за того, кому принадлежит живая изгородь между их домами, и они, излучая огромную самоуверенность, оба кричат, а их жены либо тоже дерутся рядом, либо же уединились на кухне поболтать за чашечкой чая. И все они полагают, что именно вы во всем разберетесь.
И они никак не могут понять, что это не ваша обязанность. Разбираться в этом должен знающий топограф или, может, пара адвокатов. Ваша же задача заключается в том, чтобы подавить желание столкнуть их тупые головы вместе, не замечать их оскорбительные оправдания, заставить их прекратить кричать и убраться с улицы. И если вам удавалось этого добиться, то ваша работы была сделана. Вы не были каким‑то богом, который всем раздавал истинную справедливость. Вашей работой было просто вернуть мир.
Разумеется, если ваши строгие слова не срабатывали, и потом мистер Смит перелезал через оную ограду и парой садовых ножниц закалывал мистера Джонса на смерть, у вас появлялась иная работа – разбирательство с печально известным Убийством Из‑за Садовой Изгороди. Но, по крайней мере, этому вас учили.
От полицейского люди ожидают всего, но рано или поздно это сводится к одному: они хотят, чтобы вы не дали этому случиться.
Не дали этому случиться…
– Что? – переспросил он, вдруг замечая голос, который, вообще‑то, раздался некоторое время назад.
– Я говорю, он спятил, сержант?
Но когда ты падаешь со скалы, становится слишком поздно раздумывать, а была ли на эту гору тропа получше…
– Он приказал вам стрелять в людей, которые не стреляли в вас, – прорычал Ваймс, шагая вперед. – Это делает его сумасшедшим, разве нет?
– Они бросают камни, сержант, – вставил Колон.
– И что? Отойдите подальше. Они устанут раньше нас.
Вообще‑то шквал камней прекратился; даже во времена кризиса жители Анк‑Морпорка не прочь посмотреть приличное уличное представление. Ваймс прошел вперед и остановился, чтобы поднять покореженный мегафон Раста.
Подойдя ближе, он бросил взгляд на лица, едва различимые между ножками стульев и прочего хлама. Он знал, где‑то должны быть Неназываемые, просто помогавшие всему развиваться дальше. Если повезет, до улицы Китовой Кости им нет никакого дела.
Защитники шептались. Взгляд большинства из них Ваймс узнал, потому что точно такое же выражение он пытался убрать со своего лица. Это был взгляд людей, чей мир вдруг исчез прямо из‑под ног, и теперь они пытались бить чечетку на зыбучих песках.
Он отбросил дурацкий никчемный мегафон и сложил руки.
– Некоторые из вас меня знают! – крикнул он. – Я сержант Киль, в данный момент командующий стражей на улице Паточной Шахты! И я приказываю вам разобрать баррикаду…
За этим последовал целый хор издевок и пара каких‑то плохо брошенных предметов. Ваймс не двигался, пока это не прекратилось. Потом он вновь поднял руки.
– Повторяю, я приказываю разобрать эту баррикаду. – Он сделал глубокий вздох и продолжил: – И поставить ее на углу Цепной улицы! И еще одну в начале Сквозной! И постройте ее должным образом! Боже правый, нельзя же просто сваливать все в кучу! Баррикаду нужно сооружать! Кто здесь главный?
Из‑за перевернутой мебели послышались тревожные голоса, а потом раздался голос: «Вы?». И смех.
– Очень смешно! Теперь слушайте сюда! Нами пока никто не заинтересовался! Это тихий район! Но если все зайдет слишком далеко, у вас за спиной окажутся кавалеристы! С саблями! Как долго вы сможете продержаться? Но если вы перекроете этот конец Паточной Шахты и тот Сквозной, тогда им останутся лишь переулочки, а подобное им не нравится! Решать, правда, вам. Мы бы не прочь защитить вас, но я и мои люди будем здесь, с другой стороны баррикады…
Он развернулся на пятках и подошел к стражникам.
– Так‑то, парни, – сказал он. – Вы все слышали. Паунс и Гаскин, возьмите фургон и переверните его на мосту. Вади и Ненсибел, и ты тоже, Фред… найдите тележки. Вы выросли здесь, так что не говорите мне, что никогда этого не делали. Заблокируйте парочкой эти улицы, а остальные пустите по переулкам, пока они сами не застрянут меж домов. Вы знаете окрестности. Перекройте все задние улочки.
Колон поскреб нос.
– Со стороны реки это сработает, сержант, но ведь со стороны Теней все перекрыть невозможно.
– Не беспокойся об этом, – отозвался Ваймс. – Оттуда кавалерия не появится. Знаешь, как в Тенях называют лошадь?
– Да, сержант. Обедом, – ухмыльнулся Колон.
– Верно. Всем остальным – вытаскивайте из Штаба все скамьи и столы…
Он вдруг понял, что никто даже не двинулся. В воздухе витала некая… недоговоренность.
– Ну?
Билли Виглет снял шлем и вытер лоб.
– Э… как далеко это зайдет, сержант?
– До самого конца, Билли.
– Но мы ведь принесли присягу, сержант, а теперь мы не подчиняемся приказам и помогаем повстанцам. Это не кажется правильным, сержант, – продолжал несчастный Билли.
– Вы присягали поддерживать законы и защищать горожан без страха и упрека, – отрезал Ваймс. – Защищать невинных. Вот, что они внесли в присягу. Может, это считалось важным. И нет ничего ни о каких приказах, даже от меня. Ты офицер закона, а не солдат правительства.
Пара человек с тоской смотрели в пустую, зовущую улицу.
– И я не собираюсь останавливать никого, кто решит уйти, – добавил Ваймс. Смотреть тут же перестали.
– Драсте, мистер Киль, – донесся липкий голосок из‑за его спины.
– Да, Шнобби? – спросил он, не поворачиваясь.
– Э, а как вы узнали, что это я, сержант?
– Это истинный дар, малыш, – вздохнул Ваймс и, вопреки всей мудрости, повернулся к беспризорнику. – Что случилось?
– Большой бунт на Саторской площади, сержант. И еще, говорят, что в штаб у Сестричек Долли вломились люди и вышвырнули лейтенанта из окна. И повсюду мародеры и дневная стража ловит всех, хотя, конечно, сейчас большинство из них прячутся…
– Да, я понял, – перебил его Ваймс. Карцер был прав. Копов всегда меньше, и потому они могут действовать, только если люди позволяют им это. Если же они меняли угол зрения и понимали, что ты всего лишь еще один придурок с дешевым металлическим значком, то твоя жизнь могла закончиться в канаве у дороги.
Теперь издалека он слышал крики.
Он посмотрел на колеблющихся стражников.
– С другой стороны, джентльмены, – произнес он, – если вы все же решите уйти, то куда же вы пойдете?
Та же мысль пришла в голову Колону и остальным.
– Мы достанем тележки, – заторопился Фред.
– А я хочу пенни, – вставил Шнобби, протягивая грязную ладонь. К его удивлению Ваймс вложил в нее доллар и сказал:
– И продолжай рассказывать мне обо всем, ладно?
Из штаб‑квартиры стражи уже вытащили столы и лавки, и всего через пару минут появился Вади с тележкой пустых бочек. Забаррикадировать эти улицы оказалось гораздо проще, чем держать их в чистоте.
Стражники принялись за работу. Это они хотя бы понимали. Будучи детьми, они уже занимались подобным. А может, сейчас они думали, эй, теперь на нас форма. Мы не можем быть неправыми.
Ваймс пытался втиснуть скамейку в растущую стену, как вдруг заметил людей у себя за спиной. Но он продолжал работать, пока кто‑то деликатно не кашлянул. Тогда он повернулся.
– Да? Чем могу помочь?
За ним стояла группа людей, и было вполне ясно, что собрал ее общий страх, потому как, судя по их лицам, они не стали бы связываться друг с другом, если бы этого можно было избежать.
Их представитель, или, по крайней мере, тот, кто стоял впереди, выглядел точно как человек, которого представлял себе Ваймс, думая об Убийстве Из‑за Садовой Изгороди.
– Эмм… офицер…
– Да, сэр?
– Что, э, конкретно вы делаете?
– Охраняю мир, сэр. А именно эту его часть.
– Вы говорили, что повсюду беспорядки и солдаты…
– Вполне возможно, сэр.
– Ты не должен спрашивать его, Резерфорд, защищать нас – его долг, – рявкнула стоящая рядом с ним женщина, выглядевшая настоящей хозяйкой. Ваймс поменял свое мнение о человеке. Да, он выглядел, точно робкий семейный узник, из тех, что ужасаются мысли о разводе, но изо дня в день изобретают новые способы потрошения женщин. И можно было понять, почему.
Он одарил даму теплой улыбкой. В руках у нее была синяя ваза.
– Я могу вам помочь, мадам?
– Что вы намерены делать по поводу того, что нас зарежут в наших же постелях? – вопросила она.
– Ну, четырех еще нет, мадам, но если вы мне дадите знать, когда собираетесь уйти…
Ваймс был поражен, как быстро она выпрямилась. Даже Сибилла, будучи истинной Герцогиней, в жилах которой текла кровь двадцати поколений высокомерных предков, не могла бы сравниться с ней.
– Резерфорд, ты собираешься что‑нибудь сделать?
Резерфорд взглянул на Ваймса. Тот понимал, что он небрит, растрепан, перепачкан, и, возможно, от него уже начинает попахивать. И потому решил не возлагать еще большие проблемы на плечи другого человека.
– Не могли бы вы и ваша дама помочь нам с баррикадой? – предложил он.
– О, да, благодарю… – начал Резерфорд, но его тут же перебили снова.
– Кое‑какая мебель очень грязная, – заговорила миссис Резерфорд. – А это, что же, пивные бочки?
– Да, мадам. Но они пусты, – ответил Ваймс.
– Вы уверены? Я не собираюсь прятаться за алкогольными напитками! Я никогда не одобряла алкоголь, и мой муж – тоже!
– Могу заверить вас, мадам, любая бочка пива, найденная моими людьми, через некоторое время оказывается пустой. В этом вы можете не сомневаться.
– А ваши люди трезвы и чистоплотны? – продолжала женщина.
– Только если нет иного выбора, мадам, – кивнул Ваймс. Это оказалось приемлемым. В этом миссис Резерфорд походила на Раста. Она слушала интонации голоса, а не слова.
– Полагаю, милая, нам лучше поторопиться… – начал Резерфорд.
– Я не оставлю Отца! – воскликнула его жена.
– Не беспокойтесь, мадам, – вмешался Ваймс. – Где он?
– На баррикаде, разумеется! Которая, позвольте мне заметить, гораздо лучше прежней.
– Прекрасно, мадам. Если он спустится, мы…
– Э, вы не совсем поняли, сэр, – пробормотал Резерфорд. – Он, э, на баррикаде…
Ваймс поднял взгляд на баррикаду, а потом всмотрелся пристальнее. У самого верха сваленной мебели едва виднелось кресло. При дальнейшем рассмотрении оказалось, что оно занято спящей фигурой в шлепанцах.
– Он очень привязан к своему креслу, – вздохнул Резерфорд.
– Оно будет семейной реликвией, – добавила его жена. – Будьте так добры, пошлите ваших юношей забрать нашу мебель, хорошо? И будьте поосторожнее с нею. Поставьте ее где‑нибудь сзади, чтобы в нее не попали.
Когда миссис Резерфорд направилась к зданию стражи, Ваймс кивнул Сэму и паре других людей.
– А какая‑нибудь там битва будет? – спросил растревоженный мистер Резерфорд.
– Возможно, сэр.
– Боюсь, я не слишком‑то хорош в этом.
– Не волнуйтесь, сэр. – Ваймс подтолкнул человека к баррикаде и повернулся к оставшейся группе. Ему казалось, что его сверлили чьи‑то глаза, и теперь он смог проследить за взглядом и заметил молодого человека в черных брюках, рубашке с оборками и с длинными кудрявыми волосами.
– Это какая‑то уловка, так ведь, – проговорил человек. – Вы заманите нас к себе, и никто никогда нас больше не увидит, да?
– Тогда не иди, Редж, – отозвался Ваймс. Он сложил руки и повернулся обратно к баррикаде улицы Китовой Кости. – Если кто‑нибудь еще хочет присоединиться к нам, вам лучше поторапливаться! – крикнул он.
– Вы не знаете моего имени! – возразил Редж Башмак.
Он заглянул в большие выпученные глаза. Единственной разницей между нынешним Реджем и тем, которого он оставил в будущем, состояла в том, что констебль Башмак был гораздо серее и держался на нитках. Зомбийство было у него в крови. Он родился, чтобы быть мертвым. Он так твердо верил, что какая‑то внутренняя пружинка так и не отпустила его. Он станет неплохим копом. Но революционер из него никудышный. Люди, настолько же пылкие, как и Редж, становились настоящей проблемой для революционеров. Именно так он и начинал.
– Ты Редж Башмак, – сказал он. – Ты живешь на улице Китовой Кости.
– Ага, у вас есть тайное досье на меня, да? – с ужасающей радостью заметил Редж.
– Нет, вовсе нет. Теперь, будь так добр…
– Могу поспорить, оно в милю длиной, – продолжал Редж.
– Нет, не в целую милю, Редж. Послушай, Редж, мы…
– Я хочу его видеть!
Ваймс вздохнул.
– Мистер Башмак, у нас нет на вас никакого досье. У нас ни на кого нет никаких досье, понимаешь? Половина из нас не могут читать, не отрывая пальца от текста. Редж, мы не интересуемся тобой.
С минуту Редж Башмак слегка взволновано смотрел на Ваймса, а потом его мозг отверг полученную информацию как несоответствующую тем фантазиям, что творились внутри него.
– Что ж, пытая меня, вы ничего не добьетесь, потому что я не выдам вам ничего о своих товарищах из других революционных ячеек! – сказал он.
– Хорошо. Тогда я не буду. Теперь, может…
– Вот как мы действуем, видите? Ни один из нас не знает о другом!
– Прекрасно. А они знают о тебе? – спросил Ваймс.
На мгновение лицо Реджа потемнело.
– Простите?
– Ну, ты сказал, что не знаешь о них, – объяснил Ваймс. – Так… они знают о тебе? – Он хотел добавить: ты ячейка, состоящая из одного человека, Редж. Истинные революционеры – это тихие люди с глазами игрока в покер и, возможно, они не знают или им все равно, существуешь ты или нет. Ты надел рубашку, сделал стрижку, повязал ленту и ты знаешь все песни, но ты не городской партизан. Ты городской мечтатель. Ты переворачиваешь урны и пишешь на стенах лозунги во имя Народа, который надерет тебе уши, если поймает за этим занятием. Но ты веришь.
– А, значит, ты тайный сотрудник, – закончил он, чтобы снять бедолагу с крючка.
Редж просиял.
– Вот именно! – воскликнул он. – Люди – это море, в котором плывет революционер!
– Как рыба‑меч? – попытался Ваймс.
– Простите?
И ты барахтаешься. Подумал Ваймс. Нед – революционер. Он знает, как сражаться и может думать, даже если он кубарем катится под откос. Но тебе, Редж, действительно стоит сидеть дома…
– Что ж, теперь я вижу, что ты опасный человек, – сказал он вслух. – Нам стоило бы приглядывать за тобой. А ведь точно. Ты можешь подорвать врага изнутри.
Редж с облегчением поднял кулак в знак приветствия и с революционной скоростью понес стол к новой баррикаде. За старой импровизированной баррикадой, уже очищенные от мебели Резерфордов, послышались какие‑то торопливые переговоры. Но они были прерваны стуком копыт, доносившимся с конца улицы Паточной Шахты, и внезапный взрыв решительности обуял оставшуюся группу людей.
Они хлынули к новой официальной баррикаде вместе с младшим констеблем Ваймсом, замыкающим шествие и довольно хорошо прикрываемым креслом из гостиной.
– Поаккуратнее с ним! – откуда‑то из‑за его спины раздался женский голос. – Оно из комплекта!
Ваймс положил руку на плечо юноши.
– Только дай мне свой арбалет, хорошо? – произнес он.
Всадники подъехали ближе.
Ваймс недолюбливал их. Что‑то в нем восставало, когда к нему обращался кто‑то, находящийся в восьми футах над землей. Ему не слишком нравилось, когда на него смотрят ноздрями. И разговаривают с ним свысока.
К тому времени, когда они приблизились к баррикаде, он уже обошел ее и теперь стоял посреди улицы.
Они остановились. Может, дело было в том, как он стоял и беспечно держал арбалет, точно человек, знающий как им пользоваться, но решивший ничего не предпринимать, по крайней мере, пока что.
– Эй, ты! – крикнул кавалерист.
– Да? – отозвался Ваймс.
– Ты тут главный?
– Да. Чем могу помочь?
– Где твои люди?
Ваймс махнул в сторону растущей баррикады. На ее вершине мирно храпел отец миссис Резерфорд.
– Но это же баррикада! – возмутился кавалерист.
– Точно.
– Там человек машет флагом!
Ваймс обернулся. Как ни удивительно, это оказался Редж. Кто‑то вынес старый флаг из кабинета Тильдена и водрузил его на баррикаде, а Редж был как раз из тех, что не прочь помахать каким бы то ни было знаменем.
– Должно быть, хорошее настроение, сэр, – ответил Ваймс. – Не беспокойтесь. У нас все в порядке.
– Это же чертова баррикада. Повстанческая баррикада! – встрял второй всадник. О боже, подумал Ваймс. На них сверкающие, блестящие нагрудники. И такие свежие розовые лица.
– Не совсем. На самом деле, это…
– Ты что, совсем осел? Ты не знаешь что ли, что по приказу патриция все баррикады должны быть разобраны?
Третий кавалерист, рассматривавший Ваймса, подъехал чуть ближе.
– Что это за бляшка у тебя на плече, офицер?
– Означает, что я – караульный пристав. Особый чин. А вы кто?
– Он не обязан тебе ничего говорить! – взвился первый кавалерист.
– Вот как? – отозвался Ваймс. Человек начинал действовать ему на нервы. – Что ж, ты простой солдат, а я – чертов сержант, и если ты еще раз посмеешь так со мной разговаривать, я стащу тебя с этой лошади и отдеру за уши, ясно?
Даже лошади отступили на шаг. Кавалерист открыл было рот, но третий всадник поднял руку, затянутую в белую перчатку.
О боже, подумал Ваймс, присматриваясь к рукаву красной куртки. Это был капитан. И дело не только в этом, он оказался разумным, если присмотреться. Он не говорил до тех пор, пока не оценил ситуацию полностью. Иногда появлялись и такие. Они могли оказаться до опасного умными.
– Насколько я вижу, караульный пристав, – начал капитан, назвав его чин осторожно и без намека на сарказм, – флаг на баррикаде является флагом Анк‑Морпорка.
– Он из нашего штаба стражи, – кивнул Ваймс и добавил, – сэр.
– Вы знаете, что патриций объявил, что строительство баррикад является актом восстания?
– Да, сэр.
– И? – капитан терпеливо ждал.
– Ну, он бы так и сказал, так ведь…
Легкое подобие улыбки промелькнуло по лицу капитана.
– Мы не можем допустить беззаконие, караульный пристав. Если бы мы все не подчинялись закону, где бы мы оказались?
– На каждого горожанина за этой баррикадой приходится больше полицейских, чем где бы то ни было в городе, сэр, – ответил Ваймс. – Можно сказать, это самое законопослушное место в округе.
Теперь из‑за баррикады доносились громкие голоса.
– … с подметок до шлема все наше на вас, И весь ваш генштаб, и ваш боеприпас… Морпоркия, Морпоркия, Морпоороорооороооооррроорр…
– Повстанческие песни, сэр! – взвился первый солдат. Капитан вздохнул.
– Если ты прислушаешься, Хэпплвайт, то заметишь, что это просто скверно исполненный национальный гимн.
– Мы не можем позволить повстанцам петь подобное, сэр!
Ваймс заметил выражение лица капитана. Оно многое могло бы сказать об идиотах.
– Поднятие флага и распевание гимна, Хэпплвайт, пусть и несколько подозрительно, но не является актом измены, – произнес капитан. – А нас срочно ждут где‑нибудь еще. – Он отдал честь Ваймсу, который отсалютовал в ответ. – Мы покинем вас, караульный пристав. Полагаю, ваш день будет крайне интересным. Фактически, я знаю это.
– Но это же баррикада, сэр, – настаивал солдат, свирепо глядя на Ваймса.
– Это просто куча мебели. Полагаю, люди затеяли весеннюю уборку. Ты никогда не станешь офицером, если не научишься думать ясно. За мной, прошу вас.
Кивнув еще раз Ваймсу, капитан повел своих людей прочь.
Ваймс прислонился к баррикаде, положил арбалет на землю и достал портсигар. Он порылся в кармане, вытащил помятую пачку маленьких сигар и, с некоторой осторожностью, разложил их по местам.
Хмм. Слева была Цепная улица. Впереди, вплоть до Легкой улицы, тянулась улица Паточной Шахты.
Итак, если они смогут дотянуть баррикады до Легкой улицы, то за ней окажется довольно большая часть Нижней Окраины, что будет гораздо легче защищать…
Мы сделаем это. Как бы то ни было, мы сделали это.
Конечно, это будет означать, что штаб‑квартира Неназываемых тоже будет здесь. Это все равно, что разбить палатку над гнездом гадюк.
Мы справимся с этим. Мы справились с этим.
К баррикаде приблизилась пожилая пара, толкавшая тележку с разнообразными вещами. Они с безмолвной мольбой посмотрели на Ваймса. Он кивнул в сторону баррикады, и они быстро пробрались внутрь.
Все, что нам теперь нужно…
– Сержант? – Фред Колон склонился через вершину баррикады.
Он дышал тяжелее, чем обычно.
– Да, Фред?
– На мосту Рона довольно много людей. Говорят, повсюду творится неладное. Нам их впустить?
– Солдаты есть?
– Не думаю, сержант. В основном старики и дети. И моя бабушка.
– Доверять можно?
– Только не после того, как она выпьет пару пинт.
– Тогда впускай.
– Э… – добавил Колон.
– Да, Фред?
– Среди них есть стражники. Несколько парней с Мутного Колодца и довольно много с Королевской улицы. Большинство я знаю, а тех, кого не знаю, знают мои знакомые, если вы понимаете, о чем я.
– Сколько?
– Около двадцати. Один из них Дай Диккинс, сержант с Мутного Колодца. Он говорит, что им приказали стрелять в людей, и тогда большинство из них дезертировало.
– Уволились, Фред, – поправил Ваймс. – Мы не дезертируем. Мы – гражданские. Так, я хочу, чтобы юный Ваймс, и ты, и Вадди, и, может, с полдюжины других хорошо вооружились и через две минуты были здесь, ясно? И пусть Виглет соберет отряды, чтобы по моему знаку двинуть баррикады вперед.
– Двинуть, сержант? Я думал, что баррикады просто стоят!
– И скажи Мордачу, что у него есть две минуты, чтобы найти мне бутылку бренди, – продолжал Ваймс, игнорируя этот возглас. – И побольше.
– Мы опять берем закон в свои руки, сержант? – спросил Колон.
Ваймс посмотрел в сторону Цепной улицы и почувствовал в кармане тяжесть портсигара.
– Да, Фред, – ответил он. – Только в этот раз держать мы будем крепко.
Двое часовых у штаба Неназываемых с интересом наблюдали, как несколько стражников промаршировали по улице и выстроились перед ними.
– Ой, смотри‑ка, целая армия, – усмехнулся один из них. – И что же вы хотите?
– Ничего, сэр, – ответил капрал Колон.
– Тогда можете проваливать!
– Не могу, сэр. Я получил приказ.
Часовые сделали шаг вперед. Фред Колон потел, а им нравились подобные зрелища. Их работа была скучной, и большинство Неназываемых сейчас были в городе на более интересных заданиях. И они совершенно не слышали мягких шагов за спиной.
– И что же тебе приказано делать, мистер, – бросил один из них, надвигаясь на Колона.
За его спиной раздался вздох и глухой стук.
– Быть приманкой? – предложил Колон.
Оставшийся часовой повернулся и встретился с «Переговорщиком» № 5 госпожи Милотельн.
Когда человек осел на землю, Ваймс подмигнул стражникам и потер свои костяшки.
– Важный урок, парни, – произнес он. – Вне зависимости от того, что вы станете делать, будет больно. Вы двое, оттащите их в тень. Ваймс и Ненсибел, вы идете со мной.
Ключом к победе, как и всегда, была необходимость выглядеть так, будто ты имеешь полное право, даже нет, будто обязан быть там, где ты был. А еще лучше было каждым движением своего тела подчеркивать, что никто не имеет права делать что‑либо где‑либо, чем бы то ни было. Старому полицейскому это давалось легко.
Ваймс завел их внутрь. Там, за каменной оградой, предоставлявшей им великолепнейшую возможность устроить засаду на любого вторгшегося глупца, устроилась еще пара хорошо вооруженных часовых. Заметив Ваймса, они схватились за рукояти мечей.
– Что там такое? – спросил один.
– Ну, люди беспокоятся, – ответил Ваймс. – Говорят, за рекой вообще все ужасно. И потому мы пришли забрать заключенных.
– Да? И под чью юрисдикцию?
Ваймс поднял арбалет.
– Мистера Бурлея и мистера Рукисилы, – ухмыльнулся он.
Часовые переглянулись.
– А они кто такие? – спросил один.
На мгновение повисла тишина, а потом Ваймс бросил из уголка рта:
– Младший констебль Ваймс?
– Да, сэр?
– Кто делает эти арбалеты?
– Э… Братья Хайнз, сэр. Третий Номер.
– Не Бурлей и Рукисила?
– Никогда не слышал о них, сэр.
Черт. На пять лет раньше, подумал Ваймс. А ведь такая хорошая фраза получилась.
– Давайте скажем по‑другому, – обратился он к часовым. – Если вы причините мне малейшее неудобство, то я прострелю вам голову. – Эта фраза не была удачной, но в ней слышалась определенная настойчивость, и к тому же она была настолько проста, что даже Неназываемые смогли понять ее.
– У тебя только одна стрела, – возразил часовой.
За спиной Ваймса раздался щелчок. Сэм тоже поднял свой арбалет.
– Теперь две, и поскольку мой парнишка еще только учится, он может прострелить вам что угодно, – ответил Ваймс. – Мечи на землю! Вон отсюда! Бегите! Сейчас же! И не возвращайтесь!
Мгновение они стояли в нерешительности, всего мгновение, а потом бросились прочь.
– Фред нас прикроет, – добавил Ваймс. – Пошли…
Все штаб‑квартиры стражи похожи одна на другую. Каменные ступени ведут в подвалы. Ваймс пронесся вниз по ним, распахнул тяжелую дверь…
И замер.
Даже в лучшие времена камеры не пахли так. В лучшие времена, даже на улице Паточной Шахты, гигиена включала одно ведро на камеру, и выносили его тогда, когда Мордач считал это необходимым. Но, даже в самые худшие времена, от камер на улице Паточной Шахты никогда не несло кровью.
Зверь зашевелился.
В этой комнате стояло большое деревянное кресло. В этой комнате рядом с креслом висела полка. Кресло было привинчено к полу. К нему были приделаны широкие кожаные ремни. На полке лежали дубинки и молотки. Больше в комнате не было ничего.
Пол был темным и липким. Вырытый желоб шел к водостоку.
Крошечное окошко было заколочено. Свет здесь не приветствовался. И все стены, даже потолок, были обиты мешками с соломой. Мешки были даже на двери. Камеру устроили очень тщательно. Ни один звук не должен был ее покинуть.
Пара факелов лишь придавала темноте грязноватый отсвет, и ничего более.
Ваймс услышал, как за его спиной Ненсибела вырвало.
Будто бы в каком‑то странном сне он прошел по комнате и наклонился, чтобы поднять что‑то, мерцавшее в свете факела. Это был зуб.
Он снова встал.
Закрытая деревянная дверь вела в одну сторону подвала; с другой стороны был широкий тоннель, который почти наверняка вел к камерам. Ваймс взял факел, передал его Сэму и указал на тоннель…
Оттуда послышались шаги, которым вторил звон ключей, а льющийся из‑под двери свет становился все ярче.
Зверь насторожился…
Ваймс схватил с полки самую большую дубинку и быстро шагнул к стене прямо за дверью. Кто‑то приближался, кто‑то, кто знал об этой комнате, кто‑то из тех, кто называли себя полицейскими…
Ухватившись двумя руками, Ваймс поднял дубину…
И бросил взгляд на вонючую комнату, и увидел, как смотрит на него юный Сэм, тот юный Сэм с блестящим значком и таким… незнакомым лицом.
Ваймс опустил дубину, аккуратно прислонил ее к стене и вытащил из кармана кожаную дубинку.
Скованного, не вполне понимающего зверя оттащили обратно во тьму ночи…
Человек ступил внутрь, что‑то насвистывая, сделал несколько шагов, увидел юного Сэма, открыл рот и упал без сознания. Он был крупным человеком и тяжело ударился о булыжники. На его голове был кожаный капюшон, но тело до талии было оголено. На ремне висели ключи.
Ваймс бросился в коридор, завернул за угол, ворвался в маленькую ярко освещенную комнату и схватил человека, который сидел там.
Он был намного меньше и подавил крик, когда Ваймс стащил его со стула.
– И чем же папочка весь день на работе занят, мистер? – взревел Ваймс.
Человечек моментально превратился в ясновидящего. Один только взгляд в глаза Ваймса поведал ему, каким коротким может стать его будущее.
– Я просто клерк! Клерк! Я просто веду записи! – запротестовал он. В отчаянии он показал ему ручку.
Ваймс посмотрел на стол. Здесь были циркули и другие геометрические приборы, символы безумия Каченса. Были книги и папки с различными бумагами. И метровая стальная линейка. Он схватил ее свободной рукой и ударил по столу. Тяжелая сталь издала приятный звук.
– И? – спросил он, почти вплотную приблизив лицо к вырывающемуся человеку.
– И я измеряю людей! Все в капитанской книжке! Я просто измеряю людей! Я не делаю ничего плохого! Я не плохой человек!
Линейка снова ударилась по доске. Но на этот раз Ваймс повернул ее, и стальной край врезался в дерево.
– Хочешь, чтоб я тебя уравнял, мистер? – Человечек закатил глаза.
– Прошу вас!
– Отсюда есть другой выход? – Ваймс шлепнул линейкой по столу.
Вспышки в глазах было достаточно. Ваймс заметил дверь, почти невидимую под деревянной обшивкой стены.
– Хорошо. Куда она выводит?
– Э…
Теперь Ваймс был нос к носу с человеком, который, говоря языком полицейских, оказывал содействие в его поисках.
– Ты здесь совершенно один, – произнес он. – Здесь у тебя нет друзей. Ты сидел и делал записи для палача, для чертова палача! А еще я вижу стол, и здесь есть ящички, и если ты хочешь когда‑нибудь, хоть когда‑нибудь снова взять в руки карандаш, ты скажешь мне все, что мне нужно…
– Оружейный склад! – выдохнул человек. – Соседняя дверь!
– Так точно, сэр. Благодарю, сэр. Вы были очень полезны, – кивнул Ваймс, опуская бессильное тело на пол. – Теперь, сэр, я прикую вас к этому столу на некоторое время, сэр, для вашей защиты.
– От… от кого?
– От меня. Я вас убью, если вы попытаетесь сбежать, сэр.
Ваймс поспешил обратно в главную комнату. Палач все еще был без сознания. Ваймс с огромным усилием поднял его на кресло, стянул колпак и узнал лицо. Да, лицо, но не человека. Потому как подобные лица часто встречались в Анк‑Морпорке: большое, помятое лицо человека, который так, в общем‑то, и не понял, что бить людей после того, как они теряют сознание, очень жестоко. Ему было интересно, нравилось ли этому человеку забивать людей до смерти. Они зачастую даже не задумывались об этом. Это была просто работа.
Впрочем, спрашивать он его точно не собирался. Он пристегнул его всеми ремнями, даже тем, что шел поперек лба. Он затягивал последний узел, когда человек очнулся. Рот открылся, и Ваймс засунул в него колпак.
А потом он взял ключи и запер главную дверь. Это обеспечит немножко больше уединения.
Направляясь к камерам, он встретил юного Сэма. Лицо парня белело во мраке.
– Нашли кого‑нибудь? – спросил Ваймс.
– Ох, сержант…
– Да?
– Ох, сержант… сержант… – По лицу младшего констебля катились слезы.
Ваймс подошел к парню и поддержал его. Казалось, что в теле Сэма не осталось ни единой косточки. Он дрожал.
– Там женщина в последней камере, и она… сержант… ох, сержант…
– Постарайся дышать глубже, – проговорил Ваймс. – Не то, чтобы этим воздухом можно дышать.
– А в конце есть комната, сержант… ох, сержант… Ненсибел снова упал в обморок.
– Но не ты. – Ваймс ободряюще похлопывал его по спине.
– Но там…
– Давай вытащим тех, кого сможем, ладно, парень?
– Но мы пригоняли фургон, сержант!
– Что? – переспросил Ваймс, а потом вспомнил. – О, да…
– Но мы ведь никого не сдали, парень, – добавил он. – Помнишь?
– Но я ведь и раньше ездил, сержант! Все мы! Мы просто передавали людей им и возвращались в штаб выпить какао, сержант!
– Ну, вам отдавали приказ… – сказал Ваймс, будто бы это могло помочь.
– Мы не знали!
Не совсем так, подумал Ваймс. Мы не спрашивали. Мы просто не хотели думать об этом. Люди входили в переднюю дверь, и некоторые из бедолаг выходили обратно через потайную дверь, и не всегда в одной коробке.
Они не соответствовали меркам.
Как и мы.
И тут он услышал низкий утробный звук. Сэм заметил палача в кресле. Он отпрянул от Ваймса, подбежал к полке и схватил дубину.
Ваймс был готов к этому. Он схватил мальчишку, развернул его и выбил оружие из его руки прежде, чем свершилось убийство.
– Нет! Не так! Не сейчас! Держи его! Укроти его! Не трать понапрасну! Отправь назад! Он вернется, когда ты позовешь!
– Вы знаете, что он делал все это! – закричал Сэм, пнув палача по ногам. – Вы сказали, что мы должны взять закон в свои руки!
А, подумал Ваймс. Самое время для длительной дискуссии по поводу теории и практики правосудия. Вот сокращенная версия.
– Ты не можешь выбить мозги человека, который привязан к креслу!
– Он же мог!
– А ты – нет. Потому что ты – не он!
– Но они…
– Младший констебль, смирно! – выкрикнул Ваймс, и обитый соломой потолок поглотил и похоронил его голос. Сэм моргнул покрасневшими глазами.
– Хорошо, сержант, но…
– Ты весь день собираешься хныкать? Забудь о нем. Давай вытащим выживших, ладно?
– Трудно сказать…
– Выполнять! За мной!
Он знал, что увидит под темными сводами камер, но лучше от этого не становилось. Некоторые могли ходить, или, может, прыгать. Одного или двоих просто избили, но не настолько, чтобы они не слышали, что происходит у них на виду, и не пережили весь этот кошмар. Они съежились, когда открылись двери, и вскрикивали, когда он прикасался к ним. Не удивительно, что Каченс получал свои признания.
Некоторые были мертвы. Другие… ну, если они и не были мертвы, если они просто ушли куда‑то в себя, то было чертовски ясно, что ничто уже не могло их вернуть. Кресло ломало их снова и снова. Ни один человек не мог бы им уже помочь.
На всякий случай, и не чувствуя никакой вины, Ваймс достал свой нож и… помог им, как смог. Никто не дернулся, никто не вздохнул.
Он поднялся на ноги, в его голове клубились черные и алые тучи.
Головореза, простого как кулак, которому платят приличные деньги за работу, против которой он ничего не имеет, вполне можно понять. Но у Каченса были мозги…
Кто же знает, какое зло таится в человеческих сердцах?
Я.
Кто знает, на что способен разумный человек?
БОЮСЬ, ОПЯТЬ ЖЕ Я.
Ваймс взглянул на дверь в последнюю комнату. Нет, он туда не вернется. Не удивительно, что здесь воняет.
ТЫ ВЕДЬ МЕНЯ НЕ СЛЫШИШЬ, ТАК? ЧТО Ж. Я ДУМАЛ, ЧТО СЛЫШИШЬ, проговорил Смерть и вернулся к ожиданию.
Ваймс помог юному Сэму привести Ненсибела в чувство. Они наполовину перенесли, наполовину провели заключенных по длинному проходу на склад. Они оставили их там и вернулись назад забрать клерка, которого звали Требилкок. Ваймс объяснил ему преимущества сотрудничества с властями. Эти преимущества не были такими уж большими, если не сравнивать их с огромными недостатками, с которыми бы он быстро познакомился в случае отказа.
Ваймс вышел навстречу раннему вечеру. Колон и остальные еще ждали; все дело заняло каких‑то двадцать минут.
Капрал отдал честь, а потом сморщил нос.
– Да, от нас несет, – согласился Ваймс. Он расстегнул ремень и снял нагрудник и кольчужную рубашку. Грязь подземелья, казалось, просочилась всюду. – Ладно, – сказал он, когда ему перестало казаться, что он стоит посреди канализации, – пара человек должна быть там, у входа на склад, еще двое – сзади с дубинками, а остальные будут здесь. Как мы и договаривались, хорошо? Сначала оглушить, арестовать потом.
– Так точно, сэр. – Колон кивнул. Люди разошлись по постам.
– А теперь дай‑ка мне бренди, – добавил Ваймс.
Он развернул свой платок, промокнул в спирте и привязал к горлышку бутылки. Послышался гневный ропот. Стражники увидели, как Сэм и Ненсибел выводят заключенных.
– Было хуже, – бросил Ваймс, – уж поверьте. Верхнее окно посредине, Фред.
– Так точно, сержант, – отозвался Колон, отводя взгляд от идущих мимо раненых. Он поднял арбалет и аккуратно выбил два стекла и оконную раму.
Ваймс вытащил серебряный портсигар, достал сигару, зажег ее, поднес спичку к пропитанной бренди тряпице, подождал, пока она загорится, и швырнул бутылку в окно.
Послышался звон, звук взорвавшегося спирта, и показалось быстро занявшееся пламя.
– Отлично, сержант, – сказал Фред. – Э, не знаю, стоит ли сейчас об этом, сержант, но мы принесли еще одну бутылку, пока мы…
– В самом деле, Фред? И что ты предлагаешь?
Фред Колон снова взглянул на пленников.
– Предлагаю и ее туда же, – ответил он.
Эту бросили в одно из окон на первом этаже. Из‑под карнизов уже валил дым.
– Мы не видели, чтобы кто‑нибудь заходил или выходил оттуда, если не считать тех часовых, – сказал Фред, глядя на дым. – Не думаю, что там осталось много народу.
– Ровно до тех пор, пока мы не разрушим гнездо, – кивнул Ваймс.
Передняя дверь приоткрылась, из‑за чего огонь разгорелся еще сильнее. Кто‑то проверял.
– Они будут ждать до последней минуты, а потом выбегут, чтобы драться, – предупредил Ваймс.
– Вот и хорошо, сержант. Темнеет, – мрачно бросил Фред. Он вытащил свою дубинку.
Ваймс обошел здание, кивнул стражникам, стоявшим там, и запер заднюю дверь украденным ключом. В любом случае, она была узкой. Те, кто остались внутри, наверняка направятся к большим передним дверям, где они смогут быстро рассредоточиться, да и засаду там устроить сложнее.
Он проверил склад. Но такой выход по той же причине был неоправдан. Кроме того, он ведь запер дверь в подвал, так?
– Вы поэтому оставили палача, а, сержант? – ухмыльнулся юный Сэм.
Черт! Это ему и в голову не приходило. Он так разозлился на клерка, что совершенно позабыл об этом скоте в кресле.
Ваймс колебался. Но смерть в огне ужасна. Он потянулся за ножом, но тут же вспомнил, что тот остался в ножнах на ремне. Дым уже плыл по проходу на склад.
– Дай мне свой нож, Сэм, – сказал он. – Пойду… проверю его.
Младший констебль с некоторой неохотой протянул ему нож.
– Что вы собираетесь делать, сержант?
– Ты просто займись своим делом, младший констебль, а я займусь своим…
Ваймс скользнул в коридор. Я перережу один ремень, подумал он. Их непросто разорвать. А потом… ну, у него будет шанс, даже в этом дыму. Это больше, чем было здесь у кого‑нибудь еще.
Он прокрался через кабинету и вошел в комнату.
Один факел все еще горел, но огонь теперь казался лишь легким ореолом в желтом мареве. Человек пытался сдвинуть тяжелое кресло, но оно было прочно прикреплено к полу.
Кресло было устроено с умом. До пряжек на ремнях было не дотянуться. Даже если у пленника была свободна одна рука, и эта рука еще не почувствовала на себе профессионализм палача, то все равно бы пришлось потрудиться, чтобы быстро выбраться из кресла.
Он наклонился, чтобы перерезать ремень, и тут услышал, как в скважине повернулся ключ.
Ваймс быстро отступил в тень.
Дверь открылась, впустив в комнату далекие крики и треск горящего дерева. Похоже, Неназываемые пытались прорваться на улицу глотнуть свежего воздуха.
Найдувас Каченс тихо ступил в комнату и закрыл за собой дверь. Заметив сидящую фигуру, он остановился и осторожно осмотрел ее. Он подошел к двери кабинета и заглянул внутрь. Он всмотрелся в камеры, но к тому времени Ваймс бесшумно прошел к стене.
Он услышал, как Найдувас вздохнул. За этим последовал знакомый скрип стали, тихий звук рассекаемой органики и хрип.
Ваймс потянулся к мечу. Но он ведь тоже остался наверху на дороге, так ведь…
Здесь, внизу, песенка в его голове зазвучала громче, с аккомпанементом металлического звона, который всегда был ее частью… смотри, как они подымаются, подымаются, подымаются…
Он затряс головой, как будто бы это могло прогнать воспоминание. Ему нужно сосредоточиться. Ваймс вбежал в комнату и прыгнул.
Ему казалось, что на долгое время он застыл в воздухе. Грудь палача была в крови. Каченс вкладывал клинок обратно в трость. А Ваймс, зависший в воздухе, был вооружен простым кинжалом.
Я выберусь отсюда, подумал он. Я знаю это, потому что я это помню. Я помню, как Киль вышел и сказал, что все кончено.
Но то был настоящий Киль. А это я. Вовсе не обязательно, что все будет именно так.
С удивительной скоростью Каченс рванулся в сторону, пытаясь снова обнажить свой клинок. Ваймс ударился о мешки на стене и тут же благоразумно откатился в сторону. Рапира полоснула рядом с ним, солома посыпалась на пол.
Он считал Каченса плохим фехтовальщиком. Его смехотворная тросточка предполагала это. Но он оказался уличным бойцом – никакого изящества, никаких красивых выпадов, просто определенный талант двигать клинок именно туда, где ты не надеялся на него наткнуться.
В уголке потолка потрескивал огонь. Пролившееся спиртное или просто жар пробрались сквозь толстые половицы. Из пары мешков шел густой белый дым, который окутывал людей все увеличивающимся облаком.
Он ходил вокруг кресла, пристально следя за Каченсом.
– Полагаю, вы делаете смертельнуюошибку, – произнес Каченс.
Ваймс сосредоточился на рапире.
– Тяжелые времена требуют твердых мер. Каждый командир знает это… – добавил Каченс.
Ваймс увернулся, но продолжал кружить, держа кинжал наготове.
– Мясники нужны истории так же, как и пастухи, сержант.
Каченс сделал выпад, но Ваймс следил за его глазами и отпрянул вовремя. Этот человек не умолял. Он так и не понял, из‑за чего все так произошло. Но он видел лицо Ваймса. Оно не отражало ни малейших эмоций.
– Вы должны понимать, что во времена чрезвычайногоположения в государстве, мы не можем уделять внимание так называемым правам…
Ваймс бросился в сторону и по задымленному коридору прямо в кабинет. Каченс кинулся за ним. Клинок полоснул Ваймса по ноге. Он упал на стол клерка, выронив кинжал.
Каченс обходил его, выбирая место для удара. Он занес меч…
Ваймс схватил стальную линейку. Ее шлепок выбил меч прямо из рук капитана.
Точно во сне, припадая на раненую ногу, Ваймс выпрямился.
Отправь его назад во мрак, пока он не понадобится…
Опрокидываясь на спину, он повернул линейку, и ее край разрезал воздух, оставляя дым клубиться позади. Кончик рассек шею Каченса.
За Ваймсом из коридора вырывался белый дым. Потолок кровавой комнаты рушился.
Но он стоял, глядя на Каченса с тем же пустым сосредоточенным выражением лица. Человек ухватился руками за горло, сквозь его пальцы текла кровь. Он зашатался, тщетно хватая ртом воздух, и упал навзничь.
Ваймс бросил линейку на его тело и захромал прочь.
Снаружи слышалось громыхание передвигаемых баррикад.
Каченс открыл глаза. Мир вокруг был серым, если не считать стоящей перед ним черной фигуры.
Как и всегда, стараясь узнать побольше о новом человеке, тщательно изучая его черты лица, он пригляделся.
– Эм, твои глаза… э… твой нос… твой подбородок… – Он сдался.
– ДА, – ответил Смерть, – Я НЕСКОЛЬКО ЗАКОВЫРИСТЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР.
СЮДА, МИСТЕР КАЧЕНС.
Лорд Ветрун, думал Ветинари, был сущим параноиком. Он поставил стражника даже на крыше ликерного завода, с которой был виден дворцовый двор. Точнее, двух стражников.
Если чуть приподняться над парапетом, то можно было вполне отчетливо увидеть одного из них, но другой таился в тенях труб.
Покойный достопочтимый Джон Кровистек заметил только первого.
Ветинари бесстрастно смотрел, как парня оттаскивают прочь. Если уж вы были наемным убийцей, то ваша смерть при выполнении задания была лишь частью работы, хотя и последней. Жаловаться не на что. И это теперь означало, что остался лишь один стражник, другой же тащил Кровистека вниз по ступеням.
Кровистек носил черное. Как и все наемные убийцы. Черный был стильным цветом и, кроме того, таковы были правила. Но лишь в полночь в темном подвале он мог оказаться к месту. Во всех других случаях Ветинари отдавал предпочтение темно‑зеленому или оттенкам темно‑серого. При правильном выборе цвета и позиции ты исчезал. Человеческие глаза помогали этому. Они исключали тебя из поля зрения, относя тебя к фону.
Конечно, его бы исключили из Гильдии, если бы поймали в подобном одеянии. Он же полагал, что это лучше, чем быть исключенным из числа стоящих и дышащих. Он предпочел бы простыть, чем остыть навсегда.
В трех футах от него стражник, не задумываясь о возможности появления других людей, зажег сигару.
Каким же гением был лорд Винстэнли Гревил‑Пайп. Что за наблюдательность. Хэвлоку бы хотелось встретиться с ним, или хотя бы посетить его могилу, но, по всей видимости, она была внутри тигра, которого, к огромному своему удивлению Гревил‑Пайп не заметил до самого последнего момента.
Впрочем, Ветинари оказал ему особую честь. Он отыскал и расплавил граверные пластины «Некоторых Наблюдений об Искусстве Невидимости».
Он отыскал и другие четыре сохранившиеся копии, но так и не смог заставить себя сжечь их. Вместо этого он соединил тоненькие книжицы и вставил их в обложку «Анекдотов Великих Счетоводов, Том 3». Ему казалось, что лорд Винстэнли Гревил‑Пайп оценил бы это.
Ветинари, терпеливый точно кошка, удобно лежал на свинцовой крыше и смотрел на дворцовый двор, раскинувшийся внизу.
Ваймс лежал, уткнувшись лицом в стол в штабе Стражи, и изредка моргал.
– Прошу, не шевелитесь, – сказал доктор Лоуни. – Я почти закончил. Полагаю, вы бы рассмеялись, если бы я сказал вам не напрягаться?
– Ха. Ха. Ой!
– Это всего лишь поверхностная рана, но вам следует немного отдохнуть.
– Ха. Ха.
– У вас впереди тяжелая ночь. Как, подозреваю, и у меня.
– Все будет в порядке, если мы дотянем баррикады до Легкой улицы, – заметил Ваймс, и в наступившей красноречивой тишине он понял все.
Он сел на столе, который Лоуни использовал как операционный.
– Они уже на Легкой улице, так ведь? – спросил он.
– Последнее, что я слышал, – кивнул доктор.
– Последнее, что вы слышали?
– Ну, вообще‑то нет, – отозвался Лоуни. – Все… расширяется, Джон. Самое последнее, что я слышал, было, как кто‑то сказал «а зачем останавливаться на Легкой улице?»
– О, боже правый.
– Да. Я тоже так подумал.
Ваймс натянул бриджи, застегнул ремень и выскочил на улицу прямо в гущу спора.
Здесь была Рози Длань, и Сандра, и Редж Башмак, и еще с полдюжины человек, рассевшихся вокруг стола посреди улицы. Выйдя из дверей, Ваймс услышал, как жалобный голос произнес:
– Вы не можете бороться за «достойно оцененную любовь».
– Вы можете, если хотите, чтобы я и другие девушки были с вами, – ответствовала Рози. – «Бесплатная» – не то слово, которое бы нам хотелось видеть в данном контексте.
– Ох, ну хорошо, – согласился Редж, делая заметки. – Все довольны Правдой, Справедливостью и Свободой, так?
– И канализации получше. – Это был голос миссис Резерфорд. – И что‑нибудь сделать с крысами.
– Полагаю, мы должны думать о более возвышенных материях, товарищ миссис Резерфорд, – сказал Редж.
– Я не товарищ, мистер Башмак, как и мистер Резерфорд, – проговорила миссис Резерфорд. – Мы всегда держимся сами по себе, я права, Сидни?
– У меня есть вопрос, – раздался голос из толпы зрителей. – Гарри Гибкий я. Держу обувную лавку в Новых Сапожниках…
Редж тут же ухватился за эту возможность избежать разговора с госпожой Резерфорд. Революционеры не должны встречаться с кем‑то вроде госпожи Резерфорд в свой первый день.
– Да, товарищ Гибкий?
– И мы не бужуры, – добавила госпожа Резерфорд, не желая пускать все на самотек.
– Э, буржуазия, – поправил Редж. – Наш манифест взывает к буржуазии. Это как бур, э, жуаз, э, и я.
– Буржуазия, буржуазия, – проговорила госпожа Резерфорд, точно пробуя слово на язык. – Это… звучит не так уж плохо. Чем, э, они занимаются?
– В любом случае, здесь в седьмом пункте этой бумажки… – настаивал мистер Гибкий.
– … Народной Декларации Славного Двадцать Четвертого Мая, – поправил Редж.
– Да, да, точно… ну, здесь сказано, что мы получим во владение средства производства, вроде того, так я хочу знать вот что, как это будет действовать в отношении моей лавки? То есть, она в любом случае будет моей, так? Просто не то, чтобы там было места больше чем для меня и моего парня, Гэрбата, и, может, одного покупателя.
В темноте Ваймс улыбнулся. Некоторые вещи Редж никогда не мог предусмотреть.
– А, но после революции вся собственность будет принадлежать простым людям… э… то есть, она принадлежит и вам, и всем остальным, понимаете?
Товарищ Гибкий казался озадаченным.
– Но туфли делать буду я?
– Разумеется. Но все будет принадлежать народу.
– Тогда… кто будет платить за обувь? – спросил мистер Гибкий.
– За свою обувь все будут платить разумную цену, и вы не будете виноваты в том, что живете за счет обычного работяги, – коротко ответил Редж. – Теперь, если…
– То есть, коров?
– Что?
– Ну, там ведь только коровы, и парни с кожевенной лавки, и, честно говоря, они ведь целыми днями просто стоят в поле, ну, не парни, конечно, но…
– Послушайте, – вздохнул Редж. – Все будет принадлежать народу, и все будут жить лучше. Вы понимаете?
Сапожник нахмурился еще больше. Он не был уверен, что принадлежит к этому самому народу.
– Я думал, что мы просто не хотели, чтоб на нашей улице были солдаты, и толпа, и все такое, – произнес он.
Вид у Реджа был затравленный. И он нырнул в поисках безопасности.
– Ну, по крайней мере, мы все можем согласиться с Правдой, Свободой и Справедливостью, да?
Они закивали. Этого хотели все. Это ничего не стоило.
В темноте вспыхнула спичка, и, когда все повернулись, Ваймс зажег сигару.
– Вам бы хотелось Свободы, Правды и Справедливости, так ведь, товарищ сержант? – подбадривающее осведомился Редж.
– Мне бы хотелось вареного яйца, – отозвался Ваймс, туша спичку.
В ответ раздался нервный смешок, но Редж выглядел обиженным.
– В подобной ситуации, сержант, я полагаю, нам следует несколько расширить свои…
– Ну, да, мы могли бы, – произнес Ваймс, спускаясь по ступенькам. Он взглянул на листки, лежащие перед Реджем. Его это заботило. Правда, заботило. И он был серьезен. Очень серьезен. – Но… ну, Редж, завтра опять встанет солнце, и я вполне уверен что, чтобы не произошло, мы не найдем Свободу, и не будет полной Справедливости, и я чертовски уверен, что мы не узнаем Правды. Но вполне возможно, что я все же получу вареное яйцо. К чему все это, Редж?
– Народная Республика Улицы Паточной Шахты! – гордо заявил Редж. – Мы формируем правительство!
– О, прекрасно, – вздохнул Ваймс. – Еще одно. Как раз то, что нужно. Теперь, кто‑нибудь из вас знает, где мои чертовы баррикады?
– Драсьте, мистер Киль, – раздался клейкий голос.
Он опустил взгляд. Там, все еще в своем большом плаще и теперь еще и в огромном шлеме, стоял Шнобби Шноббс.
– Как ты здесь оказался, Шнобби?
– Моя мама говорит, что я пронырливый, – ухмыльнулся Шнобби. Рукав, сложившись гармошкой, поднялся к голове беспризорника, и Ваймс понял, что где‑то там это означало приветствие.
– Она права, – согласился Ваймс. – Так где…
– Я теперь констебль, сержант, – сообщил Шнобби. – Так сказал мистер Колон. Он дал мне шлем, и я вырезал себе значок из, из… что это, такое, из воска, вроде свечи, но есть нельзя?
– Мыло, Шнобби. Запомни это слово.
– Точно. А потом я вырежу…
– Где сейчас баррикады, Шнобби?
– Это будет стоить…
– Я твой сержант, Шнобби. Больше финансовые отношения нас не связывают. Скажи мне, где эти чертовы баррикады!
– Эм… наверно, около Короткой улицы, сержант. Все несколько… метафорически.
Майор Клайв Маунтджой‑Стэндфаст невидяще уставился на карту, лежавшую перед ним, и пытался найти хоть какое‑нибудь утешение. Сегодня он был главным полевым офицером. Командующие отбыли во дворец на какой‑то прием или что‑то вроде того. И он остался за главного.
Ваймс признавал, что в городских войсках есть несколько неглупых офицеров. Следует учесть, что с продвижением по службе их оставалось все меньше, но по случайности или предопределению каждой армии, в качестве рабочих лошадок на пыльных должностях, необходимы люди, которые могут убеждать, и составлять списки, и организовывать доставку провизии и оснащения, и, в общем‑то, имеющие более семи пядей во лбу. Именно они управляли делами, предоставляя командующему офицеру возможность сосредоточиться на более высоких материях.
Майор и в самом деле не был глупцом, хотя и казался таковым. Он был идеалистом и считал своих людей «отличными парнями», хотя и бывали доказательства к обратному, и в целом, делал все, что мог, с оказавшейся в его распоряжении умеренной сообразительностью. Еще мальчишкой он читал книги о великих военных кампаниях и с патриотической гордостью смотрел на картины знаменитых кавалерийских сражений и славных побед. Когда же он сам стал участвовать в них, его почти шокировало, что художники не уделяли никакого внимания кишкам. Может, это у них не слишком хорошо получались.
Майор ненавидел карты. Эта была картой города. Черт возьми, город не место для кавалерии! Конечно же, происходили несчастные случаи. И три из них со смертельным исходом. Даже кавалерийский шлем не слишком‑то защищает от брошенного булыжника. А у Сестричек Долли солдата стащили с лошади и, прямо говоря, затоптали до смерти. И эта ужасная трагедия была, к несчастью, неизбежна, когда эти дураки решили использовать кавалерию в городе, с таким количеством переулков.
Разумеется, майор не думал о своих командирах, как о дураках, иначе это означало бы, что все, кто подчиняется им, так же являются дураками. Он предпочитал термин «неразумны», и использование этого слова беспокоило его.
Что же до остальных несчастных случаев, в результате трех из них люди потеряли сознание, врезавшись в магазинную вывеску, преследуя… ну, людей, потому как, во всей этой темноте и дыме, кто может сказать, где истинный враг? Эти идиоты, по всей видимости, считали, что враг это тот, кто бежит прочь. И они оказывались более удачливыми идиотами, потому что люди, направлявшие своих лошадей в темные переулки, которые петляли так и эдак и становились все уже и уже, и вдруг понимавшие, что стало слишком тихо, и что их лошадь уже не может развернуться, ну, тогда они узнавали, насколько быстро может бежать человек в кавалерийских сапогах.
Он пересмотрел отчеты. Сломанные кости, синяки, один человек пострадал от «дружеского удара» саблей своего же товарища…
Он бросил взгляд на капитана Тома Пререка из легкого пехотного полка лорда Селачия, который поднял глаза от собственных бумаг и слабо улыбнулся. Они вместе учились в школе, и Пререк, насколько понимал майор, был гораздо сообразительнее него самого.
– Ну и как это тебе, Том? – спросил майор.
– Мы потеряли около восьмидесяти человек, – ответил капитан.
– Что? Это ужасно!
– Ну, на сколько мне известно, около шестидесяти из них дезертировали. В такой сумятице то и дело так бывает. Некоторые, наверное, заскочили домой проведать дорогую матушку.
– А, дезертиры. У нас тоже. В кавалерии! Как бы ты назвал человека, который бросает свою лошадь?
– Пехотинцем? Что же до остальных, ну, полагаю, лишь шесть или семь погибли от рук врагов. К примеру, троих закололи в переулке.
– По мне, так это определенно действия врагов.
– Да, Клайв. Но ты родился в Щеботане.
– Только потому, что моя мать гостила у своей тетки, а карета опаздывала! – краснея, запротестовал майор. – Если ты разрежешь меня пополам, то увидишь, что на сердце у меня написано «Анк‑Морпорк»!
– Правда? Что ж, будем надеяться, до этого не дойдет, – произнес Том. – В любом случае, убийство в переулке всего лишь часть жизни большого города.
– Но они же были вооружены! Мечи, шлемы…
– Ценные трофеи, Клайв.
– Но я думал, что Городская Стража разобралась с бандами…
Том взглянул на своего друга поверх бумаг.
– Ты предлагаешь просить поддержки у полиции? В любом случае, ее теперь уже нет. Некоторые стражники присоединились к нам, как будто это что‑то даст, а остальные либо избиты, либо сбежали…
– Опять дезертиры?
– Честно говоря, Клайв, все торопятся подальше отсюда, так что к завтрашнему утру нам будет довольно одиноко.
Мужчины замолчали, когда капрал принес новые сообщения. Они мрачно пролистали бумаги.
– Ну, по крайней мере, все затихло, – сказал майор.
– Ужинать пора, – объяснил капитан.
Майор всплеснул руками.
– Это не война! Человек бросает камень, заворачивает за угол и вновь превращается в добропорядочного гражданина! Нет никаких правил!
Капитан кивнул. Ничему подобному их не учили. Они изучали карты и кампании, с широкими равнинами и случайными возвышенностями, которые необходимо было захватить. Города должно либо осаждать, либо защищать. Они не должны были сражаться внутри них. Здесь невозможно смотреть, невозможно сгруппироваться, невозможно маневрировать, и вы всегда оказывались против людей, которые знали здесь все, как собственную кухню. И вам совершенно не хотелось сражаться с врагом без униформы.
– Где твой лорд? – спросил капитан.
– Отправился на бал, как и твой.
– А могу я спросить, какие приказы он тебе отдал?
– Сказал, что я должен делать все, что сочту нужным, дабы осуществить наши истинные замыслы.
– Он записал это?
– Нет.
– Жаль. Мой тоже.
Они обменялись взглядами, а потом Пререк сказал:
– Ну… сейчас ведь нет действительных волнений. Как таковых. Мой отец говорил, что все это было в его время. Он говорил, что лучше всего держать все в секрете. Булыжников не так уж много, говорил он.
– Уже почти десять, – произнес майор. – Люди ведь скоро пойдут спать, а?
Выражение их лиц излучало великую надежду, что все и вправду успокоилось. Никто в здравом уме не хочет оказаться в ситуации, когда от него ожидают, что он сделает все, что сочтет наилучшим.
– Ну, Клайв, если… – начал капитан.
Снаружи послышался шум, а потом в палатку вошел человек. Он весь был в крови и копоти. На его лице, там, где по ужасной грязи струился пот, проглядывали розоватые полосы. Из‑за его спины виднелся арбалет, а на груди висела перевязь с ножами.
И он был явно безумен. Майору был знаком подобный взгляд. Слишком яркие глаза, ухмылка – слишком застывшая.
– Итак, – произнес он, снимая с правой руки медный кастет. – Жаль вашего часового, джентльмены, но он не хотел меня впускать, даже когда я назвал пароль. Вы здесь главные?
– Кто ты такой, черт возьми? – спросил майор, поднимаясь на ноги.
Человека, казалось, это не впечатлило.
– Карцер. Сержант Карцер, – ответил он.
– Сержант? В таком случае…
– С Цепной улицы, – добавил Карцер.
Теперь майор заколебался. Оба солдата знали о Неназываемых, хотя, если бы их спросили, они бы наверняка так и не смогли внятно рассказать, что же именно они знают. Неназываемые работали тайно, за кулисами. Они были чем‑то большим, нежели просто стражниками. Они отчитывались исключительно перед патрицием; у них была полная свобода действий. С ними не связывались. Они не из тех, с кем стоило бы пересекаться. И не важно, что этот человек всего лишь сержант. Он из Неназываемых.
И, хуже всего, майор понял, что это существо может видеть, о чем он думает, и ему это нравится.
– Да, – кивнул Карцер. – Точно. И тебе повезло, что я здесь, солдатик.
Солдатик, подумал майор. А ведь здесь есть те, кто слышит это, те, кто запомнит. Солдатик.
– Почему же? – спросил он.
– Пока ты и твои блестящие солдатики гарцевали по округе и гонялись за прачками, – говорил Карцер, садясь на единственное свободное кресло, – на улице Паточной Шахты происходят настоящие неприятности. Ты знаешь об этом?
– О чем ты? Мы не получали никаких докладов о каких бы то ни было беспорядках, происходящих там!
– Да, точно. Разве это не странно?
Майор колебался. Где‑то в голове зашевелилось смутное воспоминание… а потом, что‑то бормоча, капитан протянул ему листок бумаги. Он взглянул на отчет и вспомнил.
– Один из моих капитанов был там днем и сообщил, что все под контролем, – произнес он.
– Правда? Под чьим контролем? – бросил Карцер. Он откинулся на спинку кресла и положил ноги на стол.
Майор уставился на них, но сапоги не проявляли ни малейшего стыда.
– Убери свои ноги с моего стола, – холодно произнес он.
Глаза Карцера сузились.
– И чья армия тебе помогать будет?
– Моя, вообще‑то…
Майор посмотрел в глаза Карцера и тут же пожалел об этом. Безумец. Он видел подобный взгляд на поле битвы.
Очень медленно, с преувеличенной осторожностью Карцер опустил ноги со стола. Потом он достал платок и мрачно, с невыразимой иронией дохнул на столешницу, а потом усердно ее протер.
– Ох, простите, пожалуйста, – сказал он. – Однако, пока вы, джентльмены, начищали свой стол до блеска, язва, как они говорят, хаха, пожирает самое сердце города. Вам уже сообщили, что штаб на Цепной улице сожгли дотла? И, полагаю, мы потеряли несчастного капитана Каченса и, по крайней мере, одного из нашего… технического персонала.
– Боги, Каченс, – вздохнул капитан Пререк.
– Именно так я и сказал. Все те подонки, которых ваши парни вспугнули у Сестричек Долли и в других их гнездышках, ну, все они оказались там.
Майор взглянул на рапорт.
– Но наш патруль сообщил, что все казалось в порядке, на улицах были стражники, а люди махали флагом и пели национальный гимн, – сказал он.
– Ну вот, сами же видите, – ответил Карцер. – Вы сами поете национальный гимн на улицах, майор?
– Ну, нет…
– Кого отправил туда его светлость? – спросил Пререк.
Майор Маунтджой‑Стэндфаст пролистал бумаги. Его лицо вытянулось.
– Раста.
– О боги. Какой удар.
– Смею предположить, он уже мертв, – высказал Карцер, и майор попытался сдержать легкую улыбку. – Человек, который теперь там руководит, зовет себя сержантом Килем. Но он самозванец. Настоящий Киль в морге.
– Откуда вы знаете все это? – спросил майор.
– У нас, Особых, свои методы добывания информации.
– Я слышал об этом, – пробормотал капитан.
– Военное положение, джентльмены, означает, что военные оказывают помощь гражданским властям, – проговорил Карцер. – А сейчас, гражданские власти – это я. Конечно, вы могли бы послать пару курьеров на бал, но не думаю, что это будет правильным для карьеры шагом. Так что, единственное, о чем я вас прошу, так это чтобы ваши люди помогли нам в небольшом… хирургическом вмешательстве.
Майор уставился на него. Его неприязни к Карцеру не было конца. Но майором он был не слишком долго, а если уж вас повышают, то вы надеетесь продержаться в этой должности настолько долго, чтобы даже тесьма слегка потускнела.
Он заставил себя улыбнуться.
– У вас и ваших людей был длинный день, сержант, – произнес он. – Почему бы вам не пройти в столовую, пока мы не посовещаемся?
Карцер встал так стремительно, что майор вздрогнул, и, упершись руками в его стол, наклонился вперед.
– Уж постарайся, Джимми‑сынок, – сказал он, и улыбка его походила на край ржавой пилы. А потом развернулся и вышел прямо в ночь.
В последовавшей тишине Пререк произнес:
– Боюсь, его имя есть в списке офицеров, который Каченс прислал вчера. И, э, в целом он прав насчет закона.
– Хочешь сказать, мы должны выполнять его приказы?
– Нет. Но он в праве просить содействия.
– А я могу отказать?
– О, да. Разумеется. Но…
– … мне придется объяснить его светлости причину?
– Точно.
– Но этот человек сущий ублюдок! Я знаю таких. Из тех, что вербуются ради грабежа? Из тех, что оказываются на виселице в качестве примера остальным?
– Гхм…
– Что еще?
– Ну, в одном он прав. Я просматривал рапорты, и, ну, это странно. Вниз по улице Паточной Шахты все было тихо.
– Это хорошо, так?
– Это невероятно, Клайв, если сложить все воедино. Здесь сказано, что нападения не было даже на штаб стражи. Э… и твой капитан Бёрнс, сказал, что видел этого Киля, или кого‑то, кто так называется, и уж если тот – сержант стражи, то он, Бёрнс, – дядюшка мартышки. Он говорит, что это – человек серьезных приказов. Думаю, он ему даже понравился.
– Боги, Том, мне нужна помощь!
– Тогда отправь нескольких всадников. Может, небольшой неофициальный патруль. Прояви сообразительность. Ты можешь позволить себе полчаса.
– Верно! Верно! Отличная идея! – отозвался майор, излучая облегчение. – Проследи за этим, хорошо?
Отдав гору приказов, он сел на место и уставился на карту. По крайней мере, хоть что‑то имело смысл. Все эти баррикады были направлены внутрь. Люди отгораживались от дворца и центра города. Никто не будет беспокоиться о внешнем мире. Если в подобных обстоятельствах необходимо взять отдаленную часть города, то самым разумным будет идти через ворота в городской стене. Может, их охраняют не так, как должно.
– Том?
– Да, Клайв?
– Ты когда‑нибудь пел национальный гимн?
– О, много раз, сэр.
– Я не имею в виду официально.
– То есть, чтобы показать, что я – патриот? Боги, нет. Это было бы очень странно, – ответил капитан.
– А как насчет флага?
– Ну, разумеется, каждый день я отдаю ему честь, сэр.
– Но ты не размахиваешь им? – поинтересовался майор.
– Думаю, пару раз я махал бумажным флажком, когда был ребенком. День рождения патриция или что‑то в этом роде. Мы стояли на улице, когда он проезжал мимо, и кричали «Ура!»
– И с тех пор ни разу?
– Ну, нет, Клайв, – смущенно ответил капитан. – Я бы сильно забеспокоился, если бы увидел человека, поющего национальный гимн и размахивающего флагом, сэр. Подобными вещами занимаются лишь иностранцы.
– Правда? Почему?
– Нам не нужно доказывать, что мы патриоты, сэр. То есть, это ведь Анк‑Морпорк. Нам не нужно устраивать шумиху, по поводу того, что мы – лучшие, сэр. Мы это просто знаем.
Эта соблазнительная теория пришла в голову Виглету и Вадди, и, да, даже в не сильно тренированную голову Фреда Колона, и, насколько Ваймс смог понять, это было примерно так.
1. Предположим, расстояние позади баррикад больше, чем перед ними, так?
2. Тогда, вроде, там больше людей и больше города, если вы следите за ходом мыслей.
3. Тогда, поправьте меня, если я ошибаюсь, сержант, но это значит, скажем так, что мы впереди баррикад, я прав?
4. И тогда получается, что мы не бунтуем, так? Потому что нас больше, а большинство бунтовать не может, это очевидно.
5. Так что, мы теперь – хорошие парни. Разумеется, мы были хорошими парнями все это время, но теперь это вроде как официально, так? Вроде как математически доказано?
6. Так что, мы подумали, что дотащим их до Короткой улицы, а потом мы могли бы проскочить к Мутному Колодцу и вплоть до другой стороны реки…
7. Из‑за этого у нас будут неприятности, сержант?
8. Вы странно смотрите на меня, сержант.
9. Простите, сержант.
Перед Ваймсом, все более волнуясь, стоял Фред Колон, рядом, точно пойманные за игрой Постучи в Дверь и Сматывайся, были другие, а сам Ваймс обдумывал все это. Люди осторожно следили за ним, на случай взрыва.
И в какой‑то мере это было логично, если вы не брали во внимание слова вроде «реальная жизнь» и «здравый смысл».
Они неплохо потрудились. Боги, блокировать городскую улицу легко. Нужно лишь прибить доски к паре тележек и навалить на них мебель и другой хлам. Таким образом можно перекрыть главную улицу, а если их еще и подтолкнуть, то можно сдвинуть с места.
А в остальном все было не так уж сложно. В любом случае, в округе было множество маленьких баррикад. Парни просто соединили их вместе. И никто даже не заметил, как Народная Республика Улицы Паточной Шахты заняла почти четверть города.
Ваймс несколько раз глубоко вздохнул.
– Фред?
– Да, сержант?
– Я приказывал вам делать это?
– Нет, сержант.
– Слишком много улиц. Слишком много людей, Фред.
Колон просиял.
– А, ну, копов тоже больше, сержант. Много парней добралось. Хороших парней. А сержант Диккинс, он знает обо всем этом, он помнит, когда в последний раз было подобное, сержант, так что он сказал всем мужкам, способным держать оружие, собираться, сержант. И таких много, сержант! У нас есть армия, сержант!
Именно так и рушатся миры, подумал Ваймс. Я был просто юным болваном, я не так смотрел на все это. Я думал, Киль возглавляет революцию. Интересно, думал ли и он так же?
Но я просто хотел сохранить мир на нескольких улочках. Я всего лишь хотел удержать горстку порядочных глуповатых людей подальше от тупой толпы, и бездумных повстанцев, и идиотской солдатни. Я, правда, правда, надеялся, что мы сможем этого избежать. Может, монахи были правы. Изменять историю все равно, что реку перекрывать. Путь она найдет сама.
Он заметил сияющего Сэма среди мужчин. Поклонение герою, подумал он. От подобного и ослепнуть можно.
– Проблемы были? – спросил он Колона.
– Не думаю, что кто‑нибудь понял, что здесь творится, сержант. У Сестричек Долли и дальше много чего творится. Кавалеристы атакуют, и что… подождите, вон еще идут.
На вершине баррикады стражник подал сигнал. Ваймс услышал что‑то с другой стороны баррикады.
– Новые из Сестричек Долли, – сообщил Колон. – Что мы должны делать, сержант?
Оставить их там, подумал Ваймс. Мы не знаем, кто они. Мы не можем пускать всех. Кое‑кто из них может принести неприятности.
Беда в том, что я знаю, что там. Город превратился в круг Ада, и уже нигде не безопасно.
И я знаю, как я решу, потому что сам видел это.
Я не верю. Я стою вон там, чистенький розовощекий парнишка, полный идеалов, смотрящий на меня так, будто бы я какой‑то герой. Я не посмею не быть им. Я приму глупое решение, потому что не хочу выглядеть слишком плохо перед самим собой. И попробуй объяснить это кому‑нибудь, кто еще не выпил пары стаканов.
– Ладно, впускай их, – сказал он. – Но никакого оружия. Передай всем.
– Забрать у них оружие? – переспросил Колон.
– Подумай над этим, Фред. Нам ведь не нужны здесь Неназываемые или переодетые солдаты? Прежде чем разрешить человеку брать в руки оружие, за него должны поручиться. Я не хочу, чтоб меня одновременно закололи и спереди, и сзади. Да, и, Фред… я не знаю, могу ли сделать это, и, наверное, долго это не протянется, но я повышаю тебя до сержанта. И если кто‑нибудь захочет обсудить твою новую нашивку, пусть обратится ко мне.
И без того широкая грудь Фреда Колона заметно увеличилась.
– Так точно, сержант. Э… значит ли это, что я все еще принимаю приказы от вас? Точно. Да. Верно. Я все еще принимаю приказы от вас. Так точно.
– Баррикады больше не двигать. Перекройте эти улочки. Держите позицию. Ваймс, ты идешь со мной, и мне нужен лазутчик.
– Я могу пролезть куда угодно, сержант, – откуда‑то из‑за его спины вызвался Шнобби.
– А от тебя, Шнобби, мне нужно, чтобы ты выбрался отсюда и выяснил, что происходит.
Сержант Диккинс оказался моложе, чем помнилось Ваймсу. Но его пенсия была уже близко. Он ухаживал за своими шикарными сержантскими усами, навощенными на концах и тщательно выкрашенными, а надлежащая сержантская форма тела поддерживалась невидимым корсетом. Он много времени провел в полках, припоминал Ваймс, хотя родом был из Лламедоса. Люди узнали об этом потому, что он принадлежал к какой‑то религии друидов, и до того строгой, что они не использовали даже стоящие камни. И были строжайше против ругательств, что совершенно не благотворно для сержанта. Или было бы, если сержанты не умели бы так успешно импровизировать.
Сейчас он был на Приветном Мыле, продолжении Цепной улицы. И у него была армия.
Ну, не совсем. Ни одно оружие в точности не соответствовало другому, да и большинство из этих предметов не было, прямо говоря, оружием. Ваймс вздрогнул, увидев толпу, и вспомнил прошлое, что, скорее всего, было воспоминанием будущего, все те домашние ссоры, на которых он присутствовал в те годы. Что делать с подобающе вооруженными людьми, ты знаешь. Но именно неподобоющее оружие пугает рекрутов до дрожи. Здесь были мясницкие топорики, привязанные к шестам. А еще – длинные штыри и крюки для мяса.
Ведь, в конце концов, здесь живут мелкие торговцы, носильщики, мясники и портовые грузчики. И теперь перед Ваймсом стояли рассвирепевшие люди, которые изо дня в день, вполне законно держали в руках клинки и штыри, по сравнению с которыми обычный меч больше походил на шпильку для шляпки.
Но было и обычное оружие. Мужчины возвращались с войны с собственными мечами или алебардами. Оружие? Господь с вами, сэр, конечно же, нет! Это просто сувенир. И мечом, скорее всего, поправляли огонь, а алебарда поддерживала конец бельевой веревки, и их истинное предназначение было забыто…
… до сего дня.
Ваймс смотрел на них. Все, что им нужно делать, чтобы победить в схватке, так это стоять смирно. Если враги атакуют их с достаточной силой, то они окажутся за их спинами лишь в виде фарша.
– Некоторые из них были стражниками, сар, – шептал Диккинс. – многие служили в полках. А несколько мальчишек просто хотят посмотреть на действо, сами знаете. Ну, что думаете?
– Мне бы совершенно не хотелось драться с ними, – ответил Ваймс. По крайней мере, четверть мужчин были седы, а некоторые использовали свое оружие как опору. – Если уж на то пошло, мне бы не хотелось приказывать им. Если я скажу «кругом!», то у кого‑нибудь что‑нибудь да отвалится.
– Они тверды, сар.
– Вполне честно. Но война мне не нужна.
– О, до этого не дойдет, сар, – заверил его Диккинс. – Я видал пару баррикад в свое время. Обычно все заканчивается мирно. К власти приходят новые, людям становится скучно, и все расходятся по домам, понимаете.
– Но Ветрун – чокнутый.
– Назовите хоть одного, который не был, сар, – отозвался Диккинс.
Сэр, подумал Ваймс. Или, по крайней мере, «сар». А он ведь старше меня. Ох, ну что ж, может мне все удастся.
– Сержант, – сказал он вслух, – я хочу, чтобы вы выбрали двадцать лучших, из тех, кто знает, что к чему. Кому можно доверять. Пусть будут наготове у Шатких Ворот.
Диккинс казался озадаченным.
– Но они же заколочены, сар. И прямо позади нас. Я думал, может…
– У ворот, сержант, – повторил Ваймс. – Они должны следить, чтобы никто не пробрался к ним и не открыл. И усильте охрану на мостах. Поставьте заграждения, натяните проволоку… я хочу, чтобы любой, кто попробует напасть на нас, перейдя по мостам, понял, что такое неприятности, ясно?
– Вы что‑то знаете, сар? – спросил Диккинс, склонив голову набок.
– Скажем, я мыслю, как враг, – ответил Ваймс. Он приблизился на шаг и понизил голос. – Вы знаете историю, Дай. Никто, у кого есть хоть капля здравого смысла, не попрет на баррикаду. Нужно искать уязвимые места.
– Но есть и другие ворота, сар, – с сомнением заметил Диккинс.
– Да, но если они возьмут Шаткие, то попадут на Вязовую улицу и окажутся прямо там, где их не ждут.
– Но… вы их ждете, сар.
Ваймс лишь наградил его безучастным взглядом, который сержанты довольно верно расшифровывают.
– Считайте, уже сделано, сар! – радостно заключил Диккинс.
– На баррикадах тоже должны быть люди, – добавил Ваймс. – И пара патрулей, которые смогли бы быстро добраться до мест беспорядков. Сержант, вы знаете, как это устроить.
– Так точно, сар. – И Диккинс, ухмыльнувшись, отдал честь.
Он повернулся к собравшимся горожанам.
– Итак, сброд! – закричал он. – Я знаю, что кое‑кто из вас служили в полках! Кто знает «Ангелочков»?
В воздух поднялось несколько серьезных сувениров.
– Отлично! Хор у нас уже есть! Так, это солдатская песня, ясно? Вы на солдат не похожи, но, клянусь богами, я добьюсь, чтобы вы звучали как оные! Подхватывайте на ходу! Напра‑во! Шагом марш! «И ангелочки подымаются, подымаются, Ангелочки подымаются выше!» Запевай, маменькины сынки!
И они подхватили, подпевая тем, кто знал слова.
– Как они подымаются, подымаются, подымаются, как они подымаются выше?
– Они подымают головы, головы, головы… – пел Диккинс, когда они завернули за угол.
Ваймс прислушивался к затихающему припеву.
– Милая песенка, – сказал юный Сэм, и Ваймс вспомнил, что парень слышит ее в первый раз.
– Это старая солдатская песня, – отозвался он.
– В самом деле, сержант? Но она про ангелов.
Да, подумал Ваймс, и просто удивительно, что еще будут поднимать эти ангелы с продолжением песни. Это настоящая солдатская песня: сентиментальная и слегка похабная.
– Насколько я помню, ее обычно поют после битвы, – ответил он. И тут же добавил: – Я видел стариков, которые плакали при этом.
– Почему? Она кажется веселой.
Они вспоминают тех, кто не поет ее с ними вместе, подумал Ваймс. Ты узнаешь. Я знаю.
Через некоторое время вернулись патрули. Майор Маунтджой‑Стэндфаст был достаточно разумен, чтобы не требовать письменных отчетов. На них уходит много времени, да и правописание было неважным. Один за другим люди рассказывали обо всем. Время от времени капитан Пререк, отмечавший все на карте, тихонько присвистывал.
– Она огромна, сэр. Правда, огромна! За баррикадами уже почти с четверть города!
Майор потер лоб и повернулся к рядовому Габитасу, который, похоже, несколько пострадал, добыв большую часть информации.
– Они все вроде бы как на одной линии, сэр. В общем, я подъехал к той, что на улице Героев, сняв шлем и стараясь, вроде как, выглядеть не на службе, и спросил, что все это значит. И человек крикнул, все в полном порядке, спасибо, и на данное время с баррикадами они закончили. Я спросил, как насчет закона и порядка, и они ответили, у нас все есть, спасибо.
– И никто в тебя не стрелял?
– Нет, сэр. Хотелось бы, чтоб и тут также было. Люди швыряли в меня камни, а старая дама облила меня из гор… из ведра. Э… есть кое‑что еще, сэр. Э…
– Говори же.
– Я, э, думаю, я узнал некоторых. Там, на баррикадах. Э… они были из наших, сэр…
Ваймс закрыл глаза, надеясь, что так весь мир станет лучше. Но когда он снова открыл их, перед ним все еще было розовое лицо всего‑лишь сержанта Колона.
– Фред, – произнес он, – мне интересно, полностью ли ты понимаешь сложившуюся ситуацию? Солдаты – это другие люди, Фред – они должны быть снаружи. Если же они оказываются с этой стороны, Фред, то у нас, в общем и целом, нет никакой чертовой баррикады. Ты понимаешь?
– Да, сэр. Но…
– Ты хочешь завербоваться в один из полков, Фред, и, думаю, в первую очередь, ты узнаешь, что они очень четко разбираются в том, кто на их стороне, а кто – нет, Фред.
– Но, сэр, они…
– Я имею в виду, как давно мы знакомы, Фред?
– Два или три дня, сэр.
– Э… точно. Разумеется. Казалось, что больше. Так почему же, Фред, я прихожу сюда и узнаю, что вы впустили нечто, очень похожее на целый взвод? Ты ведь не начал снова думать метафизически, так?
– Все началось с брата Билли Виглета, сэр, – нервно заговорил Колон. – К нему присоединилось несколько его друзей. Все местные. А вон парень, с которым вместе рос Нэнсибел, и сын соседа Вадди, с которым он порой пьет в баре, и…
– Сколько, Фред? – устало прервал его Ваймс.
– Шестьдесят, сэр. Может уже и чуть больше.
– И тебе не приходило в голову, что все это – часть какого‑то умного плана?
– Нет, сержант, совершенно. Потому что я не могу представить, чтобы Уолли Виглет был частью какого‑то умного плана, сержант, поскольку он не слишком‑то много думает, сэр. Его приняли в полк лишь после того, как кто‑то написал на его ботинках Л и П. Понимаете, мы знаем их всех, сержант. Большинство из них пошли в армию, чтобы выбраться из города и, может, показать Иностранцу Джонни, кто здесь главный. Они не ожидали, что старушки будут плевать на них в их родном городе, сержант. Это может сильно огорчить парня. Ну, как и то, что в них камнями швыряют.
Ваймс сдался. Все это было так.
– Ну ладно, – сказал он. – Но если так пойдет и дальше, за баррикадой окажутся все, Фред.
А ведь все могло быть и хуже, подумал он.
На улицах люди разводили костры. Кто‑то выносил котелки для готовки. Но большинство проводили свое время согласно традициям Анк‑Морпорка, а именно – слоняясь по округе, дабы узнать, что будет дальше.
– Что будет дальше, сержант? – спросил Сэм.
– Думаю, они нападут с двух сторон, – отозвался Ваймс. – Кавалерия выедет из города и попытается проникнуть через Шаткие Ворота, потому что это кажется простым. А солдаты и… остальные стражники, которые не на нашей стороне, наверное, попытаются под прикрытием пробраться по Презренному Мосту.
– Вы уверены, сэр?
– Вполне, – кивнул Ваймс. К тому же, это уже случилось… или вроде того…
Он потер переносицу. Он не мог припомнить, когда спал в последний раз. Именно спал, а не дремал или был без сознания. Он понимал, что мысли начинают расплываться. Но он ведь знал, как рухнула баррикада улицы Паточной Шахты. Всего одно предложение в книжках по истории, но он помнил об этом. Осады, которые не рушились предательством, проламывались через маленькие дверцы где‑то за спиной. Исторический факт.
– Но не в ближайшую пару часов, – произнес он вслух. – Мы недостаточно важны. Здесь все тихо. А вот когда они начнут задумываться над этим, тогда в ветряную мельницу попадет целая куча дерьма.
– Сюда многие пробираются, сержант. Говорят, что там крики можно слышать даже издалека. Люди просто толпятся. А там – воруют и все такое…
– Младший констебль?
– Да, сержант?
– Помнишь, ты хотел прибить того палача дубиной, а я остановил тебя?
– Да, сержант?
– Вот почему, парень. Если ломаешься сам, то ломается и все вокруг.
– Да, сержант, но вы же бьете людей по голове.
– Интересное замечание, младший констебль. Логичное, и сделанное голосом, граничащим с чертовой нахальностью. Но есть большая разница.
– И какая же, сержант?
– Ты сам узнаешь, – ответил Ваймс. А про себя подумал: потому что Это Делаю Я. Признаю, не самый хороший ответ, поскольку люди вроде Карцера им тоже пользуются, но, в конце концов, все сводится именно к нему. Конечно, это не позволяет мне зарезать их и, если честно, – им зарезать меня. И это тоже очень важно.
Так разговаривая, они подошли к большому костру в центре улицы. Над ним кипел котел, а люди с мисками выстраивались в очередь.
– Пахнет вкусно, – бросил он фигуре, осторожно помешивавшей содержимое котла половником. – О, это, э, вы, мистер Достабль…
– Это – Победное рагу, сержант, – отозвался Достабль. – Два пенса за миску, или я себя без ножа зарежу, а?
– Почти верно, – пробормотал Ваймс и взглянул на странные (и, что еще хуже, казавшиеся несколько знакомыми) куски, кипевшие в пене. – Из чего оно?
– Это рагу, – объяснил Достабль. – Достаточно сильное, чтоб вырастить волосы на вашей груди.
– Да, я вижу, что на некоторых кусках мяса уже щетина есть.
– Верно! Видите, насколько оно хорошо?
– Выглядит… мило, – слабо произнес Сэм.
– Вы уж простите младшего констебля, мистер Достабль, – вмешался Ваймс. – Бедолагу учили не есть рагу, которое ему подмигивает.
Он взял миску, сел у стены и посмотрел на баррикаду. Люди были заняты. Вообще‑то, делать было особенно нечего. Здешняя баррикада, тянувшаяся с одной стороны улицы Героев к другой, была длинной в четырнадцать футов, а наверху даже была грубая дорожка. Она выглядела очень занятой.
Он прислонился к стене и закрыл глаза.
Рядом с ним раздался неуверенный втягивающий звук, с которым юный Сэм попробовал рагу, а потом:
– До боев дойдет, сержант?
– Да, – отозвался Ваймс, не открывая глаз.
– То есть, до настоящих боев?
– Мда.
– Но разве переговоров сначала не будет?
– Нет, – произнес Ваймс, пытаясь устроиться поудобнее. – Может, после.
– Но это же неверно!
– Да, парень, но это давно опробованный способ.
Ответа не последовало. Медленно, под звуки улицы, Ваймс погрузился в сон.
Майор Маунтджой‑Стэндфаст знал, что случится, если он отправит посыльного во дворец. Слова «Что мне теперь предпринять, сэр?» были не из тех, что его светлость хотел бы услышать. Майор не должен задавать подобные вопросы, учитывая, что первоначальный приказ был предельно четким. Баррикады должны быть разобраны, повстанцы – разогнаны. Хватайся за дело с упорством пчелы и все. Будучи ребенком, он хватал упорных пчел, и порой рука его становилась размером с небольшого поросенка.
За баррикадой были дезертиры. Дезертиры! Как это произошло?
Баррикада была огромна, вдоль нее были вооруженные люди, на ее вершине были дезертиры, а у него самого были приказы. Все предельно ясно.
Если бы только они, ну, восстали. Он снова отправил туда рядового Габитаса, и, по его мнению, там все было довольно мирно. За стенами баррикады шла обычная городская жизнь, чего совершенно нельзя было сказать о том хаосе, что творился здесь. Если бы они выстрелили в Габитаса или швырнули бы чем‑нибудь, то все стало бы значительно проще. Вместо этого они вели себя… ну… достойно. А ведь враги государства должны быть совершенно иными!
И сейчас, прямо перед майором, стоял враг государства. Габитас вернулся не с пустыми руками.
– Поймал его, когда он крался за мной, – сказал он. И, повернувшись к пленнику, добавил: – Были за баррикадой, так ведь, а?
– Оно может говорить? – спросил майор, рассматривая существо.
– А язвить вовсе не обязательно, – отозвался Шнобби Шноббс.
– Это уличный беспризорник, сэр, – подсказал солдат.
Майор уставился на то, что мог увидеть у пленника, а именно – большой шлем и нос.
– Капитан, найди, на что его можно поставить, хорошо? – произнес он и стал ждать, пока найдут стул. Учитывая все обстоятельства, положения это не улучшало. Это лишь давало ход вопросам.
– У него значок стражи. Это что‑то вроде талисмана?
– Я его сам вырезал из мыла, – ответил Шнобби. – Так что я могу быть копом.
– Зачем? – спросил майор. Было что‑то в этом видении, что, несмотря на всю срочность, взывало к ужасающему, хотя и зачаровывающему любопытству.
– Но я думаю, что когда вырасту, стану солдатом, – продолжал Шнобби, счастливо улыбаясь майору. – Так можно неплохо нажиться, учитывая, как там все идет.
– Боюсь, ты недостаточно высок, – быстро перебил майор.
– Ничего плохого в этом не вижу, враги все равно на земле оказываются, – отозвался Шнобби. – И в любом случае, люди лежат, когда ты с них сапоги стаскиваешь. Старик Сконнер говорит, что деньги в зубах и серьгах, но я думаю, любой человек рад достать пару сапог, так? Тогда как сейчас полно больных зубов, а за вставные зубы требуют довольно…
– Хочешь сказать, что собираешься вступить в армию, только чтобы мародерствовать на полях сражений? – выдохнул совершенно пораженный майор. – Такой… парнишка как ты?
– Однажды, когда старик Сконнер был трезвым целых два дня, он сделал мне небольшой набор солдатиков, – добавил Шнобби. – И у них были такие маленькие сапожки, которые можно…
– Замолчи, – предупредил майор.
– … было снять, и совсем крошечные деревянные зубы…
– Заткнись же, наконец! – прикрикнул майор. – Тебя что, совсем честь не интересует? Слава? Любовь к городу?
– Не знаю. Сколько за них дадут?
– Они бесценны!
– А, что ж, тогда я займусь сапогами, если вам все равно, – хмыкнул Шнобби. – Зная места, пару можно продать за десять пенсов…
– Посмотри на рядового Габитаса! – воскликнул полностью расстроенный майор. – Двадцать лет служит, прекрасный солдат! Он не опустится до того, чтобы красть сапоги павшего врага, ведь так, рядовой?
– Нет, сэр! Никчемное занятие! – ответил рядовой Габитас[И это было правдой. Забудь про сапоги, таков был бы совет рядового Габитаса, если бы его спросили. Придется подкупить кого‑нибудь на багажных тележках, чтобы собрать партию, а потом, когда все уже оговорено, ты получаешь всего несколько долларов. Драгоценности лучше. И носить их легче. Рядовой Габитас был на слишком многих полях сражений, чтобы не морщиться при слове «слава».].
– Э… да. Именно! Ты многому можешь научиться у таких людей, как рядовой Габитас, молодой человек. Насколько я понимаю, за то время, что ты провел у повстанцев, ты нахватался довольно скверных мыслей.
– Я не повстанец! – крикнул Шнобби. – Не смейте звать меня повстанцем, я не повстанец, я анкморпоркский мальчишка, так‑то, и я горжусь этим! Вы не правы, я никогда не был повстанцем, жестоко так говорить! Я честный мальчик, вот!
По его щекам потекли крупные слезы, смывая грязь, чтобы обнажить новый ее слой.
Майор не знал, что делать в подобной ситуации. Изо всех возможных отверстий на лице мальчишки хлынул настоящий потоп. Он беспомощно взглянул на Габитаса.
– Ты ведь женат, рядовой? Что мы должны теперь делать?
– Я мог бы надрать ему уши, сэр, – отозвался рядовой Габитас.
– Это бесчувственно, рядовой! Постой, у меня где‑то здесь есть носовой платок…
– Ха, у меня и свой есть, спасибо большое, не надо обращаться со мной, как с маленьким, – шмыгнул Шнобби и вытащил из кармана платок. Точнее, он вытащил несколько дюжин платков, включая один с инициалами К. М.‑С. Они были перепутаны друг с другом, как разноцветные платки фокусника, и следом за ними вылезло несколько кошельков и с полдюжины ложек.
Шнобби вытер лицо первым из платков и сунул всю коллекцию обратно в карман. И тут он заметил, что все уставились на него.
– Что? Что? – дерзко спросил он.
– Расскажи нам об этом Киле, – приказал майор.
– Я ничего не знаю, – автоматически бросил Шнобби.
– Ага, это значит, ты знаешь что‑то, – кивнул майор, который был как раз из тех, что любят подобные маленькие победы.
Шнобби одарил его безучастным взглядом. Капитан придвинулся к своему старшему офицеру и шепнул:
– Э, только по законам математики, сэр. По законам общей грамматики, он просто убедит…
– Расскажи нам о Киле! – крикнул майор.
– Знаете, что, майор, почему бы вам не предоставить это эксперту? – вопросил голос.
Майор поднял взгляд. Карцер и его люди вошли в палатку. Сержант ухмылялся.
– Добыли себе маленького пленника, а? – продолжал он, делая шаг к Шнобби. – Думаете, что поймали настоящего главаря, да. Все вам рассказал? Не думаю. Чтобы вытащить из подобных ему все, что нужно, надо пройти специальное обучение, хаха.
Он опустил руку в карман. Когда же она выскользнула оттуда, костяшки были обрамлены латунью.
– Итак, парень, – произнес он под полными ужаса взглядами солдат, – ты ведь знаешь, кто я, так? Я из Особых. И перед собой я вижу двух мальчишек. Один из них пытается оказать помощь законным властям в их работе, а другой – это маленький наглый ублюдок, который пытается умничать. У одного из этих парнишек есть будущее и все зубы. И еще, самое забавное во мне, так это маленькая привычка никогда не задавать вопросы дважды. Так что… ты ведь не преступник, так?
Шнобби, не сводивший широко раскрытых глаз с латунного кастета, покачал головой.
– Ты просто делаешь все возможное, чтобы выжить, так?
Шнобби кивнул.
– Вообще, подозреваю, ты был хорошим парнем, прежде чем связался с повстанцами. Пел гимны и все такое.
Шнобби кивнул.
– Этот человек, что зовет себя сержантом Килем, он ведь главарь повстанцев, так?
Шнобби на минуту задумался, а потом поднял руку.
– Эмм… все делают то, что он говорит, это одно и то же? – спросил он.
– Мда. Он харизматичен?
Шнобби все еще смотрел на кастет.
– Эмм, мм, мм, не знаю. Я не слышал, чтоб он много кашлял.
– А о чем говорят там, за баррикадой, мой мальчик?
– Эмм… ну, о Справедливости, и Правде, и Свободе, и всем таком, – ответил Шнобби.
– Ага. Повстанческие разговоры! – заключил Карцер, выпрямляясь.
– Разве? – переспросил майор.
– Поверьте мне в этом, майор, – сказал Карцер. – Когда появляется кучка людей, говорящих о подобных вещах, ни к чему хорошему это не приведет. – Он опустил взгляд на Шнобби. – Что ж, интересно, что же у меня есть в кармане для хорошего мальчика, а? О, да… чье‑то ухо. Все еще теплое. Держи, парень!
– Ух‑ты, спасибо, мистер!
– А теперь беги подальше отсюда, или я отрежу твое.
Шнобби сбежал.
Карцер взглянул на карту на столе.
– О, вы планируете маленькую вылазку. Как мило. Мы ведь не хотим расстроить бунтарей, а? Почему вы, черт возьми, не атакуете, майор?
– Ну, они не…
– Вы теряете своих солдат! Уже четверть города в их руках! И вы собираетесь незаметно пролезть сзади. Через мост, как я вижу, и вверх по Вязовой улице. Что ж, вполне. Будто вы напуганы. – Карцер хлопнул по столу так, что майор аж подпрыгнул.
– Я никого не боюсь! – соврал он.
– Теперь вы – город! – продолжал Карцер, в уголке его рта появилось пятнышко белой пены. – Они прокрадываются. Вы – нет. Вы скачете прямо на них и отправляете их в саму преисподнюю, вот что вы делаете. Они крадут у вас улицы! Вы их возвращаете! Они поставили себя вне Закона! Вы обрушиваете закон прямо на них!
Он отступил назад, и безумная ярость утихла так же быстро, как и появилась.
– Вот что я вам советую, – произнес он. – Конечно, вы свое дело знаете лучше. Я и мои оставшиеся парни будем драться. Я уверен, ваши лорды оценят все, что вы сможете сделать.
Он вышел вон, Особые последовали за ним.
– Э… ты в порядке, Клайв? – спросил капитан. В глазах майора видны были лишь белки.
– Какой ужасный человек, – тихо проговорил майор.
– Э… да, конечно. С другой стороны…
– Да, да, да. Я знаю. У нас нет выбора. У нас есть приказы. Этот… хорек прав. Если эта чертова баррикада останется и утром, то с моей карьерой будет покончено, как и с твоей. Показать силу, дерзкая атака, пленных не брать… вот наши приказы. Глупые, глупые приказы. – Он вздохнул.
– Я полагаю, мы можем не подчиниться… – начал капитан.
– Ты спятил? И что мы будем делать потом? Не будь дураком, Том. Собери людей, пусть запрягут быков, давай устроим небольшое шоу. Просто покончим с этим!
Ваймса растолкали. Он вгляделся в свое собственное лицо, то, что было моложе, менее морщинистым и более испуганным.
– Чего?
– Они готовят осадные орудия, сержант! Они идут по улице, сержант!
– Что? Это же глупо! Баррикада здесь выше всего! Ее и пара человек защитит!
Ваймс подскочил на ноги. Это, должно быть, какой‑то финт. И очень глупый. Именно здесь Вадди и его приятели поставили поперек дороги две большие тележки, ставшие ядром плотной стены из дерева и камня. Но здесь был низкий узкий лаз для людей, через который они проникали в Республику так, что их головы оказывались на том уровне, чтобы можно было нанести хороший удар, если вдруг они оказывались солдатами. Теперь люди продирались сквозь него, точно крысы.
Ваймс вскарабкался на баррикаду и заглянул через ее вершину. С дальнего конца улицы надвигалась металлическая стена, окруженная горящими факелами. Больше при уличном свете ничего не было видно. Но он знал, что это.
Ее называли Большой Мэри, и она покоилась на тяжелой телеге. Ваймс видел ее прежде. Пара быков толкала телегу. Стены не были полностью металлическими – эта обшивка лишь не давала защитникам поджечь деревянные доски, скрытые под нею. А само устройство просто защищало людей, которые, скрывшись за стенами этого уютненького приюта, вооружались большими, огромными крюками на концах длинных цепей…
Они зацепят их за баррикаду, а потом быков развернут, и, может, впрягут еще четырех, и после этого из оставшихся досок уже ничего нельзя будет построить.
Между телегой и баррикадой толпа перепуганных людей пыталась избежать разрушения.
– Какие будут приказы, сержант? – спросил Фред Колон, подтягиваясь вверх к Ваймсу. Он взглянул на улицу. – О боги, – вздохнул он.
– Да, именно в такое время пригодилась бы парочка троллей, – кивнул Ваймс. – Думаю, Детр…
– Троллей? Ха, я никогда не стану работать с троллями, – откликнулся Колон. – Слишком тупы, чтоб понимать приказы.
Однажды, ты сам узнаешь, подумал Ваймс. А в слух произнес:
– Ладно. Любой, кто не может или не должен держать оружие, должен уйти как можно дальше, ясно? Отправь кого‑нибудь к Диккинсу, нам понадобятся все, кого он сможет отпустить, но… черт возьми!
Что было перед этим? Было множество стычек, но все они были лишь уловкой, чтобы кавалеристы смогли прокрасться снаружи. Он не помнил подобного.
Он бросил взгляд на приближающуюся машину. На вершине колыхающейся стены, с задней стороны, был узкий выступ для лучников, чтобы можно было пристрелить любого, кто пожелает связаться с разрушителями.
В предательском свете факелов Ваймсу показалось, будто он увидел Карцера. Даже на таком расстоянии было что‑то ужасающе знакомое в выражении его лица.
Каченс был мертв. А когда вокруг царит неразбериха, решительный человек может добиться своей цели одной только силой своих нервов. В конце концов, подумал Ваймс, я так и сделал.
Он спустился с баррикады и посмотрел на своих людей.
– Мне нужен доброволец, нет, не ты, Сэм. Виглет, ты. Твой отец ведь плотник, верно? Так, здесь за углом – столярная мастерская. Бегом принеси мне пару молотков и несколько деревянных клиньев, или длинных гвоздей… что‑нибудь острое. Марш, марш, марш!
Виглет кивнул и тут же скрылся.
– Так, а еще… да, мне понадобится свежий имбирь. Нэнсибел, марш в аптекарский киоск!
– А чем нам это поможет, сержант? – спросил Сэм.
– Пару поддаст.
Ваймс снял шлем и доспехи и кивнул в сторону лаза, через который внутрь настоящим потоком пробирались люди.
– Фред, мы выйдем здесь. Как думаешь, сможешь нам помочь?
– Уж я‑то постараюсь, – расправил плечи Фред.
– Мы остановим эту штуку. Они не могут двигаться быстро, а во всей этой сумятице никто ничего не заметит… быстро ты, Билли…
– Я просто схватил все, что было, сержант, – задыхаясь от бега, отозвался Билли, державший в руке мешок. – Я знаю, что вы собираетесь делать, сержант, я еще ребенком порой проделывал подобное…
– Я тоже, – кивнул Ваймс. – А вот и мой имбирь. Прекрасно. От него аж слезы на глаза наворачиваются. Готов, Билли? Вперед, Фред.
Даже притом, что Ваймс толкал его сзади, понадобилась вся мощь фигуры Колона, чтобы проторить путь сквозь отчаявшуюся толпу в мир за стенами баррикады. Во тьме Ваймс протолкался прямо к осадной машине. Она походила на огромного медлительного барана, шедшего по улице, который из‑за натиска людей продвигался вперед меленькими шажочками. Ваймс подозревал, что Карцер наслаждается этой поездкой.
Невидимый в толпе он нырнул под телегу и вытащил из мешка Виглета молоток и клин.
– Билли, ты займись левым задним колесом, а потом уноси ноги, – бросил он.
– Но, сержант…
– Это приказ. Вернешься назад и как можно скорее убери людей с улицы. Выполнять!
Ваймс подполз к одному из передних колес, держа клин наготове между колесом и осью. Телега на мгновение остановилась, и он всунул клин в образовавшийся промежуток и ударил по нему молотком. Он успел ударить и во второй раз, прежде чем телега скрипнула, а значит, быки вновь начали толкать ее. Он быстро отполз назад и взял из рук Билли мешок, прежде чем человечек с неохотой скрылся среди леса ног.
Ваймс уже вбил третий клин, когда где‑то позади него громкие голоса дали знать, что почти полное отсутствие движения не осталось незамеченным. Колеса вращались, и еще сильнее закручивали в себя клинья.
Но даже так, быки – довольно сильные животные. И если их будет достаточно, то они без труда сдвинут как телегу, так и саму баррикаду. Но главное, самое главное, это то, что считается, будто люди должны проникнуть за стены баррикады, а не идти от них…
Ваймс выскользнул в шумную неразбериху ночи. Здесь были солдаты, и стражники, и беженцы, и все они ругались, не понимая друг друга. В мерцании теней Ваймс был всего лишь еще одной фигурой. Он уверенно протолкался к напряженным быкам и погонщику, бившему их палкой. Тот факт, что человек выглядел точно как и те, кто за ответ на вопрос «Ваше имя» набирают шесть баллов из десяти, воодушевил его.
Ваймс даже не остановился. Самым важным здесь было не дать человеку даже малейшей возможности сказать «Но…», и уж тем более «Кем, черт возьми, ты себя возомнил?» Он отодвинул человека в сторону и взглянул на обливающихся потом животных.
– А, ясно, знаю, что тут за проблема, – заговорил он голосом человека, знающего все, что нужно знать о быках. – Глистов подхватили. Но это можно исправить. Подними этому хвост. Живее же!
Погонщик среагировал на властность голоса. Ваймс взял пригоршню имбиря. Ну, поехали, подумал он. По крайней мере, в такую холодную ночь там тепло…
– Порядок. Теперь другого… вот. Все. Теперь я просто пойду и, э… просто пойду… – бросил он, скрываясь в тенях.
Он протолкался сквозь толпу и нырнул в узкую щель.
– Все в порядке, сержант, я заметил, как вы проскользнули мимо гостиных стульев госпожи Резерфорд, – произнес Фред Колон, поднимая его на ноги. – Что ж, вы ее точно остановили, сержант. Вы, и впрямь… уф…
– Да, лучше не жать мне руки прежде, чем я их хорошенько помою, – отозвался Ваймс, подходя к насосу.
Он прислушивался к любым странным звукам с другой стороны баррикады. Несколько секунд ничего не было. А потом он услышал…
С тех пор, как он был у быков, не произошло ничего особенного, если не считать того, что, очень медленно, глаза животных начали сходиться к переносицам, а потом, так же медленно, стали наливаться кровью. Чтобы в голове быка произошло хоть что‑то, нужно очень много времени, но, если уж это все же происходит, оно охватывает абсолютно все.
Мычание было глухим, но тон медленно повышался. Это был утробный звук, который гремел над древней тундрой, говоря древнему человеку: вот идет еда или смерть, и в обоих случаях – довольно раздраженная. Это был звук крупного животного, которое все же было слишком мало, чтобы сдержать бурлящие в нем эмоции. И это был дуэт.
Взобравшись на баррикаду, Ваймс увидел бегущих людей. А потом Большая Мэри содрогнулась. Зрелище не было очень впечатляющим, если только вы не знали, что подпрыгнула пара тонн древесины. А потом раздался треск, два заклиненных колеса Большой Мэри раскололись, и сама она опрокинулась на бок, став грудой щепок, пыли, дыма и огня.
Ваймс начал считать про себя и дошел только до двух, когда из дыма показалось колесо и покатилось вниз по дороге. Подобное происходит всегда.
Хотя это был еще не конец. Совершенно взбешенные быки, запутавшиеся в остатках оглоблей и упряжи так, что стали единым существом, которое могло опустить на землю лишь шесть ног из восьми, не разбирая пути, понеслись в обратном направлении.
Другие быки, дожидавшиеся своего времени тянуть баррикаду, следили за их приближением. Они уже были напуганы крушением машины, а теперь, уловив запах ужаса и ярости, начали медленно отступать, как оказалось, в сторону ожидавших лучников, которые, в свою очередь, бросились прямо к кавалеристам. Лошади же вообще не особо доброжелательны к вооруженным людям, а, кроме того, и сами были несколько в ужасе. И потому с силой лягали всех, кто подходил близко.
Наблюдавшим за этим с баррикады было трудно разглядеть, что происходило после, но шум, доносившийся до них еще некоторое время, был очень интересен.
Сержант Колон закрыл рот.
– Черт подери, сержант, – восторженно высказал он. Вдалеке разбилось стекло.
– Они вернутся, – заметил Ваймс.
– Да, но не все, – кивнул Виглет. – Отлично придумано, сержант.
Ваймс обернулся и увидел Сэма, уставившегося на него с широко раскрытыми глазами и взглядом преклонения перед героем.
– Просто удача, парень, – сказал он. – Но полезно бывает помнить маленькие трюки и не бояться запачкать свои руки.
– Но теперь мы можем победить, сержант, – произнес Сэм.
– Нет, не можем. Но мы можем откладывать проигрыш, пока не станет совсем невмочь. – Ваймс повернулся к остальным. – Так, парни, пора за работу. Мы повеселились, но рассвет не за горами.
Новости разлетелись даже прежде, чем он спустился с баррикады. В толпе слышались приветственные возгласы, а вооруженные люди принимали несколько важный вид. Мы показали им, а? Им не понравился вкус холодной стали, этим… э… другим жителям Анк‑Морпорка! Мы им покажем, а?
И все, что было нужно для этого, – это несколько клиньев, свежий имбирь и огромная удача. Во второй раз это не сработает.
А может, этого и не понадобится. Он помнил, как услышал об убийстве. Все это было очень странно. Ветруна убили в комнате, полной людей, и никто ничего не заметил. Предполагали, что замешана магия, но волшебники это горячо отрицали. Кое‑кто из историков считал, что это случилось из‑за того, что солдат из дворца отослали на атаку баррикады, но это ничего не объясняло. Любой, кто может убить человека в ярко освещенной комнате, полной людей, уж точно не посчитает каких‑то стражников в темноте препятствием…
Разумеется, когда Капканс стал патрицием, никто очень уж не пытался установить все факты. Люди говорили что‑то вроде «скорее всего, мы никогда не узнаем правды», что, по мнению Ваймса, означало «я знаю, или думаю, что знаю правду, и чертовски надеюсь, что она не всплывет наружу, потому что сейчас все идет так гладко».
Что если мы не проиграем?
Киль не уничтожал Большую Мэри. В другом настоящем ее не было. Солдаты не настолько глупы, чтобы использовать ее. Она хороша для решения местных конфликтов, устроенных гражданскими, но против надежной обороны, которой руководят профессионалы, она становилась просто игрушкой. Теперь же она сломалась, и нападающим предстояло быстро придумать новый план, а время шло…
Что если мы не проиграем?
Все, что им нужно, это продержаться. У людей наверху очень короткая память. Ветрун скончался таинственным образом, да здравствует лорд Капканс! И все повстанцы вдруг становятся верными борцами за свободу. И семь пустых могил на кладбище…
Сможет ли он вернуться? Предположим, что Мадам права, и ему предложат пост командора, не в виде взятки, но потому что он его заслужил? Это же изменит историю!
Он вытащил портсигар и уставился на надпись.
Так, посмотрим, думал он… если я не встречу Сибиллу, мы не поженимся, и она не купит его мне, так что я не смогу его видеть…
Он уставился на гравировку, практически желая, чтобы она исчезла. Этого не произошло.
С другой стороны, тот старый монах сказал, что все, что бы ни случилось, остается случившимся. И теперь он представил Сибиллу и Моркоу, и Детрита, и всех остальных, застывших на мгновение, у которого никогда не будет следующего мгновения.
Он хотел вернуться домой. Он так сильно желал этого, что от мысли его бросало в дрожь. Но если ценою было предать тьме хороших людей, если ценой было заполнить те могилы, если ценой было не применять в сражении все те приемы, которые он знал… тогда она была слишком высока.
Это было даже не решение, он знал. Это происходило много глубже тех областей мозга, которые принимают решения. Это было что‑то, заложенное в самой основе. Не было такой вселенной, вообще не было, где Сэм Ваймс мог проделать подобное, потому что иначе он перестал бы быть Сэмом Ваймсом.
Надпись на серебряной поверхности осталась, но теперь была размыта капающими слезами. Слезами злости, в основном, на себя самого. Он не мог ничего поделать. Он не покупал билет и уж точно не хотел ехать, но теперь он здесь и не сможет сойти до самого конца поездки.
Что еще говорил тот монах? История сама находит свой путь? Что ж, тогда ей придется придумать что‑нибудь хорошее, потому что теперь она противостоит Сэму Ваймсу.
Он поднял взгляд и увидел юного Сэма, смотрящего на него.
– Вы в порядке, сержант?
– Вполне, вполне.
– Только вы просто сидели там минут двадцать и смотрели на свои сигары.
Ваймс закашлял, убрал портсигар и взял себя в руки.
– В предвкушении – половина наслаждения, – произнес он.
Ночь подходила к концу. Были новости от баррикад на мостах и у ворот. Произошло несколько стычек, больше чтобы проверить силу защитников, нежели чтобы пробить брешь. Дезертиров становилось еще больше.
Одной из причин дезертирства было то, что люди с практическим умом начинали понимать складывающуюся экономическую ситуацию. Республике Улицы Паточной Шахты не хватало важных зданий города, которые должны захватывать обычные повстанцы. Не было никаких государственных учреждений и банков, только несколько храмов. Здесь не было практически никаких важных городских структур.
Тут находились лишь совершенно незначительные объекты. Весь скотобойный округ, и масляной рынок, и сырный рынок. Здесь были табачные фабрики и свечные заводики, и большая часть фруктовых и овощных складов и хранилищ зерна и муки. А это означало, что, хотя республике и не хватало важных вещей вроде правительства, банковских структур и возможности спасения души, она была вполне обеспечена скучными, повседневными вещами, вроде еды и питья.
Люди согласны ждать спасения довольно долго, но предпочитают обедать в срок.
– Подарочек от наших парней у Толкотни, сержант, – раздался голос Диккинса с подъехавшего фургона. – Они сказали, что иначе все протухнет. Мне отправить его на полевую кухню?
– Что там? – спросил Ваймс.
– В основном вырезка, – ухмыльнулся старый сержант. – Но я именем революции скоммуниздил мешок лука! – Он заметил, как изменилось лицо Ваймса. – Нет, сержант, человек просто отдал его мне, вот и все. Он сказал, их есть нужно.
– А что я говорил? В Народной Республике любой обед станет пиршеством! – подошел к ним Редж. Он так и не расстался со своим планшетом; подобные люди никогда не выпускают его из рук. – Сержант, не могли бы вы отвезти фургон к официальному складу?
– Какому складу?
Редж вздохнул.
– Вся провизия должна поступать на общий склад, а потом распределяться по моему приказу согласно…
– Мистер Башмак, – перебил его Диккинс, – следом за мной везут тележку с пятью сотнями цыплят и еще одну, полную яиц. Их некуда девать, понимаете? Мясники уже заполнили все холодильные камеры и коптильни, так что единственное, куда мы можем убрать все, так это в наши желудки. И мне нет особого дела до ваших приказов.
– Именем Республики я… – начал Редж, но Ваймс положил ему руку на плечо.
– Займитесь делом, сержант, – кивнул он Диккинсу. – На два слова, Редж?
– Это арест? – неуверенно спросил Редж, вцепившись в планшет.
– Нет, дело просто в том, что мы в осаде, Редж. Сейчас не время. Позволь сержанту Диккинсу разобраться с этим. Он порядочный человек, просто не слишком‑то любит планшеты.
– Но что если о ком‑нибудь забудут? – не сдавался Редж.
– У нас достаточно продуктов, чтобы каждый объелся до смерти, Редж.
Редж Башмак, казалось, был разочарован, будто бы такое положение дел было менее приятным, чем тщательно рассчитанная выдача пайков.
– Но знаешь что, – продолжил Ваймс. – Если так пойдет и дальше, то провизия будет поступать в город через другие ворота. У нас закончатся припасы. Вот тогда‑то нам и пригодятся твои организаторские способности.
– Вы хотите сказать, что начнется голод? – уточнил Редж, и в его глазах блеснула искорка надежды.
– Если и нет, Редж, то, я уверен, ты сможешь его организовать, – ответил Ваймс и вдруг понял, что это было уже слишком. Редж был глуповат лишь в определенных вопросах, а сейчас он выглядел так, будто вот‑вот разрыдается.
– Я просто думал, что важно быть честным… – начал он.
– Да, Редж. Я знаю. Но всему свое время и свое место, понимаешь? Может, чтобы построить новый лучший мир, стоит выдернуть несколько сорняков в этом? А теперь, иди. А ты, младший констебль Ваймс, ему поможешь.
Ваймс взобрался обратно на баррикаду. Город снова погрузился во тьму, если не считать редких лучиков света из закрытых окон. По сравнению с этим, улицы Республики были как будто в огне.
Через несколько часов в городе откроются магазины, ожидающие свои товары, а их не будет. Этого правительство не потерпит. Такой город, как Анк‑Морпорк, даже в лучшие времена был всего лишь в двух часах после обеда от хаоса.
Каждый день ради Анк‑Морпорка умирало около сотни коров. Так же как и отара овец, и стадо свиней, и, боги знают, сколько кур, уток и гусей. Мука? Он слышал, что ее ввозилось около восьми тонн, и столько же картофеля, и тонн двадцать сельди. Не то чтобы ему хотелось знать все это, но если уж вы начинаете разбираться с вечными проблемами на дорогах, эти факты всплывают сами собой.
Каждый день для города откладывалось сорок тысяч яиц. Каждый день сотни, тысячи телег, и лодок, и барж свозили в город рыбу, и мед, и устриц, и оливки, и угрей, и лобстеров. А еще вспомните о лошадях, тащащих все это, и о мельницах… а еще ведь шерсть, каждый день, одежда, табак, специи, руда, древесина, сыр, уголь, сало, жир, сено КАЖДЫЙ ЧЕРТОВ ДЕНЬ…
И это здесь. Там, дома, город был в два раза крупнее…
Несмотря на темноту ночи Ваймс увидел Анк‑Морпорк. Это был не город, это был механизм, гиря на лице мира, искажавшая его на сотни миль вокруг. Люди, которые никогда в жизни его не видели, тем не менее, всю жизнь работали на него. Тысячи и тысячи акров земли были его частью, леса были его частью. Он приближался и поглощал их…
… и отдавал навоз из загонов, и сажу из каминов, и сталь, и кастрюли, и все инструменты, с помощью которых и добывалась для него пища. А еще одежда, и мода, и идеи, и странные пороки, песни и знания, и что‑то, что при правильном освещении называлось цивилизацией. Вот, что такое цивилизация. Это город.
А там кто‑нибудь еще думал об этом?
Большинство товаров ввозилось через Луковые ворота и ворота Толкотни, которые теперь принадлежали Республике и были прочно закрыты. Возле них, разумеется, будут военные пикеты. Там уже стояли телеги, которые на своем пути вдруг обнаружили, что для них ворота закрыты. Ведь, в независимости от политической ситуации, из яиц вылупляются цыплята, молоко киснет, а стадам животных нужны загоны и вода, и где все это случится? Разберутся ли военные со всем этим? Ну, смогут ли? Когда подъезжает телега, а потом в нее врезается та, что сзади, и разбегаются свиньи да разбредается скот?
Думал ли об этом кто‑нибудь достаточно важный? Машина вдруг начала трястись, но Ветрун и его дружки не думали о машине, они думали лишь о деньгах. Мясо и выпивку приносят слуги. Это просто происходит.
Ветинари, вспомнил Ваймс, думал о подобных вещах каждый день. Тогда Анк‑Морпорк был в два раза больше и в четыре раза уязвимее. Он бы не допустил ничего подобного. Маленькие колесики должны крутиться, чтобы вся машина работала, говорил он.
Но сейчас, в темноте, все зависит от Ваймса. Если сломается человек, сломается все, подумал он. Сломается вся машина. А она ломает все остальное. И людей тоже.
За своей спиной он услышал, как по улице Героев марширует вспомогательный отряд.
– … как они подымаются? Они подымают колени! колени! колени! Они подымаются на колени все выше! Все те ангелочки…
На мгновение, смотря через щель между мебелью, Ваймс задумался, а не было ли чего в идеи Фреда, чтобы двигать баррикады вперед, вроде как просеивая улицу за улицей. Можно впускать порядочных людей и гнать ублюдков, богатеев, махинаторов человеческих судеб, пиявок, прихлебателей и придворных, и вкрадчивых пухленьких дьяволят в дорогих одеждах, всех тех людей, что, не зная или не думая о машине, все же воровали ее масло, согнать их всех на очень маленький пятачок земли и оставить там. Может, через каждую пару дней можно было бы передавать им еду, или же просто позволить им делать то, что они делали всегда, а именно – выживать других людей…
С темных улиц почти не доносилось никаких звуков. Ваймс думал, что же происходит. Он думал, занялся ли там кто‑нибудь этими делами.
Майор Маунтджой‑Стэндфаст невидяще уставился на чертову, чертову карту.
– И сколько же? – спросил он.
– Двадцать два человека раненых, сэр. И еще двадцать, скорее всего, дезертировало, – ответил капитан Пререк. – И, конечно, Большая Мэри теперь не более чем дрова.
– О, боги…
– Вы хотите знать остальное, сэр?
– Есть и еще?
– Боюсь, что так, сэр. Прежде чем останки Большой Мэри покинули улицу Героев, она разбила двадцать магазинных витрин и несколько телег, причинив ущерб примерно на…
– Превратности войны, капитан. С этим мы ничего сделать не можем!
– Нет, сэр. – Капитан откашлялся. – Хотите знать, что было потом, сэр?
– Потом? Было еще и потом? – начал паниковать майор.
– Эмм… да, сэр. Довольно много «потом», сэр. Эмм. Трое врат, через которые в город ввозят большую часть сельскохозяйственной продукции, пикетированы, сэр, по вашему приказу, и таким образом телеги пытаются проехать через Короткую улицу, сэр. К счастью, в это время ночи животных не так много, но было шесть мельничьих фургонов, один с, э, сухофруктами и специями, четыре тачки молочников и три телеги яышников. Все вдребезги, сэр. Те быки точно с цепи сорвались, сэр.
– Яышники? Это еще, черт возьми, кто такие?
– Продавцы яиц. Они разъезжают по фермам, скупают яйца…
– Да, хорошо! И что мы теперь должны делать?
– Ну, мы могли бы приготовить огромный пирог, сэр.
– Том!
– Простите, сэр. Но город нельзя остановить, понимаете. Это не поле сражения. Лучшее место для городских стычек – это прямо в сельской местности, сэр, где на дороге ничего не мешает.
– Это чертовски огромная баррикада, Том. Слишком хорошо защищаемая. Мы даже не можем ее подпалить, ведь тогда весь город сгорит!
– Да, сэр. И дело в том, сэр, что они, в общем‑то, ничего не делают, сэр. Кроме как находятся там.
– Что ты имеешь в виду?
– На вершину баррикад они сажают старушек, и те кричат на наших парней. Бедняга сержант Франклин, сэр, его бабушка увидела его и сказала, если он не явится к ней, то она расскажет всем, что он делал в одиннадцать лет, сэр.
– Люди ведь вооружены, так? – спросил майор, вытирая лоб.
– О, да. Но мы вроде как посоветовали им не стрелять в безоружных старых дам, сэр. Нам ведь не нужны еще одни Сестрички Долли, так ведь, сэр?
Майор уставился на карту. Решение было, он чувствовал это.
– Ну, так что же делал сержант Франклин в… – начал он рассеяно.
– Она не сказала, сэр.
Внезапное чувство облегчения обрушилось на майора.
– Капитан, ты знаешь, что это теперь такое?
– Я уверен, вы мне скажете, сэр.
– Скажу, Том, скажу. Это политика, Том. Мы солдаты. Политикой занимаются выше.
– Вы правы, сэр. Отлично, сэр!
– Найди какого‑нибудь лейтенанта, из тех, что в последнее время несколько расслабился, и отправь его рассказать обо всем их светлостям, – сказал майор.
– А не будет ли это жестоко, сэр?
– Разумеется. Теперь это политика.
Лорд Альберт Селачия недолюбливал вечеринки. Слишком много политики. А эта ему не нравилась особенно, поскольку это означало, что он будет в одной комнате с лордом Ветруном, человеком, которого, в глубине души, он считал Плохим Парнем. В его личном словаре выражений большего осуждения не было. А хуже всего еще и то, что, пытаясь его избежать, он так же старался избегать и лорда Вентури. Их семейства сердечно ненавидели друг друга. Теперь лорд Альберт не был уверен, какое историческое событие вызвало этот раскол, но, разумеется, оно должно было быть важным, иначе просто глупо вести себя подобным образом. Если бы Селачия и Вентури были горными кланами, они бы враждовали и бились, но поскольку они являлись двумя из главных семейств города, они были ужасающе, жесточайше, леденяще вежливы друг с другом, когда длань светской жизни сталкивала их. А сейчас его осторожное движение по менее опасным политическим сферам проклятого вечера привело его прямо к лорду Вентури. Достаточно плохо столкнуться с ним, думал лорд Селачия, и не заговорить над бокалом какого‑то дешевого вина, но сейчас волны вечеринки не предоставляли никакого пути к отступлению, чтобы не оказаться невежливым. И, как ни странно, согласно этикету высшего общества Анк‑Морпорка разрешалось пренебрежительно обходиться с друзьями, когда вам заблагорассудится, но быть невежливым со злейшим врагом считалось вершиной дурного тона.
– Вентури, – произнес он, поднимая бокал на тщательно высчитанную долю дюйма.
– Селачия, – отозвался лорд Вентури, сделав то же самое.
– Это вечеринка, – сказал Альберт.
– Несомненно. Я смотрю, вы стоите на ногах.
– Верно. Как и вы.
– Верно. Верно. Кроме того, я заметил, многие делают то же самое.
– Но нельзя сказать, что горизонтальное положение тела не имеет своих преимуществ, когда дело доходит до, к примеру, сна.
– Совершенно верно. Разумеется, здесь этого делать не стоит.
– О, верно. Верно.[Селачия и Вентури в подобных ситуациях всегда старались говорить лишь о тех вещах, с которыми невозможно было бы не согласиться. Учитывая историю двух семейств, это свелось к очень ограниченному числу тем.]
Через всю залу к ним подошла оживленная дама в великолепном пурпурном платье, ее улыбка летела прямо перед ней.
– Лорд Селачия? – произнесла она, протягивая руку. – Я слышала, вы проделали огромную работу, защищая нас от толпы!
Его светлость автоматически сурово поклонился. Он не привык к целеустремленным женщинам, а эта была воплощением прямоты. Как бы то ни было, все безопасные темы для разговора с лордом Вентури были исчерпаны.
– Боюсь, что здесь вы полонили меня, мадам, – пробормотал он.
– Я не сомневаюсь в этом! – ответила Мадам, одарив его такой лучезарной улыбкой, что он так и не разобрался, что она действительно имела в виду. – А кто этот величественный военный? Собрат по оружию?
Лорд Селачия замялся. Его с детства учили, что всегда нужно представлять мужчину женщине, а эта улыбающаяся дама не назвала…
– Леди Роберта Мезероль, – представилась она. – Большинство зовут меня Мадам. Но мои друзья называют меня Бобби.
Лорд Вентури щелкнул каблуками. Он соображал быстрее своего «собрата по оружию», а его жена рассказывала ему гораздо больше сплетен.
– А, вы, должно быть, та леди из Генуи, – произнес он, беря ее руку. – Я столько о вас слышал.
– Что‑нибудь хорошее? – поинтересовалась Мадам.
Его светлость бросил взгляд в зал. Его жена была поглощена беседой. И, тем не менее, он знал, что ее супружеский радар может поджарить яйцо, находящееся в полумиле от нее. Но шампанское было хорошим.
– В основном – дорогое, – ответил он, но получилось не так остроумно, как он рассчитывал. Хотя она засмеялась. Может, я и был остроумен, подумал он. Черт, а это шампанское действительно замечательное…
– В этом мире женщина должна делать все, на что способна, – сказала она.
– Вы позволите мне спросить, существует ли лорд Мезероль?
– В такой ранний вечер? – снова рассмеялась Мадам. Лорд Вентури засмеялся с нею вместе. Боги, сказал он себе, а быть остроумным гораздо легче, чем я думал!
– Нет, разумеется, я имел ввиду… – начал он.
– Не сомневаюсь, – произнесла она, слегка похлопывая его своим веером. – Что ж, я бы не хотела отвлекать вас, но вы оба действительно должны пройти со мной и побеседовать с некоторыми моими друзьями.
Она взяла несопротивляющегося лорда Вентури под руку и повела его через залу. Селачия угрюмо последовал за ними, оставаясь при мнении, что, если уж респектабельные женщины называют себя Бобби, миру скоро придет конец, да и должен бы уже.
– Мистер Картер чрезвычайно заинтересован в меди, а мистер Джонс – в резине, – прошептала она.
В группе было около шести человек, разговаривающих на пониженных тонах. Подойдя, их светлости услышали «… и в такое время человек сам должен спросить себя, чему именно он по‑настоящему предан… о, добрый вечер, Мадам».
Пока Мадам шла к столу, она случайно встретила еще нескольких джентльменов и, как настоящая хозяйка, подвела их к другим группкам. Должно быть, лишь кто‑то, устроившийся на огромных перекинутых высоко над залом балках, смог бы различить какой‑нибудь узор, но и тогда ему нужно было бы знать обозначения. Если бы они могли нарисовать красные пятна на головах людей, что не являлись друзьями патриция, и белые на головах его дружков, и розовые – на вечно колеблющихся, то они бы увидели нечто вроде танца.
Белого было не слишком много.
Они бы увидели несколько групп красных, и по одиночке, или даже по двое, если число красных в группе было достаточно велико, в них виднелись белые пятна. Если белый покидал группу, то его или ее с легкостью подбирали и включали в другой разговор, где были одно или два розовых, но преобладали красные.
Любой разговор исключительно между белыми вежливо прерывался улыбкой и «о, а теперь позвольте вам представить…», или же к ним присоединялись несколько красных точек. Тем временем розовых аккуратно перемещали из одной красной группы в другую, пока они не становились темно‑розовыми, и тогда им дозволялось присоединиться к другим розовым того же оттенка, но под присмотром красного.
Короче говоря, розовые встречали так много красных и так мало белых, что, вероятно, и вовсе забывали о белых, тогда как белые, бывшие в постоянном одиночестве, или же которых превосходили красные и темно‑розовые, начинали краснеть от смущения или желания слиться с обществом.
Лорда Ветруна окружали исключительно красные, оставив последних белых далеко в тени. Он выглядел так же, как и все патриции, проведшие определенное количество времени в своих кабинетах – до неприятного полный, с розоватой обвислостью человека нормального телосложения, употреблявшего слишком сытную пищу. Он несколько потел в этой довольно прохладной комнате, а его глаза зыркали туда‑сюда, выискивая недостатки, улики, углы.
Наконец Мадам добралась до стола, где доктор Фоллет накладывал себе фаршированные яйца, а мисс Розмари Длань рассуждала вслух, стоит ли будущее этих странных пирожных с зеленым наполнителем, чем‑то напоминающим креветки.
– И как по‑нашему у нас дела? – спросил доктор Фоллет, обращаясь по‑видимому к вырезанному изо льда лебедю.
– Хорошо, – сказала Мадам корзине с фруктами. – Хотя четверо все еще проявляют неуверенность.
– Я знаю их, – произнес доктор. – Они решатся, поверьте мне. Что им еще остается? Мы привыкли к этой игре. Мы знаем, что если слишком громко жалуешься на проигрыш, то на следующую партию могут не пригласить. Но я приставлю к ним нескольких надежных людей, просто на случай, если их решительность надо будет слегка… подтолкнуть.
– Он что‑то подозревает, – проговорила мисс Длань.
– А когда было иначе? – хмыкнул доктор Фоллет. – Поговорите с ним.
– Где наш новый друг, доктор? – спросила Мадам.
– Мистер Капканс сейчас спокойно обедает на виду, с безупречной кампанией, далеко отсюда.
Они обернулись, когда открылись двойные двери. Некоторые из гостей тоже посмотрели в ту сторону, но тут же повернулись обратно. Это был всего лишь слуга, который быстро подошел к Мадам и что‑то шепнул ей. Она указала на двух командующих, и человек пошел беспокойно переминаться с ноги на ногу перед ними. После короткого разговора все трое, даже не поклонившись лорду Ветруну, вышли из залы.
– Я прослежу за всем, – произнесла Мадам и, без какого либо намека, что она следует за мужчинами, направилась к дверям.
Когда она вышла, двое слуг, подпиравших стену рядом с тортом, быстро выпрямились, а стражник, патрулирующий в коридоре, бросил на нее испытующий взгляд.
– Теперь, мадам? – спросил один из слуг.
– Что? О. Нет! Просто ждите. – Она скользнула к командующим, которые оживленно разговаривали с двумя младшими офицерами, и взяла под руку лорда Вентури.
– О, дорогой Чарльз, вы нас уже покидаете?
Лорд Вентури даже не задумался, как она узнала его имя. Шампанское было превосходным, и он не видел причин, почему привлекательная женщина определенного возраста не может знать его имя.
– Просто осталась пара уголков сопротивления, – сказал он. – Вам не о чем волноваться, Мадам.
– Чертовски огромный уголок, – пробормотал в усы лорд Селачия.
– Они уничтожили Большую Мэри, сэр, – говорил невезучий посланник. – И они…
– Майор Маунтджой‑Стэндфаст не может разобраться с кучкой тупых стражников, горожан и каких‑то ветеранов с вилами? – переспросил лорд Вентури, не имевший ни малейшего понятия, сколько ущерба могут нанести вилы, если их швырнуть с высоты двадцати футов.
– В том‑то и дело, сэр, они ветераны и все знают…
– А гражданские? Невооруженные горожане?
Посыльный, очень нервничающий младший лейтенант, не мог найти подходящих слов, чтобы объяснить, что «безоружный горожанин» было совсем не тем словом, когда дело сводилось к двухсотфунтовому мяснику с длинным крюком в одной руке и огромным ножом в другой. Молодой человек, завербовавшийся ради униформы и собственного койко‑места, совершенно не ожидал подобного обращения.
– Разрешите говорить прямо, сэр? – попытался он.
– Вперед!
– Людям это совершенно не нравится, сэр. Они бы могли убить клатчца, не моргнув, сэр, но… ну, некоторые из старых солдат были в полках, сэр, и они кричат нам всякое. Многие родились там, и это плохо на них сказывается. А что кричат некоторые старые леди, сэр, я таких выражений в жизни не слышал. У Сестричек Долли было достаточно плохо, но это уже слишком. Простите, сэр.
Их светлости выглянули в окно. Во дворе дворца было около половины полка, люди, которые несколько дней только и делали, что несли стражу.
– Немного твердости и быстрый удар, – произнес Селачия. – Вот, что нужно! Выдавить прыщ! Это не для кавалеристов, Вентури. И я возьму тех людей. Свежая кровь.
– Селачия, у нас есть приказы…
– У нас множество приказов, – отмахнулся Селачия. – Но мы знаем, где находится враг, так ведь? Разве здесь не достаточно стражи? Сколько человек нужно одному дураку?
– Мы не можем просто… – начал лорд Вентури, но Мадам перебила его:
– Я уверена, Чарльз проследит, чтобы его светлости не причинили никакого вреда. – Она взяла его под руку. – В конце концов, у него ведь есть меч…
Несколько минут спустя, Мадам выглянула в окно и увидела, как солдаты тихо уходят со двора.
А еще, немного понаблюдав, она заметила, что патрулирующий коридор стражник исчез.
Существуют правила. Если уж есть Гильдия Убийц, то должны быть правила, которые знают все, и которые никогда не должны нарушаться[Порой, разумеется, до определенного значения «никогда».].
Убийца, настоящий Убийца, должен выглядеть таковым – черные одежды, капюшон, ботинки и все прочее. Если бы они могли носить любую одежду, любой камуфляж, то что тогда оставалось делать человеку, если не просиживать дни напролет в маленькой комнатке с арбалетом, нацеленным на дверь?
И они не могут убить человека, не способного защитить себя (хотя человек, стоящий более десяти тысяч анк‑морпоркских долларов в год, автоматически признавался способным себя защитить, или, по крайней мере, нанимавшим для этого других людей).
И они должны дать мишени шанс.
Но некоторым это не помогало. Прискорбно, сколько правителей города было убито людьми в черном, потому что они не пользовались возможностью, когда она была, не знали, когда заходят слишком далеко, не заботились, что заводят слишком много врагов, не читали знаков, не знали, когда стоит уйти, присвоив умеренное и приемлемое количество денег. Они не понимали, когда машина остановилась, когда был мир готов к переменам, когда, в общем‑то, стоит уделить больше времени семье, пока они не решили провести его с предками.
Разумеется, Гильдия не уничтожала правителей по собственной воле. Насчет этого тоже было правило. Они просто оказывались рядом, когда в них возникала необходимость.
Очень давно существовала традиция, называемая «Бобовый Король». В определенный день года всех мужчин клана обносили особенным блюдом, в котором был один хорошо прожаренный боб. И тот, кому доставался этот боб, вероятно, после некоторых зубоврачебных процедур, становился Королем. Это была совершенно недорогая система, и она хорошо работала, может, потому что умные лысые человечки, которые, в общем‑то, заправляли всем и уделяли некоторое внимание возможным кандидатам, умело подбрасывали боб в нужную миску.
И пока созревали урожаи, и процветало племя, и плодоносила земля, процветал и Король. Но когда, по прошествии времени, урожаи гибли, и возвращались льды, а животные вдруг становились бесплодными, умные лысые человечки затачивали свои длинные ножи, которые в основном использовались для нарезания омелы.
И в нужную ночь один из них уходил в свою пещеру и осторожно поджаривал один маленький боб.
Конечно, это было до того, как люди стали цивилизованными. Сейчас никому не надо есть бобы.
Люди все еще работали на баррикадах. Это стало чем‑то вроде общего хобби или группового благоустройства дома. Появились пожарные ведра, одни с водой, другие – с песком. Кое‑где баррикада была неприступней городских стен, учитывая, что последние часто разбирали на камень.
Порой из города доносился бой барабанов и топот марширующих солдат.
– Сержант?
Ваймс посмотрел вниз. На вершине лестницы, ведущей вниз, на улицу, появилось лицо.
– А, мисс Баттий? Не знал, что вы с нами.
– Я и не собиралась быть здесь, но вдруг появилась эта огромная стена…
Она взобралась наверх. В руках она держала маленькое ведро.
– Доктор Лоуни передает вам свои поздравления и удивляется, как это вы до сих пор никого не избили? – произнесла она, ставя его на пол. – Он говорит, что уже приготовил три стола, поставил на огонь два ведра с дегтем, шесть девушек готовят повязки, и все, с чем ему пришлось столкнуться, это разбитый нос. Вы его подводите, так он говорит.
– Передай ему «ха ха ха», – ответил Ваймс.
– Я принесла вам завтрак, – сказала Сандра, и Ваймс понял, что внизу, не слишком‑то удачно пытаясь остаться незамеченными, стояли парни. Они ухмылялись.
– Грибы? – спросил он.
– Нет, – отозвалась девушка. – Меня просили передать вам, что, раз уж наступило завтра, то вы получите все, что хотели…
На мгновение Ваймс напрягся, не зная, куда его несет мир.
– Вареное яйцо, вкрутую, – возвестила Сандра. – Но Сэм Ваймс сказал, что, может, вам больше понравится всмятку, и несколько тостов в форме солдатиков.
– Прямо, как и ему, – слабо проговорил Ваймс. – Отличная догадка.
Ваймс подбросил яйцо в воздух, надеясь поймать его, когда оно упадет вниз. Вместо этого, раздался звук, будто сомкнулись ножницы, и из воздуха полился жидкий желток и осколки скорлупы. А потом посыпались стрелы.
Разговоры становились все громче. Мадам подошла к группе около лорда Ветруна. Словно по волшебству через десять секунд их оставили наедине, поскольку все люди вокруг них вдруг на другом конце залы увидели других людей, с которыми они обязательно должны были поговорить.
– А вы кто? – осведомился Ветрун, осматривая ее с тщательностью человека, опасающегося, что женщина может скрывать оружие.
– Мадам Роберта Мезероль, мой лорд.
– Та, что из Генуи? – фыркнул Ветрун, что могло быть его попыткой хихикнуть. – Я слышал много историй про Геную!
– Может, я могла бы рассказать вам еще несколько, мой лорд, – ответила Мадам. – Но сейчас пришло время для торта.
– Да, – кивнул Ветрун. – Вы знаете, что сегодня попался еще один убийца? Они все еще пытаются, понимаете. Одиннадцать лет, и все еще пытаются. Но я всегда их ловлю, как бы они ни крались.
– Отлично, мой лорд, – отозвалась Мадам. То, что он был пренеприятнейшим человеком, безобразным до самых костей, действительно помогало. Некоторым образом, все становилось гораздо проще. Она повернулась и хлопнула в ладоши. Как ни странно, этот тихий звук внезапно вызвал прекращение всех разговоров.
В конце залы распахнулись двойные двери, и появились два трубача. Они заняли свои места по обе стороны двери…
– Остановите их! – крикнул Ветрун и пригнулся. Два его стражника пробежали по залу и выхватили трубы у испуганных людей. Они держали их с величайшей осторожностью, точно те должны были взорваться или выпустить странный газ.
– Отравленные дротики, – удовлетворенно произнес Ветрун. – Нельзя быть излишне осторожным, мадам. На этом посту учишься следить за каждой тенью. Ладно, пусть играют. Но никаких труб. Ненавижу, когда на меня направляют какие‑то трубки.
На том конце зала после некоторой озадаченной беседы лишенные своих инструментов трубачи заняли свои места и, как смогли, насвистели мелодию.
Лорд Ветрун засмеялся, когда ввезли торт. Он был многоярусным, достигал человеческого роста и был покрыт толстым слоем глазури.
– Великолепно, – произнес он, когда толпа зааплодировала. – Мне ведь действительно нравятся некоторые развлечения на приемах. И я его разрежу, так?
Он отступил на несколько шагов и кивнул охране.
– Давайте, мальчики, – сказал он.
Мечи несколько раз воткнулись в верхний ярус. Стражи взглянули на Ветруна и покачали головой.
– Существует такая вещь, как гномы, если вы не знаете, – проговорил он.
Они проткнули второй слой, вновь не встретив никакого сопротивления, кроме как сухих фруктов, и жира, и корочки марципана с сахарной глазурью.
– Он может и на коленях стоять, – заявил Ветрун.
Зрители смотрели с застывшими улыбками. Когда стало ясно, что в торте никого нет, послали за пробовальщиком. Многие из гостей знали его. Звали его Ищиплесн. Говаривали, что он в свое время съел столько яда, что теперь был совершенно невосприимчив к нему, и что ему приходится каждый день съедать по жабе, чтобы держаться в форме. А еще поговаривали, будто от его дыхания чернеет серебро.
Он выбрал кусок торта и осторожно прожевал его, пристально смотря в потолок.
– Хмм, – через некоторое время произнес он.
– Ну? – спросил Ветрун.
– Простите, милорд, – заключил Ищиплесн. – Ничего. Мне показалось, было немного цианида, но, увы, это лишь миндаль.
– Никакого яда? – переспросил патриций. – То есть, это съедобно?
– Ну, да. С жабьим мясом было бы еще лучше, но это лишь мое мнение.
– Может, теперь слуги могут разнести еду, мой лорд? – спросила Мадам.
– Не доверяю я слугам, – ответил Ветрун. – Подкрадываются. Могут подсыпать что‑нибудь.
– Тогда, вы не будете возражать, если я его разрежу, мой лорд?
– Ладно, – кивнул лорд Ветрун, с осторожностью поглядывая на торт. – Я возьму девятый кусок, который вы отрежете. – Но на самом деле он торжествующе выхватил пятый кусок, точно достал из‑под обломков нечто ценное.
Торт раздали остальным. Возражения лорда Ветруна против слуг смолкли, когда еду стали передавать другим людям, и вечер слегка рассредоточился, поскольку гости обдумывали древний вопрос: как держать тарелку с бокалом и есть одновременно, не используя при этом те подставки для бокалов, которые крепились к краю тарелки, в результате чего все люди выглядели четырехлетними детьми. Это требует большой концентрации, и, наверное, именно поэтому каждый оказался так странно поглощен собой.
Дверь открылась. В комнату вошла фигура. Ветрун поднял взгляд от своей тарелки.
Это была худая фигура, в маске и капюшоне, вся в черном.
Ветрун уставился на нее. Вокруг зашумел разговор, и сверху наблюдатель мог бы заметить как движение волн вечеринки оставил широкую тропу от двери прямо к Ветруну, чьи ноги отказывались двигаться.
Приближаясь к нему, фигура завела обе руки за спину и вытащила два крошечных арбалета. Раздалось два тихих «тик» и охранники тихо упали на пол. Затем человек убрал арбалеты обратно и стал подходить ближе. Его шаги были бесшумны.
– Брв? – выдавил Ветрун, следя за фигурой. Его рот был открыт и наполнен тортом. Люди продолжали разговаривать. Где‑то кто‑то рассказал шутку. Раздался смех, может, несколько более визгливый, чем должно. Разговоры стали громче.
Ветрун моргнул. Убийцы так не делают. Они подкрадываются. Они пользуются тенями. В реальной жизни такого не бывает. Так бывает только во снах.
А теперь существо оказалось прямо перед ним. Он уронил ложку, и, когда она звякнула об пол, внезапно воцарилась тишина.
Есть еще одно правило. При возможности жертва должна знать имя Убийцы, и кто его нанял. Гильдия считала, что так будет честно. Ветрун не знал этого, да никто об этом особо и не распространялся, но, тем не менее, сквозь пелену ужаса, с широко раскрытыми глазами, он задал верные вопросы.
– Кто тебя прислал?
– Я от города, – сообщила фигура, обнажая тонкий серебристый меч.
– Кто ты?
– Думайте обо мне, как… о будущем.
Фигура занесла меч, но было уже поздно. Более искусный кинжал ужаса сделал свое дело. Лицо Ветруна стало малиновым, глаза смотрели в никуда, а из гортани, сквозь крошки торта, вырвался смешанный со хрипом вздох.
Темная фигура опустила меч, мгновение смотрела на него в звенящей тишине, а потом сказала:
– Бу.
И одной затянутой в перчатку рукой подтолкнула патриция. Ветрун упал навзничь, оброненная им тарелка зазвенела на плитках пола.
Убийца вытянул руку с незапятнанным кровью мечом, отпустил его, и тот упал рядом с трупом. А потом он развернулся и медленно пошел обратно по мраморному полу. Он закрыл за собой двойные двери, и только эхо умерло вдали.
Мадам медленно сосчитала до десяти прежде, чем закричать. Этого показалось вполне достаточно.
Лорд Ветрун поднялся на ноги и взглянул на облаченную в черное фигуру.
– Еще один? Откуда ты прокрался?
– Я НЕ КРАДУСЬ.
Мысли Ветруна были даже более расплывчаты, чем в последние несколько лет, но насчет торта он был уверен. Он ел торт, а теперь его не было. Он видел его сквозь туман очень близко, но, когда попытался дотянуться до него, тот оказался очень далеко.
Некое озарение снизошло на него.
– О, – вздохнул он.
– ДА, – ответил Смерть.
– И у меня нет времени даже торт доесть?
– НЕТ. ВРЕМЕНИ БОЛЬШЕ НЕТ. ДАЖЕ ДЛЯ ТОРТА. ДЛЯ ТЕБЯ ТОРТ ЗАКОНЧИЛСЯ. ТЫ ДОЕЛ ЕГО ДО КОНЦА.
В стену рядом с Ваймсом вцепилась абордажная кошка. Вдоль всей баррикады слышались крики. Новые крюки взвивались и вгрызались в дерево.
По крышам домов вновь застучал град стрел. Нападающие не были готовы рискнуть и задеть кого‑то из своих, но на улице свистели и отскакивали от стен стрелы. Ваймс слышал крики и звон стрел о доспехи.
Звук заставил его развернуться. На один уровень с ним поднялась голова в шлеме, лицо под которым побледнело от ужаса при виде Ваймса.
– Это было мое яйцо! – закричал он, врезав человеку по носу. – С солдатиками!
Человек упал, судя по звуку, на карабкающихся следом. Вдоль всего парапета кричали люди.
Ваймс вытащил свою дубинку.
– Вперед, парни! – заорал он. – Дубинки! Никаких фантазий! Бейте их по пальцам, и пусть гравитация доделает свое дело! Они попадают вниз!
Он пригнулся, вжимаясь в дерево, и попытался найти лазейку…
– Они используют большие катапульты, – произнесла Сандра, отыскавшая себе укрытие в нескольких футах от него. – Там…
Ваймс оттащил ее.
– Что ты здесь делаешь? – взревел он.
– Здесь безопаснее, чем на улице! – выкрикнула она в ответ, приблизившись к нему нос к носу.
– Только если в тебя не попадет одна из этих кошек! – Он выхватил свой нож. – Вот, возьми… Увидишь веревку – режь!
Он юркнул под укрытие шатающегося парапета, но защитники справлялись хорошо. В любом случае, это были не шутихи и фейерверки. С земли люди стреляли сквозь любую щель, которую могли найти, и, хотя прицеливаться было не просто, этого и не требовалось. Ничто другое не нервирует людей больше, чем свист стрел вокруг них.
А карабкающиеся тоже собирались кучками. Им приходилось. Если они пытались атаковать широким фронтом, то каждого человека встречало по трое защитников. Так что, они лезли один за другим, и, падая, каждый утаскивал вниз еще двоих, а в баррикаде было полно щелей и лазеек, где защитник с копьем мог серьезно потыкать тех, что лезли с другой стороны.
Это глупо, подумал Ваймс. Понадобится тысяча человек, чтобы пробиться таким способом, да и то, лишь последние пятьдесят смогут взобраться наверх по холму из тел остальных. Кто‑то там замыслил старое доброе «ударим по их самой укрепленной точке, чтобы показать, что мы не шутим». Боги, неужели так мы и побеждали во всех наших войнах?
А как бы я разобрался с этим? Ну, я бы сказал, «Детрит, убери эту баррикаду», так, чтобы защитники меня слышали, вот, что бы я сделал. И проблемы нет.
Впереди раздался вопль. Кошка попала в грудь одного из стражников и пригвоздила его к дереву. Ваймс добрался до него вовремя, чтобы увидеть, что крюк воткнулся в тело человека, пройдя сквозь нагрудник и кольчугу, когда нападающий с трудом взобрался…
Ваймс выхватил меч человека одной рукой и ударил другой, отправив его в гущу битвы внизу.
Раненым стражником оказался Ненсибел. Его лицо стало бледно‑голубым, рот беззвучно открывался и закрывался, а у ног образовалась лужица крови. Она просачивалась сквозь доски.
– Надо вытащить эту чертову штуку… – заговорил Виглет, берясь за крюк. Ваймс оттолкнул его, когда над ними просвистела пара стрел.
– От этого станет еще хуже. Позови ребят, осторожно спустите его и отнесите к Лоуни. – Ваймс схватил дубинку Нэнсибела и ударил ею по шлему нового карабкающегося.
– Он еще дышит, сержант! – заметил Виглет.
– Да, да, – кивнул Ваймс. Просто удивительно, как сильно порой люди хотят видеть жизнь в трупе друга. – Так что будет лучше, если вы спустите его к врачу. – И, говоря как человек, повидавший раненых на своем веку, он добавил про себя: и если Лоуни вылечит его, то он сможет основать собственную религию.
Удачливый нападающий, взобравшийся на вершину баррикады и понявший, что он совершенно один, в отчаянии замахнулся мечом на Ваймса. Ваймс занялся делом.
Анк‑Морпорк был хорош в этом, а еще лучше он был в том, что никто никогда этого не обсуждал. Все скорее текло, нежели случалось; это значит, нужно очень постараться, чтобы рассмотреть, где «еще не случилось» превращается в «уже позаботились».
Прежде чем прибыл мистер Капканс, прошло двадцать минут, и еще двадцать пять, прежде чем он принял скучную присягу патриция, волшебным образом превратившись в лорда Капканса, и расположился в Продолговатом кабинете; это включало в себя и минуту молчания, чтобы почтить память покойного лорда Ветруна, о чьем теле уже позаботились.
Нескольким слугам указали на дверь без какого‑либо неудовольствия, и даже Ищиплесну позволили спокойно убрать свою жабью ферму. Но те, кто топил камины, и протирали пыль, и подметали пол, остались, как оставались и прежде, потому как они редко обращали внимание, или вообще могли не знать, кто их лорд, и в любом случае были слишком полезны и знали, где стоят метлы. Лорды приходят и уходят, а пыль накапливается.
И это было утро нового дня, которое, если смотреть снизу, казалось таким же, как и предыдущие.
Через некоторое время кто‑то поднял вопрос о сражении, о котором было просто необходимо позаботиться.
Теперь стычки шли по всей баррикаде, но только в одном направлении. Принесли осадные лестницы, и в нескольких местах люди смогли забраться наверх. Но их нигде не было достаточно. Защитников было гораздо больше, чем нападающих, и не все они были при оружии. Ваймс быстро уловил природную мстительность пожилых дам, которые не имели ни малейшего представления о честной игре, когда дело доходило до схватки с солдатами; дайте бабушке спицу и прореху, куда ее воткнуть, и парни с другой стороны попадали в большую беду.
А потом вдохновленный Редж Башмак предложил использовать в качестве оружия бифштексы. Нападающие были родом не из тех домов, где на столах появлялась вырезка. Мясо обычно было приправой, а не едой как таковой. Но здесь и там людей, добравшихся до вершины лестницы, в темноте, под стоны и крики менее удачливых товарищей, обезоруживали их сытые бывшие коллеги и провожали вниз по лестнице, где потчевали бифштексами, и яйцами, и жаренными цыплятами, и обещаниями, что, если революция победит, то каждый день будет подобен этому.
Ваймс не хотел, чтобы эти новости распространялись, иначе в атаку бросятся все.
Но старушки, ох уж эти старушки… Именно в окрестностях Республики в полки набирали рекрутов. А еще здесь жили большими семьями, где слово матриарха было законом. Сажать их во время затишья наверх с мегафонами в руках было почти что жульничеством.
– Я знаю, что ты там, Рончик! Это твоя нянюшка! Заберешься еще раз, и я влеплю тебе пощечину! Наша Рита шлет тебе свою любовь и хочет, чтоб ты скорее вернулся домой! У Дедули новая мазь, и он чувствует себя гораздо лучше! А теперь – хватить глупостями заниматься!
Это был грязный трюк, и он гордился им. Подобные выкрики выбивали боевой дух лучше стрел.
И вдруг Ваймс понял, что ни на веревках, ни на лестницах больше не было людей. Он слышал снизу крики и стоны, но те, кто мог стоять на ногах, отступали на безопасное расстояние.
Итак, подумал Ваймс, я бы спустился в подвалы домов, что ближе к улице. Анк‑Морпорк – это и есть подвалы. И я бы прорубил путь сквозь прогнившие стены, и теперь в половине подвалов с этой стороны баррикады было бы полно людей, которым было бы уютно и укромно.
Конечно, прошлой ночью я приказал забить все двери в подвалы, которые они найдут, но, в конце концов, я бы не стал воевать сам с собой, ведь так?
Он всмотрелся сквозь щель меж досок и удивился, увидев человека, с опаской идущего между обломками и стонущими людьми. В руках он держал белый флаг и время от времени останавливался, чтобы помахать им, но крика «Ура!» не было.
Когда он подошел к баррикаде настолько близко, насколько мог, он крикнул:
– Эй?
Ваймс за досками закрыл глаза. О боги, подумал он.
– Да? – крикнул он вниз. – Я могу вам помочь?
– Кто вы?
– Сержант Киль, Ночная стража. А вы?
– Младший лейтенант Харрап. Э… мы просим короткого перемирия.
– Зачем?
– Э… чтобы мы могли помочь нашим раненым.
Законы войны, подумал Ваймс. Поле чести. Боже правый…
– А потом? – спросил он.
– Прошу прощения?
– Что будет потом? Мы снова начнем драться?
– Эмм… вам никто не сообщил? – спросил младший лейтенант.
– Не сообщил чего?
– Мы только что узнали. Лорд Ветрун мертв. Теперь патрицием стал лорд Капканс.
Радость начала распространяться среди ближайших защитников, и эта радость была подхвачена снизу. Ваймс почувствовал растущее облегчение. Но он бы не был Ваймсом, если бы оставил все, как есть.
– Так вы хотите поменяться местами? – крикнул он.
– Э… простите?
– Я имею в виду, не хотят ли ваши парни защищать баррикаду, а мы можем попробовать атаковать ее?
Ваймс услышал, как засмеялись защитники.
Последовала пауза. Потом молодой человек спросил:
– Эмм… зачем?
– Потому что, поправь меня, если я ошибаюсь, но мы теперь – преданные сторонники законного правительства, а вы – бунтующие остатки расформированной администрации. Я прав?
– Эмм… думаю, у нас были, эмм, надлежащие приказы.
– Слышал о человеке по имени капитан Каченс?
– Эмм… да…
– Он тоже считал, что получал надлежащие приказы, – сказал Ваймс.
– Эмм… да?
– Боги, как же он был удивлен. Ладно, ладно. Мир. Мы согласны. Вы не против, если мои парни помогут вам? У нас здесь доктор есть. Очень хороший. Я все еще слышу вопли.
– Эмм… благодарю, сэр. – Молодой человек отдал честь. Ваймс ответил тем же.
Затем он расслабился и повернулся к защитникам.
– Все, парни, – произнес он. – Спускаемся.
Он спустился по лестнице. Ну, что ж, вот и все. Все кончено. Звоните в колокольчики, танцуйте на улицах…
– Сержант, вы серьезно о том, чтобы помочь ихним раненым? – спросил Сэм, стоявший внизу у лестницы.
– Ну, это столь же разумно, как и все, что произошло, – ответил Ваймс. – Они – городские парни, как и мы, они не виноваты, что им давали неверные приказы. – И это перевернуло их мозги, подумал он, заставило поразмыслить, почему все это происходит…
– Только… Нэнсибел умер, сержант.
Ваймс глубоко вдохнул. Он ведь уже знал это, еще там, на раскачивающейся баррикаде, но слышать это все равно было шоком.
– Подозреваю, некоторые из них не доживут и до утра, – сказал он.
– Да, но они были врагами, сержант.
– Всегда стоит поразмыслить, кто же твой истинный враг, – отозвался Ваймс.
– Как насчет «человек, который пытается проткнуть тебя мечом»? – предложил Сэм.
– Неплохое начало, – кивнул Ваймс. – Но порой не стоит смотреть на все так прямолинейно.
В Продолговатом кабинете Капканс сложил руки и постучал указательными пальцами по зубам. Перед ним лежало довольно много бумаг.
– Что сделать, что сделать, что сделать, – задумчиво бормотал он.
– Обычно объявляется всеобщая амнистия, мой лорд, – подсказал мистер Слант. Мистер Слант, глава Гильдии Адвокатов, был советником многих правителей города. Кроме того, он был зомби, хотя это было лишь полезнее в его карьере. Он был основой. Он знал, как все должно быть.
– Да, да, разумеется, – закивал Капканс. – Чистое начало. Конечно. Не сомневаюсь, существует традиционная форма?
– Вообще‑то, мой лорд, у меня оказалась копия…
– Да, да. Может, расскажете мне об этой баррикаде? Той, что все еще стоит? – Он осмотрел людей, собравшихся в кабинете.
– Вы об этом знаете, сэр? – переспросил Фоллет.
– У меня есть свои информаторы, – ответил Капканс. – Она вызвала много шума, не так ли? Какой‑то человек устроил довольно разумную оборону, отрезал нас от жизненно важных частей города, уничтожил организацию капитана Каченса и отразил все лучшие атаки, которые были предприняты против него. И, я слышал, он всего лишь сержант.
– Могу я предположить, что последует приказ о его повышении? – спросила Мадам.
– Именно об этом я и думал, – ответил Каченс, сверкая глазками. – А еще его люди. Они ему преданны?
– По всей видимости, сэр, – сказала Мадам. Она обменялась озадаченным взглядом с доктором Фоллетом.
Капканс вздохнул.
– С другой стороны, солдата вряд ли можно наказать за преданность старшему офицеру, особенно в трудные времена. Нет необходимости предпринимать против них каких‑либо действий.
Взгляды встретились снова. Они все почувствовали, как мир ускользает из‑под ног.
– Но не Киль, – продолжал Капканс, поднявшись и вытаскивая табакерку из кармашка жилета. – Только вдумайтесь. Какой правитель может терпеть существование такого человека? Он проделал все это лишь за несколько дней? Боюсь даже представить, что может взбрести ему в голову завтра. Настали деликатные времена. Должны ли мы поощрять любую прихоть простого сержанта? Нам не нужно, чтобы какой‑нибудь человек вроде Киля делал все по‑своему. Кроме того, Особые могут оказаться полезными. Разумеется, должным образом переученные.
– Мне казалось, вы хотели повысить его? – напрямую сказал доктор Фоллет.
Лорд Капканс взял щепотку табака и пару раз моргнул.
– Да, – ответил он. – Повысить его, как говорится, к вечной славе.
Люди в комнате замолчали. Один или двое были в ужасе. Некоторые были поражены. В Анк‑Морпорке невозможно удержаться на вершине, не выработав определенного прагматичного подхода к жизни, а Капканс, казалось, усвоил его с похвальной скоростью.
– Баррикаду разбирают? – спросил патриций, захлопнув табакерку.
– Да, мой лорд, – отозвался доктор Фоллет. – Из‑за всеобщей амнистии, – добавил он, просто чтобы слово было произнесено. У Гильдии Убийц наравне с правилами существует и кодекс чести; это был старый кодекс, аккуратно составленный так, чтобы удовлетворять их нужды, но, тем не менее, это был кодекс. Нельзя убивать беззащитных или слуг, убивать следует только с близкого расстояния и всегда держать свое слово. Это было ужасно.
– Превосходно, – заключил Капканс. – Идеальное время. На улицах люди. Суета. Несознательные элементы, жизненно важную информацию не доставляют, левая рука не ведает, что творит правая, сложность ситуации, к сожалению. Нет, мой дорогой доктор, я не намерен обращаться к вашей гильдии. К счастью, есть те, чья преданность городу менее… условна. Да. А теперь, прошу, еще столько всего нужно сделать. Я буду с нетерпением ждать нашей новой встречи.
Толпу вежливо, но твердо проводили вон из комнаты, и двери захлопнулись за ними.
– Кажется, мы снова вернулись в школу, – пробормотал доктор Фоллет, когда они шли по коридору.
– Ave! Duci novo, similis duci seneci, – иронично, как может только зомби, прошептал мистер Слант. – Или, как мы говорили в школе, «Ave! Bossa nova, similis bossa Seneca!» – Он тихонько засмеялся, точно учитель. Он отлично разбирался в мертвых языках. – Конечно, с точки зрения грамматики, это…
– И это значит…? ‑ произнесла Мадам.
– Вот и новый босс, такой же, как и старый, – пробормотал доктор Фоллет.
– Я советую набраться терпения, – сказал Слант. – Он новичок в этом деле. Он освоится. Город всегда преподносит новые проблемы. Дайте ему время.
– И нам был нужен кто‑то решительный, – бросил кто‑то из толпы.
– Нам нужен кто‑то, кто будет принимать правильные решения, – ответила Мадам. Она протолкалась вперед, спустилась по главной лестнице и влетела в приемную.
Когда она вошла, мисс Длань поднялась.
– Они… – начала она.
– Где Хэвлок? – спросила Мадам.
– Здесь, – отозвался Ветинари, выступая из тени за занавесями.
– Возьми мою карету. Найди Киля. Предупреди его. Капканс хочет, чтобы он был мертв!
– Но…
Мадам подняла на него угрожающий дрожащий палец.
– Сейчас же, или получишь трепку!
Когда захлопнулись двери, лорд Капканс пару мгновений смотрел на них, а потом нажал звонок главного секретаря. Человек проскользнул в комнату через особую дверь.
– Все устроились? – спросил Капканс.
– Да, мой лорд. Некоторые дела требуют вашего особого внимания.
– Уверен, люди бы хотели верить в это, – отозвался Капканс, откидываясь на спинку кресла. Он переместил свой вес с одной стороны на другую. – Эта штука крутится?
– Полагаю, что нет, сэр, но примерно через час здесь будет квалифицированный крутильщик.
– Хорошо. Так, что же еще… ах, да. Скажи, есть в Гильдии Убийц перспективные люди?
– Полагаю, что так, мой лорд. Не хотели бы вы, чтобы я приготовил досье на, скажем, троих из них?
– Займись.
– Да, мой лорд. Мой лорд, некоторые люди ждут срочной аудиенции с…
– Пусть подождут. Теперь, став патрицием, мы будем наслаждаться этим. – Капканс побарабанил пальцами по краю стола, все еще глядя на дверь. Потом он сказал: – Моя иннаугурационная речь готова? Очень жаль, что Ветрун умер так внезапно, много работы, новое направление и так далее, вводить лучшее из нового, при этом сохраняя лучшее из старого, осторожность с опасными элементами, принести жертвы богам и так далее, сплотить вместе, благо для города?
– Именно, сэр.
– Добавь, что я был особенно огорчен, услышав о трагической смерти сержанта Киля, надеюсь, надлежащий мемориал ему объединит горожан всех убеждений в делах, и так далее и тому подобное.
Секретарь сделал несколько записей.
– Будет сделано, сэр, – произнес он. Капканс одарил его улыбкой.
– Полагаю, ты удивлен, почему я оставил тебя на службе, хотя ты и работал на моего предшественника, а? – спросил он.
– Нет, сэр, – ответил секретарь, не смотря на него. Он не удивлялся, во‑первых, потому что вполне догадывался, и, во‑вторых, считал, что в любом случае существуют такие вещи, о которых безопаснее не узнавать.
– Потому, что я узнаю талант, когда он предстает передо мной, – закончил Капканс.
– Очень мило с вашей стороны говорить так, – спокойно сказал секретарь.
– Даже грубый камень можно превратить в бриллиант.
– Именно, мой лорд, – отозвался секретарь, а про себя подумал «Именно, мой лорд», потому как он считал, что есть вещи, о которых безопаснее даже и не думать, и они включают в себя фразочки вроде «ах ты, мелочь пузатая».
– Где мой новый капитан Стражи?
– Полагаю, капитан Карцер сейчас на заднем дворе, наставляет своих людей в довольно определенных выражениях.
– Передай ему, что я хочу видеть его здесь сейчас же, – сказал Капканс.
– Конечно, сэр.
Разбор баррикады занял много времени. Ножки стульев, и доски, и кровати, и двери, и деревянные брусья превратились в переплетенную кучу. И, поскольку каждый кусочек принадлежал кому‑то, а жители Анк‑Морпорка заботятся о подобных вещах, разбирали баррикаду посредством всеобщего спора. Это не было лишним, поскольку люди, пожертвовавшие на всеобщее благо трехногую табуретку, пытались забрать гарнитур мягких стульев, и так далее.
А еще были проблемы с дорожным движением. Телеги, которые продержали за городом, теперь пытались доехать до места назначения до того, как вылупятся цыплята, или молоко прокиснет настолько, что оставшийся путь сможет пройти само. Если бы в Анк‑Морпорке было организованное дорожное движение, то образовалась бы пробка. Но, поскольку его не было, то, по словам сержанта Колона, получилось так, что «никто не может двинуться из‑за всех остальных». Стоит признать, что, хотя эта фраза и является правильной, у нее отсутствует должная четкость.
Некоторые из стражников присоединились к разбору баррикады, в основном, чтобы прекратить драки, вспыхивающие между раздраженными хозяевами. Но некоторые из них собрались в конце улицы Героев, где Мордач устроил столовую и принес какао. Делать было особенно нечего. Несколько часов назад они сражались. Теперь же на улицах было столько народу, что даже патрулировать их стало невозможно. Каждый хороший полицейский знает, что бывают времена, когда мудрому человеку пора уйти с дороги, и разговор перешел к вопросам, которые обычно поднимаются после победы, как например, 1) будут ли премии? и 2) дадут ли какие‑нибудь медали? Но есть еще и вариант 3) который всегда недалеко уходит от мыслей стражника: будут ли у нас из‑за этого проблемы?
– Амнистия означает, что не будут, – сказал Диккинс. – Это значит, что все притворяются, будто ничего не случилось.
– Ну ладно тогда, – отозвался Виглет. – Но медали‑то нам дадут? Я к тому, что, раз уж мы были… – он сосредоточился – от‑важ‑ными защитниками свободы, то по мне это стоит медалей.
– Думаю, нам просто стоило бы забаррикадировать весь город, – высказал Колон.
– Да, Фред, – произнес Мордач, – но это бы означало, что плохие люди, кха, оказались бы с нами.
– Верно, но мы были бы главными, – заключил Фред.
Сержант Диккинс набил трубку и сказал:
– Парни, вы просто языками чешете. Был бой, и вот вы все здесь, со всеми своими руками‑ногами, и расхаживаете тут под солнышком. Это победа, так‑то. Вы победили, понимаете. Все остальное – просто подливка.
Никто ничего не говорил, пока юный Сэм не произнес:
– Но Нэнсибел не победил.
– Мы потеряли пятерых, – сказал Диккинс. – Двоих подстрелили, один упал с баррикады, и еще один случайно перерезал себе горло. Такое тоже бывает.
Они уставились на него.
– А, вы думали, что нет? – спросил Диккинс. – Полно встревоженных людей, и острого оружия, и все носятся туда‑сюда, и все это собирается в одном месте. Вы бы удивились, какие несчастные случаи могут произойти, даже когда враг в пятидесяти милях от вас. Люди умирают.
– У Нэнсибела была мама? – спросил Сэм.
– Его вырастила бабушка, но она уже умерла, – ответил Виглет.
– И больше никого?
– Не знаю. Он никогда не рассказывал о них. Он вообще мало говорил.
– Все что нужно сделать, это собраться вскладчину, – твердо произнес Диккинс. – Венок, гроб, все остальное. Не позволяйте никому другому заняться этим. И еще…
Ваймс сидел немного подальше от них и смотрел на улицу. Везде виднелись группы бывших защитников, и ветеранов, и стражников. Он увидел, как человек покупает пирог у Достабля, покачал головой и ухмыльнулся. В такой день, когда тебе бифштекс в горло не лезет, некоторые люди все равно будут покупать пироги Достабля. Это был триумф торговли и известного городского атрофированного вкуса.
Запели песню. Был ли это реквием или песнь победы, он не знал, но Диккинс начал ее, а остальные подхватили, и каждый пел так, будто был совершенно один и не слышал остальных.
– … как подымаются ангелочки… – Остальные подхватили мелодию.
Сжимая флаг, на еще неоспариваемом кусочке баррикады в одиночестве сидел Редж Башмак, и выглядел он таким несчастным, что Ваймс почувствовал, что должен поговорить с ним.
– … подымаются, подымаются, подымаются, как они подымаются вверх?
– Все могло быть хорошо, сержант, – поднял глаза Редж. – Правда, могло. Город, где человек может свободно дышать.
– … они подымают ЗАДНИЦЫ, задницы, задницы, смотри, как ангелочки подымаются выше…
– Свободно хрипеть, Редж, – ответил Ваймс, садясь рядом с ним. – Это же Анк‑Морпорк. – А они все попали в такт этой строчке, подумала частичка него, которая слушала другим ухом. Странно это, а может и нет.
– Давайте, смейтесь. Все думают, что это смешно. – Редж опустил взгляд.
– Не знаю, поможет ли это тебе, Редж, но я так и не получил свое вареное яйцо, – произнес Ваймс.
– А что будет дальше? – спросил Редж, слишком погрязший в отчаянии, чтобы посочувствовать, или хотя бы заметить.
– Ангелочки подымаются, подымаются…
– Я, правда, не знаю. Думаю, на время все станет лучше. Но я не знаю, что я…
Ваймс замолчал. На дальней стороне улицы, не обращая внимания на дорожное движение, сморщенный старый человечек подметал ступеньки.
Ваймс поднялся и всмотрелся. Человечек увидел его и махнул рукой. И тут вниз по улице погрохотала еще одна тележка, с горкой нагруженная остатками бывшей баррикады.
Ваймс распластался на земле и стал всматриваться между ногами и колесами. Да, слегка кривые ноги и потрепанные сандалии все еще были там, оставались там же, когда проехала телега, и там же, когда Ваймс побежал через улицу, и могли быть там, когда его чуть не сбила незамеченная им телега, и совершенно точно не были там, когда он выпрямился.
Он стоял там, где были они, на шумной улице, солнечным утром и чувствовал, как его окутывает ночь. Он почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Разговоры вокруг него стали громче, превратились в гул в ушах. Да и свет был слишком ярким. Теней не было, а он сейчас высматривал именно тени.
Он пригнулся, домчался по улице к поющим и жестом заставил их замолчать.
– Приготовьтесь, – прорычал он. – Что‑то случится…
– Что, сержант? – спросил Сэм.
– Думаю, что‑нибудь скверное. Возможно, нападение. – Ваймс осмотрел улицу, ища… кого? Маленьких старичков с метлами? В любом случае, вокруг было гораздо спокойнее, нежели до начала беспорядков; теперь были расставлены все точки над «и». Люди больше не томились в ожидании. Кругом царила суета.
– Не обижайтесь, сержант, – проговорил Диккинс, – но по мне – все мирно. Объявлена амнистия, сержант. Никто больше ни с кем не сражается.
– Сержант! Сержант!
Они все обернулись. Ниже по улице прыгал Шнобби Шноббс. Они увидели, как двигаются его губы, передавая сообщение, но оно потонуло в визге целого вагона свиней.
Младший констебль Сэм Ваймс посмотрел в лицо своего сержанта.
– Что‑то не так, – произнес он. – Смотрите, сержант!
– Ну, что? – спросил Фред Колон. – Сейчас с неба упадет огромная птица или что?
Раздался глухой стук, и Виглет вздохнул. Стрела попала ему в грудь и прошла насквозь.
Еще одна вонзилась в стену над головой Ваймса, осыпав его пылью.
– Сюда! – крикнул он. Дверь магазинчика за ними была открыта, и он ввалился внутрь. Следом за ним бросились и остальные. Он слышал свист стрел снаружи и один или два крика.
– Амнистия, сержант? – переспросил он. Снаружи грохочущие телеги остановились, загородив от света полусферы окон магазина и временно защитив его.
– Тогда это какие‑то идиоты, – ответил Диккинс. – Может, повстанцы.
– Откуда? Их никогда не было столько, мы‑то знаем! В любом случае – мы же победили! – Теперь снаружи из‑за тележек доносились крики. Ничто так не перегораживает дорогу, как телега…
– Тогда контрреволюционеры? – предположил Диккинс.
– Что, люди, которые хотят вернуть к власти Ветруна? – спросил Ваймс. – Ну, не знаю, как вы, а я бы присоединился. – Он осмотрел магазин. Тот был набит до отказа. – Кто все эти люди?
– Вы сказали «сюда», сержант, – произнес солдат.
– Да, а нам не надо было говорить, потому что вокруг свистели стрелы, – добавил другой.
– Я не хотел идти, но плыть против течения не смог, – вставил Достабль.
– Я хочу проявить солидарность, – сказал Редж.
– Сержант, сержант, это я, сержант! – Шнобби махал руками.
Твердый властный голос, подумал Ваймс. Просто удивительно, в какую передрягу он может завести. В магазинчике было около тридцати человек, а он не знал и половины.
– Я могу помочь вам, джентльмены? – поинтересовался тонкий жалобный голосок из‑за его спины. Он повернулся и увидел очень маленькую, почти похожую на куклу, пожилую даму в черных одеждах, съежившуюся за своей стойкой.
В отчаянии он взглянул на полки за ней. На них были сложены мотки шерсти.
– Э, не думаю, – ответил он.
– Тогда вы не будете против, если я закончу с миссис Супсон? Четыре унции двухслойной, так, миссис Супсон?
– Да, Этель, прошу! – пискнул тонкий испуганный голосок откуда‑то из середины толпы вооруженных людей.
– Нам лучше убраться отсюда, – пробормотал Ваймс. Он повернулся к мужчинам и отчаянно зажестикулировал, призывая к тому, чтобы, насколько это возможно, никто не обидел пожилых дам. – Прошу, у вас есть черный ход?
Невинные глаза владелицы магазина обратились к нему.
– Людям стоит купить что‑нибудь, – многозначительно произнесла она.
– Э, мы, эмм… – Ваймс отчаянно озирался по сторонам, и его осенило. – А, точно, да… Мне нужен грибок, – сказал он. – Знаете, такая деревянная штуковина, чтобы…
– Да, сержант, я знаю. Это стоит шесть пенсов, благодарю, сержант. Должна сказать, приятно, когда мужчина готов сделать это самостоятельно. Могу я предложить вам…
– Прошу вас, я спешу! – перебил ее Ваймс. – Я хочу заштопать все свои носки. – Он кивнул на людей, и те героически закивали.
– Я тоже…
– Столько дырок, просто ужасно!
– Нужно зашить их прямо сейчас!
– Это я, сержант, Шнобби, сержант!
– Моими рыбу можно ловить, точно сетью!
Женщина сняла с крючка большую связку ключей.
– Думаю, этот, нет, вру, думаю, нет… подождите минутку… а, вот этот…
– Эй, сержант, там куча людей с арбалетами, – бросил Фред Колон, стоявший у окна. – Около пятидесяти!
– … нет, вот этот, боже, этот от замка, который у нас был раньше… как насчет этого? Давайте попробуем вот этот…
Очень осторожно и очень медленно она отперла дверь.
Ваймс высунул голову. Они оказались на улочке, заполненной мусором и старыми коробками и ужасным запахом всех подобных ей улочек. Вокруг никого не было видно.
– Ладно, все выходим, – заключил он. – Нам нужно место. У кого есть лук?
– Только у меня, сержант, – отозвался Диккинс. – Мы же ведь не ожидали беды.
– Один лук против пятидесяти человек. Плохие ставки, – произнес Ваймс. – Сваливаем отсюда!
– Им нужны мы, сержант?
– Они ведь подстрелили Виглета, так? Уходим!
Они побежали по улочке. Когда они пересекли более широкую, позади снова хлопнула дверь магазинчика, и раздался победный клич.
– Я достал тебя, Герцог!
Карцер…
Стрела звякнула о стену и отрикошетила, отскакивая от стен вдоль всей улицы.
Ваймс бегал прежде. Каждый стражник знает, как бегать. Они называли это Отступлением на Заранее Приготовленные Позиции. Ваймс бегал этим маршрутом много раз, проносясь по улочкам, прыгая на крыльях ужаса на стены от одного охраняемого собаками двора к другому, падая в стайки цыплят и скользя по крышам уборных, высматривая своих, или же, если этого не удавалось, местечка, где можно прислониться спиной к стене. Иногда бегать приходится.
И, как и стадо, инстинктивно держишься вместе. В толпе из тридцати человек или около того, попасть в тебя сложнее.
К счастью, Диккинс вырвался вперед. Старые копы бегают лучше всех, поскольку натренировались за жизнь. Как и на поле сражения, здесь выживают только самые хитрые и быстрые.
И потому, он даже не притормозил, когда в конце улочки появилась телега. Это был фургон яышника, наверное, пытавшегося срезать и избежать «никто не может двинуться из‑за всех остальных» хаоса на главных улицах. Человек, задняя стенка его фургона, заставленного коробками на десять футов вверх, его лошадь, скребущая стены, с ужасом уставились на приближающихся людей. Ни у кого не было тормозов, и никто совершенно не собирался поворачивать назад.
Ваймс, бежавший в конце, смотрел, как люди перепрыгивают фургон или пролезают под ним, прямо под падающие коробки и разбивающиеся яйца. Лошадь танцевала в оглоблях, и люди проскальзывали под ее ногами или перепрыгивали через ее спину.
Когда Ваймс добежал до фургона, он залез на коробки, как раз когда в дерево попала стрела. Он мрачно ухмыльнулся погонщику.
– Прыгай, – бросил он и хлопнул лошадь по боку плашмя мечом. Обоих человек отбросило назад, когда она встала на дыбы, сваливая остатки груза с телеги.
Ваймс поднял фургонщика, как только перестали падать обломки. Он был весь залит яйцами.
– Прошу прощения за все это, сэр. Дела Стражи. Спросите сержанта Киля. Пора бежать!
За ними фургон громыхал вверх по аллее, оси колес выбивали из стен искры. Скрыться от него можно было в дверных проемах или боковых улочках, но команду Карцера это все‑таки задержит.
Его же люди, услышав шум, остановились, но Ваймс врезался в них и заставил бежать дальше, пока они не добрались до дороги, перекрытой телегами и полной людей.
– Ну, вы обмакнули своих солдатиков в яйцо, – произнес Сэм с тревожной ухмылкой. – К чему все это?
– Там некоторые из Неназываемых, – сказал Ваймс. – Наверное, хотят сравнять счет. – Ну, это было довольно близко.
– Но я видел среди них стражников и солдат, – заметил Фред Колон.
– Сержант, это я, сержант! Прошу, сержант! – Шнобби протолкался сквозь стоящих мужчин.
– А сейчас подходящее время, Шнобби? – спросил Ваймс.
– За вами гонятся, сержант!
– Отлично, Шнобби!
– Карцер, сержант! Он получил работу у Капканса! Капитан Дворцовой Стражи, сержант! И они убьют вас, сержант! Капканс приказал им! Мой друг Чешись‑Нюхни – чистильщик сапог во дворце, и он был там во дворе и слышал, что они говорили, сержант!
Я должен был догадаться, подумал Ваймс. Капканс – сущий дьявол. И теперь Карцер поставил ноги под стол еще одного ублюдка. Капитан Стражи…
– За последнее время у меня появилось не так много друзей, – проговорил Ваймс. – Итак, джентльмены, я собираюсь бежать. Если вы все смешаетесь с толпой, думаю, вы будете в порядке.
– Ни в жизнь, сержант, – отозвался Сэм, и все согласно забормотали.
– Объявлена амнистия, – произнес Диккинс. – Они не могут так делать!
– В любом случае, они стреляли по всем, – вставил один из солдат. – Ублюдки! Нужно задать им хорошую трепку!
– У них есть арбалеты, – напомнил Ваймс.
– Тогда мы устроим засаду, сержант, – сказал Диккинс. – Выберем свою территорию и устроим ближний бой, а арбалет – всего лишь деревяшка.
– Кто‑нибудь меня вообще слышал? – вопросил Ваймс. – Они охотятся за мной. Не за вами. Вам не стоит связываться с Карцером. Тебе, Мордач, в твоем‑то возрасте вообще не следует этим заниматься.
Старый тюремщик посмотрел на него слезящимися глазами.
– С вашей стороны очень грубо, кха, говорить мне такое, сержант, – заметил он.
– Откуда нам знать, что он не решит потом и нами заняться? – спросил Диккинс. – Амнистия это амнистия, так? Они не могут так делать! – Остальные подхватили фразами «Да, точно!».
Это происходит, подумал Ваймс. Они своими разговорами втягивают себя прямо в это пекло. Но что я могу сделать? Мы должны встретиться с ними. Я должен встать перед ними. Я должен встать перед Карцером. Лишь подумать, что он останется здесь, со всем тем, что ему известно…
– Как насчет двинуться к Цепной улице? – предложил Диккинс. – Там много улочек. Они кинутся мимо, полагая, что мы зароемся в штабе стражи, и мы их прищучим! Мы это так не оставим, сержант.
Ваймс вздохнул.
– Ладно, – кивнул он. – Спасибо. Вы все заодно?
Раздались одобрительные возгласы.
– Тогда я не буду говорить речей, – произнес Ваймс. – Времени нет. Я лишь скажу вот что. Если мы не победим, если не увидим, как их… ну, мы должны, вот и все. Иначе будет… очень плохо для этого города. Очень плохо.
– Точно, – настойчиво вставил Диккинс. – Объявлена амнистия.
– Постойте, – начал один из солдат. – Я не знаю и половины из вас. Если мы собираемся драться с ними, нам следует знать, кто на чьей стороне…
– Это верно, кха, – кивнул Мордач. – То есть, среди них и стражники есть!
Ваймс поднял глаза. Широкая улица перед ними, известная как Ябедническая, тянулась вплоть до Цепной улицы. Вдоль нее раскинулись сады, и на кустах распустились лиловые цветы.
Утренний воздух пах сиренью.
– Помню одну битву, – проговорил Диккинс, глядя на дерево. – Давно была. Там была эта компания, понимаете, и они все были из разных отрядов, и все перепачканы грязью, и они оказались на поле с морковью. И вместо знаков отличия они все вытянули по морковке и воткнули их в шлемы, чтобы знать, кто их друзья, и потом, кстати, сытно перекусили, чего не стоит не учитывать на поле сражения.
– Ну? И что? – спросил Достабль.
– А чем плохи цветы сирени? – отозвался Диккинс, притягивая вниз надломленную ветку. – Отличный плюмаж, даже если его нельзя съесть…
А теперь, подумал Ваймс, пришел конец.
– Я думаю, они очень плохие люди! – откуда‑то из толпы раздался высокий, пожилой, но все еще решительный голос, и мелькнула худая рука, размахивающая вязальной спицей.
– И кто‑то должен проводить домой миссис Супсон, – сказал он.
Карцер осмотрел Ябедническую улицу.
– Похоже, нам просто надо идти по яичному следу, – сказал он. – Похоже, у Киля началась желтая полоса.
Вопреки его ожиданиям, никто особенно не рассмеялся. Большая часть людей, которых он смог собрать, обладала более физическим чувством юмора. Но Карцер, в каком‑то роде, обладал некоторыми из черт Ваймса, хотя и извращенными. Определенного рода люди подыскивают кого‑то, кто достаточно смел, чтобы быть по‑настоящему плохим.
– У нас будут неприятности, капитан?
И, конечно, были и те, кто просто присоединились для прогулки. Он повернулся к сержанту Стуку, за которым прятался капрал Квирк. Он полностью разделял мнение Ваймса по поводу них, хотя и подходил к нему, как и всегда, с другой стороны. Ни одному из них нельзя доверять. Но они ненавидели Киля с той грызущей, нервозной ненавистью, которую может испытывать лишь заурядный человек, и это было полезно.
– Какие, по‑твоему, у нас будут неприятности, сержант? – спросил он. – Мы работаем на правительство.
– Он сущий дьявол, сэр! – ответил Стук, будто это был главный недостаток в работе полицейского.
– Теперь вы все, слушайте меня! – обратился Карцер. – В этот раз никакого бардака! Киль мне нужен живым, ясно? И этот парень, Ваймс. С остальными можете делать все, что пожелаете.
– Зачем он вам живьем? – раздался тихий голос за спиной Карцера. – Я думал, Капканс хочет, чтобы он был мертв. И что плохого сделал паренек?
Карцер повернулся. К его удивлению, стражник не отпрянул.
– Как тебя звать, мистер? – спросил он.
– Коатс.
– Я говорил вам о Неде, сэр, – заговорил Стук, склонившись над плечом Карцера. – Киль попер его, сэр, после…
– Заткнись, – бросил Карцер, не отводя взгляда от глаз Коатса. В них не было и намека на страх, но и проблеска бравады – тоже. Коатс просто смотрел на него.
– Ты просто решил присоединиться к нам для прогулки, Коатс?
– Нет, капитан. Мне не нравится Киль. Но Ваймси – просто паренек, который таскается следом. Что вы с ним собираетесь делать?
Карцер придвинулся ближе; Коатс не отступил.
– Ты ведь был с повстанцами, так? – спросил он. – Не нравится делать, что тебе приказывают, а?
– Они получат большую бутыль имбирного пива! – раздался голос, опьяненный злобным восторгом.
Карцер развернулся и посмотрел на тощего, затянутого в черное Хорька. Тот был несколько потрепан, отчасти из‑за того, что затеял драку, когда стражники попытались вытащить его из камеры, но больше потому, что Тодзи и Мафф ждали снаружи. Но его оставили в живых; забить что‑то вроде Хорька до смерти для тех двоих казалось постыдным и требовало пустой траты кулаков.
Он определенно вздрогнул под взглядом Карцера. Все его тело можно было назвать вздрагиванием.
– Я разрешал тебе говорить, ты, хрен собачий? – осведомился Карцер.
– Нет, сэр!
– Верно. Запомни это. Однажды это может тебя спасти. – Карцер повернулся обратно к Неду. – Итак, золотце, вот он, новый рассвет, которого ты просил. Ты его просил, ты его получил. Мы только должны убрать кое‑какой вчерашний мусор. По приказу лорда Капканса, твоего друга. И не твое дело, что да почему, да зачем юный Ваймси? Ну, я думаю, он отличный парень, который послужит городу, если убрать его из плохой кампании. Так, Стук говорит, что ты хорошо соображаешь. Так что теперь ты мне скажешь, что намеревается делать Киль.
Нед одарил его взглядом, который длился чуть дольше, чем было удобно Карцеру.
– Он защитник, – наконец сказал он. – Он вернется в штаб стражи. Он поставит несколько ловушек, вооружит людей и будет ждать вас.
– Ха? – сказал Карцер.
– Ему не нравится, когда его людей убивают, – пояснил Нед.
– Тогда это не его день, – заключил Карцер.
На полпути вниз по Цепной улице была баррикада. Не особенно большая. Несколько дверей, пара столов… по сравнению с большой баррикадой, эта была просто перевернутой мебелью из гостиной, ее практически не существовало.
Отряд Карцера шел медленно, посматривая на крыши зданий и в глубину аллей. Люди при их приближении убирались с улицы. Некоторые ходят так, что дурные вести торопятся перед ними.
Ваймс присел за самодельной стеной и смотрел сквозь трещину. По дороге сюда они стащили у праздных солдат несколько арбалетов, но у людей Карцера, казалось, их было, по крайней мере, пятнадцать. Да и самих их было в два раза больше.
Если сил хватит на рывок, он прибьет Карцера прямо сейчас. Но все должно быть не так. Он хотел, чтобы люди видели, как его повесят, он хотел, чтобы город казнил его. Вернуться с пустыми руками – все равно, что оставить свободный конец колыхаться на ветру.
Откуда‑то дальше вдоль баррикады, раздалось всхлипывание. Это был не юный Сэм, он знал, да и Шнобби Шноббс давно уже выплакал все слезы, на которые, наверное, способно его тело. Это был Редж. Он сидел, прислонившись спиной к баррикаде, потрепанный флаг лежал на его коленях, а по подбородку текли слезы.
– Редж, ты должен уйти, – прошептал Ваймс. – У тебя даже оружия нет.
– А какой в нем толк? – спросил Редж. – Вы были чертовски правы, сержант! Все просто повторяется вновь и вновь! Вы избавились от чертовых Неназываемых, и вот они снова здесь! Так в чем суть, а? Этот город мог быть таким отличным местом, но нет, о нет, эти сволочи всегда оказываются наверху! Ничто никогда, черт возьми, не меняется! Они просто берут свои деньги и пускают нас по боку!
Карцер остановился футах в двадцати от баррикады и стал осторожно наблюдать за ней.
– Сущность бытия, Редж, – пробормотал Ваймс, пересчитывая про себя врагов.
Из‑за угла, пошатываясь под своим грузом, появилась большая крытая телега. Она остановилась невдалеке от отряда Карцера, отчасти потому, что путь был перекрыт, но больше, пожалуй, из‑за того, что один из человек подошел к вознице и нацелил в его голову арбалет.
– А теперь эти чертовы ублюдки выиграли, – простонал Редж.
– Каждый божий день, Редж, – отсутствующе отозвался Ваймс, пытаясь проследить за движениями сразу многих.
Остальные люди рассредоточились по сторонам. По крайней мере, у них была огневая поддержка.
Человек, державший на прицеле возницу, мистера Достабля, не обращал достаточного внимания. Теперь Ваймс пожалел, что сам не сел в фургон. Ну, что ж, кто‑то же должен начать заваруху…
– Да? Хотите кого‑нибудь подстрелить? Ублюдки!
Они все уставились на него, Карцер тоже. Редж поднялся и, размахивая флагом, карабкался на баррикаду.
Он держал стяг, точно символ вызова.
– Вы можете забрать наши жизни, но вам никогда не отобрать нашу свободу! – прокричал он.
Люди Карцера переглянулись, озадаченные тем, что звучало как самый плохо продуманный военный клич в истории вселенной.
Карцер поднял свой арбалет, сделал знак своим людям, и крикнул:
– Ошибаешься!
В Реджа попало пять арбалетных болтов, так что он раз дернулся как будто в танце, прежде чем упасть на колени. Все заняло несколько секунд.
Ваймс открыл рот, чтобы дать команду к нападению, и закрыл его, увидев, что Редж поднял голову. В тишине, используя древко флага как опору, Редж поднялся на ноги.
Три новых стрелы вонзились в него. Он опустил взгляд на худую грудь, ощетинившуюся перьями, и сделал шаг вперед. И еще один.
Один из арбалетчиков обнажил свой меч и бросился на утыканного стрелами человека, и был отброшен в воздух ударом Реджа, да таким, что казалось, будто бил он кувалдой. А в рядах отряда начался бой. Кто‑то в форме полицейского вытащил свой меч и убил двух лучников. А человек у телеги бросился обратно…
– Взять их! – заорал Ваймс и перепрыгнул через баррикаду.
Больше не существовало никаких планов. Диккинс и его люди выпрыгнули из телеги. Арбалеты были все еще заряжены, но лук вдруг перестает быть оружием, которое хочется держать в руках, когда с обеих сторон на тебя бросаются с мечами.
Он вернется, когда позовешь…
Все планы, все разные варианты будущего, все убеждения… оказались где‑то там. Ваймс подхватил упавший меч и, держа в обоих руках по оружию, заорал бессловесный вызов и накинулся на ближайшего врага. Человек упал с отрубленной головой.
Он увидел, как упал Мордач, и перепрыгнул через него, обрушивая на его нападавшего мельницу лезвий. А потом, развернувшись, столкнулся со Стуком, который уронил свой меч и бросился бежать. И Ваймс побежал, не дерясь, но рубя, уворачиваясь от ударов, не видя их, блокируя атаки, не поворачивая головы, позволяя работать древним инстинктам. Кто‑то прорубался к юному Сэму; Ваймс опустил меч на руку в истинной самозащите. Он двигался дальше в центре расширяющегося круга. Он не был врагом, он был возмездием.
И, так же неожиданно, как и появился, зверь ушел, оставив просто разъяренного человека с двумя мечами.
Карцер отступил на другую сторону улицы с теперь уже гораздо меньшим числом людей.
Колон стоял на коленях, его рвало. Диккинс лежал на земле, и Ваймс знал, что он мертв. Шнобби тоже лежал на земле, но только потому, что кто‑то его сильно пнул, и он, наверное, решил, что лучше лежать. Многие из людей Карцера так же лежали на земле, больше половины. Еще несколько сбежали от маньяка с двумя мечами. Некоторые даже сбежали из‑за Реджа Башмака, сидящего на баррикаде и смотрящего на торчащие стрелы. Пока он смотрел, его мозг, по‑видимому, решил, что он должен быть мертв, и он упал навзничь. Но через несколько часов его мозг будет чертовски удивлен.
Никто не знает, почему некоторые люди превращаются в зомби, заменяя слепую жизненную силу сущим упрямством силы воли. Но отношение все же играет свою роль. Для Реджа Башмака жизнь только начиналась…
Юный Сэм стоял на ногах. Он выглядел так, будто бы его вырвало, но он неплохо справлялся, выжив в своем первом настоящем бое. Он слабо улыбнулся Ваймсу.
– Что будет дальше, сержант? – выдавил он, сняв свой шлем и вытирая лоб.
Ваймс вложил меч в ножны и осторожно вынул из кармана одного из дружков госпожи Милотельн.
– Это зависит от того, что произойдет вон там, – ответил он, кивая в сторону другого конца улицы. Сэм послушно повернулся, чтобы посмотреть, и потерял сознание.
Ваймс вернул дубинку в карман и взглянул на наблюдающего за ним Коатса.
– На чьей ты стороне, Нед? – бросил он.
– Зачем ты ударил парня? – спросил Нед
– Чтобы он вышел из игры. Ты хочешь что‑то сказать?
– Не много, сержант. – Нед ухмыльнулся. – Мы все многому учимся сегодня, а?
– Довольно верно, – кивнул Ваймс.
– Для начала, что есть гораздо большие ублюдки, чем вы.
На этот раз ухмыльнулся Ваймс.
– Но я стараюсь лучше, Нед.
– Вы знаете Карцера?
– Он убийца. И все, что этому сопутствует – тоже. Хладнокровный убийца, – ответил Ваймс.
– А что, это предполагает какую‑то разницу?
– Мда. Так надо. Мы должны остановить это, Нед. Это единственный шанс. Либо это остановится здесь, либо нигде более. Ты можешь представить, что он устроит теперь, когда он поручкался с Капкансом?
– Да, могу, – произнес Нед. – Хорошо, что я ничего не планировал на этот вечер, а? Но вы можете сказать мне кое‑что, сержант. Откуда вы все это знаете?
Ваймс заколебался. Но в такое время, какая разница?
– Я из этого города, – сказал Ваймс. – Но, уф, там была дыра во времени, что‑то вроде того. Ты хочешь знать? Я попал сюда, путешествуя во времени, Нед, и это правда.
Нед Коатс оглядел его с головы до ног. Кровь была на доспехах Ваймса, и на его руках, и на половине его лица, и в руке он держал окровавленный меч.
– Из какого прошлого? – спросил он.
Время остановилось. Коатс застыл, краски потухли, и в мире остались лишь оттенки серого.
– Почти все, ваша светлость, – произнес за спиной Ваймса Подметала.
– О боги! – вскрикнул Ваймс, швыряя меч на землю. – Знаете, вы не слишком‑то много друзей заводите здесь?
Меч не ударился о землю. Он застыл в нескольких дюймах от его руки и потонул в серых тенях.
– Нам лишь надо сказать вам кое‑что, – сказал Подметала, как если бы меч, зависший в воздухе, не стоил особого внимания.
– Что с этим чертовым мечом? – спросил Ваймс, для которого это было не так.
– Время остановилось для всех и вся, кроме вас, – спокойно ответил Подметала. – Вообще‑то, это предложение совершенно неверно, но такая ложь довольно полезна. Нам нужно несколько минут, чтобы все уладить…
Теперь у Ваймса, в некотором роде, было время, чтобы осмотреться. Вся улица стала темнее, будто бы бой шел в сумерках перед рассветом. Цвет остался только на рясах и лицах Подметалы и Ку, вывозивших из улочки ручную тачку. На ней стояла пара небольших каменных колонн и тело Джона Киля, завернутое в саван.
– У нас хорошие новости, – сказал Подметала.
– В самом деле? – слабо спросил Ваймс. Он подошел к телу.
– Да, – кивнул Ку, выгружая каменный цилиндр. – Мы думали, что придется убедить вас снять все ваше обмундирование, но, думаю, этого не понадобится.
– Потому что оно останется здесь, – добавил Лю‑Цзе. – Оно принадлежит этому времени, понимаете?
– Нет, – отозвался Ваймс. – Я не понимаю, о чем вы, черт возьми, говорите. – Он дотронулся до тела. – Холодно, – сказал он. – Вот, что я помню. Он был таким холодным.
– Морг делает такое с людьми, – безразличным голосом произнес Подметала.
– Теперь, прошу, послушайте внимательно, командор, – проговорил Ку. – Когда мы задействуем…
Ваймс бросил на него яростный взгляд. Подметала положил руку на плечо Ку.
– На пару минут. Нам нужно сделать кое‑что, – сказал он.
– Да, но важно, чтобы он знал, как…
– На пару минут. Нам нужно кое‑что сделать, – повторил Подметала, многозначительно кивая в сторону.
– А? Что? А. Да. Э… нам нужно, э… кое‑что. Сделать. Сделать кое‑что… э… кое‑что.
Они отошли прочь. Краем глаза Ваймс видел, как они ходят взад и вперед, точно измеряя улицу.
Он снова посмотрел на Джона Киля. Но что он мог сказать? Прости, что ты умер? Вообще‑то, Киль погиб на баррикаде, а не в уличной драке. Но он все равно был мертв, так или иначе.
Ваймс имел смутное представление о религии. Он ходил на похороны стражников и посещал религиозные мероприятия, как того требовало выполнение обязанностей командора, но насчет всего остального… ну, порой видишь такое, что становится невозможно верить не только в богов, но и в человечество в целом. А порой и своим собственным глазам. Насколько он помнил, Киль считал точно также. Ты просто занимаешься делами. Если боги и существуют, ты надеешься, что они тоже занимаются делами, и не мешаешь им, когда они работают.
Что можно сказать мертвому полицейскому? Что бы он хотел услышать?
А…
Он наклонился ближе.
– Карцер хорошенько попляшет за это, – сказал он и отступил назад.
За его спиной Подметала театрально откашлялся.
– Вы готовы, ваша светлость? – спросил он.
– Вполне готов, – ответил Ваймс.
– Мы говорили вам об одежде, – сказал Подметала. – Она…
– Дело в том, командор, – перебил его Ку, – что вы и этот Карцер, и вся одежда и личные вещи прибыли из длящейся меж‑временной аномалии, которая находится под значительным напряжением.
Ваймс повернулся к Подметале.
– Очень, очень сложно переместить вещи из времени, которому они принадлежат, но требуется куда меньше усилий, чтобы вернуть их туда, где они должны быть, – перевел Подметала.
Ваймс продолжал смотреть.
– Все очень, очень хочет оставаться там, где оно должно быть, – предпринял еще одну попытку Подметала.
– Это уж точно, – согласился Ваймс.
– Все что нам нужно сделать, это смазать путь, – сказал Подметала. – Мы даем толчок, и все вернется на свои места. И вы туда же. Вы что‑нибудь ели утром?
– Нет!
– Тогда, никаких проблем, – произнес Подметала. Когда Ваймс озадачено посмотрел на него, он продолжил: – Непереваренная пища. Она останется здесь, понимаете.
– Хотите сказать, она полезет из…
– Нет, нет, нет, – быстро заговорил Ку. – Вы не заметите. Но будет неплохо основательно поесть, когда вернетесь.
– А доспехи останутся здесь?
Ку просиял.
– Да, ваша светлость. Все. Повязка на глазу, носки, все.
– И ботинки тоже?
– Да. Все.
– Как насчет моих подштанников?
– Да, и они тоже. Все.
– То есть, я окажусь там голышом?
– Единственный костюм, который везде в моде, – ухмыльнулся Подметала.
– Тогда почему мои доспехи были на мне, когда я оказался здесь? – спросил Ваймс. – И у этого проклятого Карцера были его ножи, это уж точно!
Ку открыл было рот, но Подметала ответил быстрее.
– Чтобы добраться до вершины горы, нужно сделать тысячу шажков, но один прыжок вернет вас к подножию, – сказал он. – Ясно?
– Ну, думаю, звучит разум… – начал Ваймс.
– Все действует совсем не так, Лю‑Цзе! – закричал Ку.
– Нет, – сказал Подметала, – но это еще одна хорошая ложь. Послушайте, командор, у нас нет чертовски сильной грозы и достаточного количества припасенного времени. Это полевая операция. Это лучшее, что мы можем сделать. Мы вернем вас и вашего пленника, хотя вы вероятнее всего не окажетесь в одном месте из‑за квантов. Достаточно трудно уже сделать так, чтобы вы не оказались в двухстах футах над землей, поверьте. А перемещение всей вашей одежды, принадлежащей этому времени, требует слишком много сил. Итак, вы готовы? Вы должны вернуться туда, где стояли. Доберитесь до Карцера как можно быстрее. Вы должны схватить его, иначе он останется здесь.
– Хорошо, но я много чего тут изменил! – проговорил Ваймс.
– Оставьте это нам, – ответил Подметала.
– А что будет с Килем? – спросил Ваймс, неохотно отходя прочь.
– Не волнуйтесь. Мы же говорили вам в храме. Мы оденем его в вашу форму. Он погибнет в бою.
– Проследите, чтобы с юным Сэмом ничего не случилось! – сказал Ваймс, когда Ку осторожно направил его на его место. Маленькие каменные колонны начали вращаться.
– Конечно!
– И чтобы Реджу Башмаку устроили достойные похороны!
– Обязательно!
– Не слишком глубоко. Через несколько часов он захочет оттуда выбраться!
Ку подтолкнул его в последний раз.
– До встречи, командор!
Время вернулось назад.
Нед смотрел на него.
– Что сейчас произошло, сержант? Вы смазались.
– Время есть лишь на один вопрос, Нед, – сказал Ваймс, подавляя тошноту. – А теперь, давай покажем Капкансу, где проходит черта, а? Давай покончим с этим…
Они пошли в атаку, остальные бросились следом за ними.
Ваймс видел все как будто в замедленном темпе. Некоторые из людей Карцера побежали при виде их, другие поспешно хватали оружие, а Карцер стоял там и ухмылялся. Ваймс бросился к нему, уворачиваясь и отмахиваясь от ударов.
Выражение лица человека изменилось при виде Ваймса. Ваймс ускорил темп, делая выпады плечом вперед и отбрасывая остальных. Карцер поднял меч и встал в стойку, но для изящного фехтования места не осталось, и Ваймс набросился словно бык, выбив меч и схватив Карцера за горло.
– Попался, дружок! – крикнул он. А потом все завертелось.
Позже, он думал, что должно было быть что‑то большее. Полет сквозь голубые туннели, или вспышки молний, или же солнце, мечущееся по небу. Даже листочки, отрывающиеся от календаря и уносящиеся прочь, были бы хоть как‑то к месту.
Но была лишь чернота глубочайшего сна, за которой последовала боль, когда он ударился об пол.
Ваймс почувствовал, как чьи‑то руки подняли его на ноги. Он отмахнулся от них, как только встал прямо, и сфокусировал затуманенный взгляд на лице капитана Моркоу.
– Как хорошо снова видеть вас, сэр. О, боги…
– Я в порядке, – рявкнул Ваймс. Горло, казалось, было набито песком. – Где Карцер?
– У вас ужасный шрам на…
– Неужели? Я поражен, – прорычал Ваймс. – Итак, где, черт подери, Карцер?
– Мы не знаем, сэр. Вы просто появились в воздухе и упали на пол. И вас окружал синий свет, сэр!
– А, – пробормотал Ваймс. – Что ж, он где‑то здесь. Может, где‑то поблизости.
– Так точно, сэр, я прикажу людям…
– Нет, – сказал Ваймс. – Он затаится. В любом случае, куда ему идти?
Он не был уверен в своих ногах. Они, казалось, принадлежали кому‑то с очень плохим чувством равновесия.
– Как долго меня… не было? – спросил он. Думминг Тупс вышел вперед.
– Около получаса, ваша светлость. Э, мы, э, предположили, что произошло временное нарушение, которое, вкупе с ударом молнии и резонансом волнового континуума Библиотеки, вызвало пространственно‑временной разрыв…
– Да, было что‑то вроде этого, – поспешно ответил Ваймс. – Вы сказали, полчаса?
– А вам казалось, что больше? – спросил Тупс, вынимая блокнот.
– Немного, – признался Ваймс. – Так, у кого‑нибудь есть пара подштанников…
Я вижу твой дом отсюда…
Это был Карцер. И ему нравилось заставлять вас дергаться, используя ваше же воображение.
А Ваймс спросил: куда ему идти?
– Капитан, я хочу, чтобы вы и каждый свободный человек, каждый чертов человек, сейчас же были у моего дома, ясно, – произнес он. – Просто сделай это. Немедленно. – Он повернулся к Чудакулли. – Аркканцлер, вы можете доставить меня туда быстрее?
– Страже необходима магическая помощь? – переспросил пораженный аркканцлер.
– Прошу, – кивнул Ваймс.
– Разумеется, но вы понимаете, что на вас нет…
Ваймс сдался. Людям вечно нужны объяснения. Он побежал, не обращая внимания на свои желейные ноги, выскочил из восьмиграника и бросился через лужайки, пока не добрался до Размерного моста Университета, где пронесся мимо Шнобби и Колона, которых растормошили бегущие за ним стражники.
На другой стороне моста был раскинут сад, известный как Услада Волшебника. Ваймс мчался по нему, ветви хлестали по его голым ногам, а потом он выбрался на старую тропинку, и грязь брызгала на кровь. Потом вправо и влево, мимо пораженных этим зрелищем прохожих, а потом под его ногами оказались кошачьеглавые булыжники Лепешечной улицы, и он нашел в себе силы ускориться еще чуть‑чуть. Он не останавливался, пока не добрался до посыпанной гравием дорожки, и практически рухнул на дверь, повиснув на звонке.
Послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась.
– Если ты не Вилликинс, – прорычал Ваймс, фокусируя взгляд, – то будут большие неприятности!
– Ваша светлость! Что с вами произошло? – воскликнул дворецкий, втягивая его в холл.
– Ничего! Просто тихо и спокойно принеси мне чистую униформу, и не говори Сибилле…
Он все понял по тому, как изменилось лицо дворецкого.
– Что с Сибиллой?
Вилликинс отпрянул. Даже медведь бы отпрянул.
– Не поднимайтесь туда, сэр! Миссис Контент говорит, что делает все возможное, но, может, нам… стоит послать за врачами, сэр.
– Для родов?
Вилликинс опустил взгляд. После двадцати лет бесстрастной работы дворецким его трясло. Никто не заслуживает противостояния Сэму Ваймсу в подобное время.
– Простите, сэр…
– Нет! – рявкнул Ваймс. – Не надо врачей. Я знаю врача! А он знает все о… обо всем этом! Он лучший!
Он выбежал вон как раз вовремя, чтобы увидеть, как на лужайку приземляется помело, управляемое самим аркканцлером.
– Я подумал, мне лучше все же быть здесь, – сказал Чудакулли. – Я могу чем‑нибудь…
Ваймс уселся на древко прежде, чем волшебник успел слезть.
– Отвезите меня на Мерцающую улицу. Вы можете это? – произнес он. – Это… важно!
– Держитесь, ваша светлость! – бросил Чудакулли, и желудок Ваймса рухнул в пятки, когда помело поднялось по вертикали. Про себя он сделал маленькую заметку повысить Багги Свирса и купить ему того сарыча, которого он так давно хотел. Тому, кто готов ежедневно проделывать подобное на благо города, невозможно платить сверх меры.
– Посмотрите в моем левом кармане, – сказал Чудакулли, когда они уже летели. – Полагаю, там есть кое‑что, что принадлежит вам.
Нервно, побаиваясь того, что может оказаться в кармане волшебника, Ваймс вытащил букетик бумажных цветов, веревку с флагами всех стран… и серебряный портсигар.
– Упал на голову казначея, – произнес аркканцлер, огибая чайку. – Надеюсь, он не пострадал.
– Все… в порядке, – ответил Ваймс. – Благодарю. Э… я положу его обратно, хорошо? Сейчас у меня как‑то нет карманов.
Он вернулся, подумал Ваймс. Мы дома.
– И инкрустированные доспехи приземлились на здание Факультета Высокоэнергетической Магии, – продолжал Чудакулли, – и я рад сообщить, что они…
– Очень сильно погнулись? – спросил Ваймс. Чудакулли колебался. Он догадывался о мнении Ваймса о позолоте.
– Совершенно, ваша светлость. Абсолютно погнуты из‑за, полагаю, квантового чего‑то там, – сказал он.
Ваймс дрожал. Он все еще был голым. Даже ненавистная официальная униформа пригодилась бы здесь. Но, так или иначе, теперь это уже не имело значения. Позолота, и перья, и значки, и холод… были гораздо более важные вещи, и всегда будут.
Он спрыгнул с помела прежде, чем оно остановилось, споткнулся о порог и рухнул на дверь доктора Лоуни, дубася в нее кулаками.
Через некоторое время она приоткрылась, и знакомый голос, лишь слегка изменившийся с возрастом, спросил:
– Да?
Ваймс распахнул дверь.
– Посмотрите на меня, доктор Лоуни, – сказал он.
Лоуни уставился на него.
– Киль? – спросил он. В одной его руке был самый большой в мире шприц.
– Невозможно. Они похоронили Джона Киля. Вы же знаете, – произнес Ваймс. Он увидел огромный инструмент в руке человека. – Что, черт возьми, вы собирались с этим делать?
– Вообще‑то, полить жиром индейку. Послушайте, кто вы такой, потому что вы выглядите точно как…
– Берите все свои акушерские принадлежности и идите со мной, – сказал Ваймс. – Все те забавные штуковины, которые по вашим словам так хорошо действуют. Берите все. Сейчас же. И я сделаю вас самым богатым врачом из когда‑либо живших, – произнес Ваймс, человек, на котором не было ничего кроме крови и грязи.
Лоуни слабо махнул в сторону кухни.
– Мне только надо вытащить индейку…
– Забейте на индейку!
– Я уже…
– Пошли!
Помело с тремя мужчинами летело с трудом, но это все же было быстрее, чем идти пешком, а Ваймс и так знал, что ни на что большее он не способен. Он уже растратил все силы, когда добрался до дома в первый раз. Теперь же даже стоять прямо было тестом на выносливость. Либо на помеле, либо ползком.
Оно медленно спустилось с неба и неровно приземлилось на лужайку.
– Дама наверху, большая спальня налево, – говорил Ваймс, слегка подталкивая доктора. – Там акушерка, совершенно без понятия. Все деньги, которые пожелаете. Идите.
Лоуни поспешил прочь. Ваймс с помощью Чудакулли последовал за ним гораздо более натянутой походкой, но, когда они добрались до двери, доктор медленно вышел спиной вперед. А потом стало ясно, что причиной тому был огромный арбалет Детрита, упершийся в его нос.
Когда Ваймс заговорил, его голос звучал приглушенно, потому как сам он лежал на земле.
– Убери арбалет, сержант, – приказал он.
– Он вбежал, мистер Ваймс, – пророкотал Детрит.
– Это потому, что он доктор, сержант. Пусти его наверх. Это приказ, благодарю.
– Так точно, мистер Ваймс, – произнес Детрит, неохотно отступая в сторону и убирая арбалет. При этом тот выстрелил.
Когда гул затих, Ваймс поднялся с земли и осмотрелся кругом. Ему вообще‑то не особо нравился кустарник. Так даже лучше. Не осталось ничего, кроме нескольких стволов, на которых с одной стороны не было коры. Кое‑где горели маленькие огоньки.
– Э, простите, мистер Ваймс, – сказал тролль.
– Что я говорил тебе о Господине Предохранителе? – слабо спросил Ваймс.
– Если Господин Предохранитель Снят, то Господин Арбалет Тебе Не Друг, – продекламировал Детрит, отдавая честь. – Простите, сэр, но мы все счас напряжены.
– Уж я‑то точно, – произнес Чудакулли, поднимаясь с земли и выбирая из бороды веточки. – Теперь я не смогу нормально ходить до конца дня. Сержант, давай‑ка поднимем доктора, приведем его в чувство и проводим наверх.
Все, что было дальше, казалось Ваймсу сном наяву. Он точно призрак ходил по своему дому, полному стражников. Никто не хотел быть в другом месте.
Он побрился, очень медленно, концентрируясь на каждом движении. Он едва воспринимал голоса, которые слышал сквозь розовые облака в своей голове.
– … он сказал, что их нужно прокипятить, все эти ужасные вещицы! Зачем спрашивается, чтобы помягче стали?
– … сегодня на дежурстве тролли и гномы, перекрыты все окна и двери и я хочу сказать, на самом деле перекрыты…
– … стоит прямо передо мной и говорит, черт, прокипятите их двадцать минут! Как будто бы это капуста…
– … а теперь он просит немного бренди…
– … миссис Контент вылетела оттуда, и он сказал больше не впускать ее…
– … Игорь пришел и предложил помощь, а Лоуни только взглянул на него и сказал, только если его прокипятят двадцать минут…
– … лечитель сифилиса, уж если говорить начистоту…
– … старина Камнелиц его золотом осыплет, если все выйдет хорошо…
– … да, а если нет?
Ваймс оделся в свою уличную униформу, двигаясь медленно и направляя каждую конечность на свое место. Он расчесал волосы. Он спустился в зал. Он сел в неудобное кресло и положил шлем на колени, а вокруг носились призраки живых и мертвых.
Обычно – всегда – какая‑то частичка Ваймса следила за всеми остальными частицами, потому что в душе он был полицейским. Теперь ее не было. Она была здесь, со всем остальным, смотрела в никуда и ждала.
– … кто‑нибудь, принесите еще полотенец…
– … теперь он просит много бренди!
– … он хочет видеть мистера Ваймса!
Рассудок Ваймса вспыхнул, подожженный фитильком мысли, тлевшим на самой границе подсознания. Он поднялся наверх, держа шлем в руке, точно человек, готовый выслушать приговор. Он постучал в дверь.
Лоуни открыл. В его руке был стакан с бренди, он улыбнулся и отступил в сторону.
Сибилла сидела. Сквозь пелену изнеможения он увидел, что она держит что‑то, завернутое в шаль.
– Его зовут Сэм, Сэм, – сказала она. – И не спорь.
Взошло солнце.
– Я научу его ходить! – просиял Ваймс. – Я отлично учу ходить! – И он уснул прежде, чем упал на ковер.
Приятная прогулка по вечерним улочкам. Ваймс оставлял за собой след сигарного дыма, идя в Псевдополис‑Ярд, где он принял поздравления и поблагодарил людей за прекрасные цветы.
Его следующей остановкой был дом доктора Лоуни, где они некоторое время сидели и разговаривали о таких вещах как память, и насколько она может подвести, и о забывчивости, и насколько выгодной она может оказаться.
Потом вместе с доктором он пошел в свой банк. Не удивительно, что это заведение охотно открылось во внеурочный час для того, кто был Герцогом, и богатейшим человеком города, и командором Городской Стражи, и, не в последнюю очередь, был вполне готов выбить дверь. Там он выписал чек на сто тысяч долларов и передал в собственность большой угловой дом у Гусиных врат доктору Дж. Лоуни.
А потом, в одиночестве, он пошел к Мелким Богам. Законный Первенц, что бы он там ни думал, знал достаточно, чтобы не закрывать ворота на эту ночь, и он зажег лампы.
Ваймс шел по поросшему мхом гравию. В сумерках цветы сирени, казалось, сияли. Их запах висел в воздухе, точно туман.
Он прошел по траве к могиле Джона Киля и сел на надгробный камень, стараясь не задеть венки; он чувствовал, что сержант понял бы, что копу порой нужно снять вес со своих ног. Он докурил сигару и стал смотреть на закат.
Через некоторое время слева послышалось шуршание, и он заметил, как на одной из могил задвигался дерн. Из‑под земли вырвалась серая рука, ухватившаяся за лопату. Несколько кусков дерна были отброшены в сторону, и, с некоторым усилием, из могилы поднялся Редж Башмак. Он вылез уже наполовину, когда заметил Ваймса, и чуть не упал обратно.
– Уф, вы меня до смерти напугали, мистер Ваймс!
– Прости, Редж, – сказал Ваймс.
– Конечно, когда я говорю «до смерти», я имею ввиду… – мрачно начал зомби.
– Да, Редж, я тебя понял. Тихо там, да?
– Очень мирно, сэр, очень мирно. Хотя, думаю, к следующему году придется купить себе новый гроб. В эти дни их не надолго хватает.
– Думаю, не многие люди гонятся за прочностью, Редж, – сказал Ваймс.
Редж медленно засыпал землю обратно.
– Я знаю, все считают это странным, но, думаю, я им и впрямь обязан, – произнес он. – Всего лишь один день в году, но это как… солидарность.
– С погребенными массами, а? – уточнил Ваймс.
– Что, сэр?
– Я не спорю, Редж, – счастливо отозвался Ваймс. Это был идеальный момент. Даже Редж, возившийся рядом, разравнивающий землю и притаптывающий дерн, не мог испортить его.
Придет время, когда все станет ясно, говорил Подметала. Идеальный момент.
Люди, захороненные в этих могилах, умерли за что‑то. В свете заходящего солнца, под поднимающейся луной, во вкусе сигары, в тепле, приходящем от простого изнеможения, Ваймс увидел это.
История находит свой путь. Суть событий изменилась, но сущность смерти – нет. Подлая, бесчестная стычка убила их – такова засиженная мухами сноска истории, но они не были подлыми или бесчестными людьми. Они не бежали, а могли бежать с честью. Они остались, и он размышлял, казался ли им этот путь таким же ясным тогда, каким он видится сейчас ему. Они остались не потому, что хотели быть героями, но потому, что они посчитали это своей работой, и эта работа оказалась прямо перед ними…
– Я пойду тогда, сэр, – сказал Редж, поднимая лопату на плечо. Казалось, он был далеко отсюда. – Сэр?
– Да, верно. Точно, Редж. Спасибо, – пробормотал Ваймс, и в розоватом отсвете смотрел, как капрал уходит по темнеющей тропинке обратно в город.
Джон Киль, Билли Виглет, Гораций Нэнсибел, Дай Диккинс, Сесил «Мордач» Клэпмен, Нед Коатс и, технически, Редж Башмак. Наверное, в городе лишь человек двадцать знали их имена, потому что не было ни статуй, ни монументов, нигде ничего не было записано. Там должно было быть.
И он имел честь быть там дважды.
Солнце село, и ночь вступила в свои права. Она выходила из теней, где пряталась днем, и текла, и переливалась. Ему казалось, как его чувства растекаются вместе с ней, топорщась, точно усы огромной черной кошки.
За воротами кладбища шум города слегка притих, хотя Анк‑Морпорк никогда по‑настоящему не спал. Наверное, просто не осмеливался.
Теперь, в этом странном спокойствии, Ваймсу казалось, что он может слышать все, все, как тогда, в те ужасные мгновения на улице Героев, когда история пришла забрать свое. Он слышал тихие звуки остывающей стены, скольжение земли внизу, заполнявшей освобожденное Реджем пространство, слабое движение травы вокруг могил… тысячи едва уловимых звуков соединялись в богато окрашенную местную тишину. Это была песнь темноты, и в ней, где‑то на краю восприятия, был диссонанс.
Посмотрим… он оставил охрану в доме, и они были надежными людьми, он знал, что они не будут просто стоять и скучать, но останутся настороже всю ночь. Ему не нужно было объяснять, насколько это важно. Так что дом в безопасности. А в штабах стражи двойные посты…
С могилой Киля было что‑то не так. Всегда, каждый год, здесь лежало вареное яйцо, маленькая шутка истории. Но теперь, казалось, будто нет ничего, кроме кусочков скорлупки…
Когда он наклонился, чтобы рассмотреть, на его голову опустился меч.
Но зверь был готов всегда. Зверь не думал об охране и защите. Зверь вообще не думает. Но он всегда внюхивается в воздух, и всматривается в темноту, и пробует ночь на вкус, и почти перед тем, как свистнул меч, он сунул руку Ваймса в его карман.
Присев, он развернулся и ударил Карцера по коленной чашечке одной из прекраснейших вещиц госпожи Милотельн. Он услышал, как что‑то хрустнуло, вскочил и повалил Карцера на землю.
Это не было наукой. Зверя спустили с цепи, и он жаждал крови. Ваймс не часто бывал уверен, что сможет сделать этот мир лучше, но сейчас он знал наверняка. Сейчас все было предельно ясно.
А также и очень сложно. Меча не было – он упал, когда Карцер свалился на землю. Но Карцер боролся, и был таким же твердым, как и скала. А убить голыми руками человека, который не хочет умирать, очень сложно.
Ваймс сбросил латунный кастет, потому что сейчас он намеревался душить. Хотя места для этого не было. Карцер пытался воткнуть палец ему в глаз.
Они катались по могилам, борясь за преимущество. Левый глаз Ваймса налился кровью. Его ярости нужна была лишь одна секунда, и в этой самой секунде было отказано.
Он снова перекатился и выбросил в сторону руку.
И там был меч. Он перекатился снова, и еще раз, и вскочил на ноги, сжимая клинок в руке.
Карцер тоже перекатился и теперь поднялся на ноги с неплохой скоростью для человека с одним здоровым коленом. Ваймс заметил, что он оперся на один из сиреневых кустов; в темноту полетели лепестки и аромат цветов.
Раздался звук металла. На мгновение мелькнул нож. И короткий смешок, смешок Карцера, словно говорящий, эй, а это все неплохая потеха, а?
– Так и кто меня арестует? – бросил он, пока они оба хватали воздух. – Сержант Киль или командор Ваймс?
– А кто сказал, что тебя арестуют? – спросил Ваймс, пытаясь наполнить свои легкие. – Я отражаю нападение, Карцер.
– О, так и было, мистер Ваймс, – ответила тень. – Только теперь я стою перед тобой. – Металл звякнул о гравий. – И я больше не вооружен, хаха. Бросил свое последнее оружие. Нельзя убивать безоружного человека, мистер Ваймс. Теперь тебе придется арестовать меня. Тащи меня к Ветинари. Дай мне сказать пару словечек, хаха. Ты не можешь убить меня, я просто стою здесь.
– Никто не желает слушать, что ты хочешь сказать, Карцер.
– Тогда тебе лучше убить меня, мистер Ваймс. У меня нет оружия. Я не могу сбежать.
– У тебя всегда есть еще один нож, Карцер, – бросил Ваймс, перекрикивая рев зверя.
– Не в этот раз, мистер Ваймс. Давай же, мистер Ваймс. Нельзя винить человека за попытку, а? Человеку стоит дать шанс показать себя, так? Никаких тревог?
И в этом был весь Карцер. Никаких тревог. Показать себя. Нельзя винить человека за попытку.
Невинные слова становились грязными в его устах.
Ваймс сделал шаг ближе.
– У тебя такой отличный дом, мистер Ваймс. Я к тому, а что есть у меня?
И он был убедителен. Он мог одурачить всех. Можно было даже практически забыть все те трупы.
Ваймс бросил взгляд вниз.
– Упс, прости, – произнес Карцер. – Я прошел по твоей могиле. Без обид, а?
Ваймс ничего не сказал. Зверь выл. Он хотел заткнуть этот рот.
– Ты не убьешь меня, мистер Ваймс. Не ты. Только не с этим твоим значком. Это не твой метод, мистер Ваймс.
Не глядя, Ваймс поднял руку и сорвал значок.
– А, ну, я знаю, ты хочешь меня припугнуть, мистер Ваймс, и многие бы сказали, что у тебя есть право. Смотри, вот что я сделаю, я выброшу другой нож, хаха, ты же знал, что у меня есть еще один, так?
Этот голос. Он мог заставить тебя думать, что все, что ты знал, было неверным.
– Ладно, ладно, вижу, ты расстроен, хаха, вполне честно, и ты знаешь, что у меня есть и третий нож, ну, теперь я его бросаю, вот.
Ваймс теперь стоял в паре шагов.
– Вот и все, мистер Ваймс. Больше никаких ножей. Я не могу сбежать. Я сдаюсь. Никаких трюков в этот раз, ладно? Просто арестуй меня. Ради старых времен?
Внутри Ваймса взвыл зверь. Он ревел, что никто не будет винить его за то, что он лишит палача десяти долларов и дармового завтрака. Да, и можно сказать, что сейчас быстрый удар стал бы милосердием, потому что любой палач знает, что есть либо легкий путь, либо тяжелый, а в стране не было ни одного палача, который бы позволил кому‑то вроде Карцера уйти легким путем. Боги знали, он это заслужил…
… но юный Сэм смотрел на него сквозь тридцать лет…
Когда ломаемся мы, ломается все. Именно так все и работает. Ты можешь согнуть, а если сильно накалить, то можно согнуть в кольцо, но сломать нельзя. Если ломаешь это, ломается все до тех пор, пока не остается ничего целого. Это начинается здесь и сейчас.
Он опустил меч.
Карцер поднял взгляд, усмехнулся и сказал:
– Не особенно вкусно, так ведь, яйцо без соли…
Ваймс почувствовал, как его рука начала двигаться сама по себе…
И остановилась. Алая ярость застыла.
Везде вокруг него был зверь. Вот что он такое. Зверь. Полезный, но все равно зверь. Его можно держать на цепи, и заставлять плясать и жонглировать мячами. Он не думает. Он туп. То, чем являешься ты, то, что ты есть, это не зверь.
Ты не должен делать то, чего хочет он. Иначе Карцер выиграет.
Он бросил меч.
Карцер уставился на него, внезапно засиявшая улыбка Ваймса беспокоила гораздо больше, нежели вспышка его ярости. В его руке блеснул металл. Но Ваймс уже был на нем, схватил его руку и бил ею снова и снова о надгробный камень Джона Киля, пока четвертый нож не выпал из кровоточащих пальцев. Он рывком поставил человека на ноги, держа обе его руки за спиной, и с силой прижал к камню.
– Видишь небо, Карцер? – сказал он прямо ему в ухо. – Это закат, так‑то. Это звезды. И завтра они засияют моему парнишке Сэму еще ярче, потому как они не будут светить тебе, Карцер, ибо еще до того, как роса сойдет с листьев, я притащу тебя к Ветинари, и там будут свидетели, множество, и, может быть, даже твой адвокат, если найдется хоть один, который сможет защищать тебя с непроницаемым лицом, а потом, Карцер, тебя бросят к Тетке, одна виселица, никакого долгого ожидания, и ты сможешь станцевать фанданго на пеньковой веревке. А потом я, черт возьми, пойду домой и, может, даже съем вареное яйцо.
– Мне больно!
– Знаешь, здесь ты прав, Карцер! – Ваймс сумел взять оба запястья человека в стальную хватку и оторвал рукав своей собственной рубахи. – Я причиняю тебе боль, и все еще делаю это по правилам. – Он пару раз обмотал его запястья льняной полоской и завязал тугим узлом. – Я удостоверюсь, чтобы в твоей камере была вода, Карцер. Что ты получишь завтрак, все что пожелаешь. И что палач не допустит, чтобы ты выскользнул и позволит тебе задохнуться до смерти. Я даже проверю, чтобы петли люка были смазаны. – Он ослабил хватку. Карцер споткнулся, и Ваймс ударил его по ногам.
– Машина не сломана, Карцер. Машина ждет тебя, – говорил он, отрывая рукав от его рубашки и делая из него примитивный ремешок для лодыжек. – Город убьет тебя. Закрутятся нужные колесики. Все будет по правилам, я проверю. И потом ты не сможешь сказать, что тебе не предоставили честного суда. Не сможешь сказать вообще ничего, хаха. За этим я тоже прослежу…
Он сделал шаг назад.
– Добрый вечер, ваша светлость, – сказал лорд Ветинари. Ваймс быстро повернулся. В темноте изменилось что‑то, приняв форму человека.
Ваймс подхватил меч и всмотрелся в ночь. Тень вышла вперед, стала узнаваемой.
– Как долго вы там были? – спросил он.
– Ну… совсем немного, – ответил патриций. – Как и вы, я предпочитаю приходить сюда в одиночестве и… размышлять.
– Вы вели себя очень тихо! – обвиняющее заявил Ваймс.
– Это преступление, ваша светлость?
– И вы слышали…?
– Очень аккуратный арест, – произнес Ветинари. – Поздравляю вас, ваша светлость.
Ваймс посмотрел на незапятнанный кровью меч.
– Полагаю, что так, – сказал он, на время сбитый с толку.
– Я имел ввиду, с рождением вашего сына.
– А… да. О. Конечно. Да. Ну… благодарю вас.
– Здоровый парнишка, насколько мне известно.
– Мы были бы так же счастливы, если бы это была дочь, – слабо ответил Ваймс.
– Разумеется. В конце концов, сейчас настали новые времена. О, вижу, вы уронили свой значок.
Ваймс посмотрел на высокую траву.
– Вернусь за ним утром, – сказал он. – Но это, – он поднял стонущего Карцера и, крякнув, взвалил на плечо, – отправится в Псевдополис‑Ярд прямо сейчас.
Они медленно шли по дорожке, оставляя аромат сирени за собой. Впереди ждал каждодневный смрад города.
– Знаете, – через некоторое время заговорил лорд Ветинари, – мне часто приходило в голову, что эти люди заслуживают какого‑нибудь мемориала.
– Вот как? – уклончиво спросил Ваймс. Его сердце все еще колотилось. – Может, на одной из главных площадей города?
– Да, было бы неплохо.
– Может, барельеф из бронзы? – саркастически предположил Ваймс. – Все семеро поднимают флаг, да?
– Бронза, да, – кивнул Ветинари.
– Правда? И какой‑нибудь воодушевляющий девиз?
– Да, вполне. Что‑нибудь вроде «Они Сделали То, Что Должны Были Сделать»?
– Нет, – сказал Ваймс, останавливаясь под лампой у входа в склеп. – Как вы смеете? Как вы смеете! В это время! В этом месте! Они делали то, чего не должны были делать, и они умерли, и вы ничего не можете им дать. Вы понимаете? Они боролись за отверженных, они сражались друг за друга, и их предали. Таких людей всегда предают. Что хорошего будет от статуи? Она лишь внушит новым идиотам, что они станут героями. Они бы этого не хотели. Просто оставьте их. Навечно.
Они шли в тяжелой тишине, а потом Ветинари заговорил, будто бы и не было этой вспышки:
– К счастью, случилось так, что новый дьякон храма вдруг услышал призыв.
– Какой еще призыв? – спросил Ваймс, его сердце все еще мчалось куда‑то.
– Я не особо разбираюсь в религиозных делах, но, похоже, он преисполнился огромным желанием преподнести слово божие невежественным язычникам, – ответил Ветинари.
– Где?
– Я предложил Тин Линг.
– Но это же на другом краю света!
– Ну, слово божие не может быть преподнесено слишком далеко, сержант.
– Ну, по крайней мере, это…
Ваймс остановился у ворот. Над ними мерцала еще одна лампа. Он бросил Карцера на землю.
– Вы знали? Вы, черт возьми, все знали, ведь так?
– Не далее как, ну, секунду назад, – ответил Ветинари. – Как один человек другого, командор, я должен спросить вас: вы когда‑нибудь задумывались, почему я ношу сирень?
– Да. Я думал, – произнес Ваймс.
– Но никогда не спрашивали.
– Нет. Не спрашивал, – коротко ответил Ваймс. – Это цветок. Любой может носить цветок.
– В это время? В этом месте?
– Тогда объясните.
– Что ж, я помню тот день, когда меня послали со срочным делом, – проговорил Ветинари. – Я должен был спасти человека. Не самое обычное поручения для Убийцы, хотя, вообще‑то, я однажды уже спас его. – Он многозначительно посмотрел на Ваймса.
– Это вы застрелили человека с арбалетом? – спросил Ваймс.
– Верная догадка, командор! Да. Я должен был приглядывать за… уникальной личностью. Но тогда время было против меня. Улицы были перекрыты. Везде хаос и смятение, а я ведь даже не знал, где искать его. В конце концов, я залез на крыши. И хотя я, наконец, и добрался до Цепной улицы, там были беспорядки иного рода.
– Расскажите, что вы видели, – потребовал Ваймс.
– Я увидел, как человек по имени Карцер… исчез. И я видел, как человек по имени Джон Киль погиб. По крайней мере, я видел его мертвым.
– В самом деле.
– Я присоединился к битве. Я забрал цветок сирени у упавшего человека и, должен сказать, держал его в зубах. Хотелось бы верить, что я внес хоть какой‑то перевес; я определенно убил четверых, хотя и не особо горжусь этим. Они были просто головорезами. Никаких особых навыков. Кроме того, их предводитель, похоже, сбежал, и весь их моральный дух исчез вместе с ним. Люди с сиренью, должен сказать, дрались, точно тигры. Не особенно искусно, должен признать, но когда они увидели, что их командир мертв, они порвали противников на кусочки. Поразительно.
– А затем, после всего я посмотрел на Джона Киля. Это был Джон Киль. Какие в этом могли быть сомнения? Разумеется, он был в крови. Кровь там была повсюду. Мне показалось, что его раны были несколько староваты. А смерть, как мы знаем, меняет людей. Да, я помню, как удивился: неужели настолько сильно? Так что я оставил это до времени, как половину загадки, а сегодня… сержант… мы узнали и вторую половину. Просто удивительно, не так ли, насколько похожи могут быть люди? Подозреваю, даже ваш сержант Колон так и не понял. В конце концов, он ведь видел, и как погиб Киль, и как вы взрослели…
– И к чему вы ведете? – спросил Ваймс.
– Ни к чему, командор. Что я могу доказать? И до чего доведут доказательства?
– Тогда я ничего не скажу.
– Не могу представить, что бы вы могли сказать, – произнес Ветинари. – Нет. Я согласен. Давайте оставим мертвецов в покое. Но для вас, командор, как скромный дар в честь рождения вашего сына…
– Мне ничего не нужно, – быстро возразил Ваймс. – Вы не можете продвинуть меня дальше. Вам больше нечем подкупить меня. У меня и так есть больше, чем я заслуживаю. Стража работает. Нам даже не нужна новая чертова доска для дротиков…
– В память о погибшем Джоне Киле… – начал Ветинари.
– Я предупреждаю вас…
– … я могу вернуть вам штаб на улице Паточной Шахты.
Лишь тонкое попискивание летучих мышей, охотящихся вокруг тополей, нарушали последовавшую тишину.
Потом Ваймс пробормотал:
– Дракон спалил его несколько лет назад. Теперь в подвалах живут какие‑то гномы.
– Да, командор. Но гномы… ну, гномы так открыто смотрят на деньги. Чем больше денег предложит город, тем меньше там останется гномов. Конюшни все еще целы, как и старая шахтенная башня. Крепкие каменные стены. Все можно восстановить, командор. В память о Джоне Киле, человеке, который за несколько коротких дней изменил жизни многих и, возможно, сохранил некий рассудок в безумном мире. Что ж, через несколько месяцев вы сможете зажечь лампу над дверью.
И снова был слышен лишь писк летучих мышей.
Возможно, нам удастся даже запах вернуть, подумал Ваймс. Может, в крыше уборной сделать люк, который будет открываться, если стукнуть по нему. Может, они смогут учить новых копов старым трюкам…
– Место нам пригодится, это верно, – с некоторым усилием признал он.
– Вижу, вам это уже нравится, – сказал Ветинари. – И если бы вы зашли завтра в мой кабинет, мы могли бы уладить…
– Завтра суд, – резко перебил Ваймс.
– Ах, да. Разумеется. И он будет честным, – кивнул патриций.
– Уж надеюсь, – отозвался Ваймс. – В конце концов, я хочу, чтобы этого ублюдка повесили.
– Что ж, тогда, – проговорил Ветинари, – потом мы могли бы…
– Потом я проведу некоторое время со своей семьей, – сказал Ваймс.
– Хорошо! Отлично сказано, – без малейшей заминки произнес Ветинари. – Вы, должен заметить, обладаете впечатляющим даром оратора. – И Ваймс услышал мягкое предупреждение, когда он добавил: – В это время, командор, и в этом месте.
– Я караульный пристав, – отозвался Ваймс. – Здесь и сейчас.
Он взял Карцера за отворот рубашки и потащил навстречу к правосудию.
Возвращаясь к Лепешечной улице, в темноте ночи, Ваймс шел по аллее за Глиняным переулком и остановился, поняв, что он оказался на полпути между ломбардом и магазином старьевщика, а значит, и позади храма.
Он бросил окурок сигары через забор. И услышал, как тот упал на гравий, который слегка шевельнулся.
А потом он пошел домой. И мир повернулся навстречу к утру.